ВОЛК И АМАЗОНКА

Элизабет Как только Дитрих провалился в сон на диване прямо в эсэсовском мундире, я тихо вышла из гостиной чтобы унести посуду. А когда вернулась, заметила как мужчина перевернулся во сне и выпавшие фотографии на полу около него. Поморщившись, на цыпочках подкралась к нему и подняла их. На одной из них была изображена симпатичная молодая девушка в красивом платье и шляпке с вуалью. На обороте было написано "Дитриху на память. С любовью. Элизабет", а на второй так же она, но уже повешенная на дереве. "Так вот она его возлюбленная, Элиза... Прям как меня..." - думала я, глядя на эти фотографии. Дитрих Я же провалился, как в чёрную пропасть, в беспокойный сон. Фрагменты прошлого тесно переплелись в нём с какими-то фантасмагориями. ... Апрель 1939, столица Моравии, недавно вошедшей в состав Рейха, город Брюн. Приближается День рождения Фюрера, 20-е число. Мне нужно купить цветы, чтобы украсить торжественный зал в замке князя Конрада, где разместили нашу Зондеркоманду. Я и ещё двое эсэсовцев заходим в цветочную лавку. Они разглядывают цветы, спорят, какие лучше подойдут, а я не могу оторвать свой взор от молодой продавщицы. "Элизабет", так назвала её пожилая посетительница, тоже пришедшая за цветами: у них с мужем - золотая свадьба. Девушка помогла старушке выбрать подходящую композицию цветов и повернулась ко мне. - Чего желает господин офицер? - спрашивает она на чистейшем немецком, который непривычно слышать в этой славянской стране. Я объясняю, Элизабет снова спрашивает, обворожительно улыбаясь: - А какие цветы любит Фюрер? И тут я понимаю, что, к своему стыду, сам этого не знаю. Девушка словно прочитала мои мысли и говорит: - Могу предложить гвоздики. Подходят мои товарищи. Они видят мою неловкость и смущение, но кодекс чести эсэсовца не даёт им права поднимать меня на смех или отпускать какие-то колкости в присутствии людей, не принадлежащих к нашему Ордену. Поэтому они молча ждут и наблюдают за Элизабет, которая собирает красные, белые, жёлтые гвоздики в плетёные корзинки. Мы собираемся рассчитаться и тут... Звон разбитого стекла, осколки, летящие в нашу сторону, я молниеносно бросаюсь на девушку, прикрывая её собой, она с перепугу даже не успевает закричать. Но ничего больше не происходит. Никаких выстрелов или взрывов. Это всего лишь камень, брошенный мальчишками. Но я успеваю почувствовать её дыхание и тепло её юного тела... ... Сцена меняется. Мы с Элизабет прогуливаемся в лесу, в окрестностях замка Конрада. Она рассказывает историю этого моравского князя и о событиях, связанных с рыцарским замком. А я слушаю её, меня зачаровывает её звонкий голос. Элизабет - из австрийских немцев. После распада империи Габсбургов её семья осталась в Брюне. Но теперь Моравия - протекторат Рейха. Можно назвать это возвращением домой, говорю я. Элизабет улыбается. Мне так хочется признаться ей в любви, но я не решаюсь... ... Осень того же, 1939 года. Сентябрь. Начало польской кампании. Нашу Зондеркоманду переводят в Силезию. Я на вокзале, мои товарищи грузят вещи в вагоны, занимают места, а я жду Элизабет. Ну где же она? Паровоз даёт гудок. Неужели не придёт попрощаться со мной? Я ищу её глазами среди сотен людей - пассажиров, провожающих, служащих вокзала, железнодорожников. - Дитрих, - слышу я её голос и оборачиваюсь. Девушка тяжело дышит, она спешила. - Это тебе, - она протягивает мне своё фото. - Прочтёшь в поезде... Но я не даю её договорить и крепко целую в губы, а потом бегу прочь, на ходу вскакивая в вагон. Элизабет остаётся на перроне... .. Через месяц мне прислали то страшное фото, где моя Элизабет казнена чешскими партизанами. В том же лесу, в окрестностях замка князя Конрада, где мы любили гулять вместе. Именно тогда я написал рапорт о переводе в Айнзатцкоманду. Чтобы мстить врагам Рейха, коммунистам и евреям, чтобы утолить свою жажду крови... ... Утром я проснулся от чьих-то настойчивых тумаков. Обрывки сна ещё вертелись в моём затуманенном мозгу, но, увидев Шульца, я тут же протрезвел. - - Герр гауптштурмфюрер, - говорил мой эсэсовец, - Вас срочно вызывает комендант города. Я вскочил на плохо гнущиеся ноги и оглядел себя. Оказывается, я завалился спать прямо в мундире и сейчас моя форма напоминала непроглаженное бельё из прачечной. На столе, за которым мы вчера ужинали с Элизабет, лежали мои документы, ключи и фото... "Значит, она видела", мелькнуло у меня в сознании, когда я прятал всё это во внутренний карман. Но идти в мятом обмундировании было позором для офицера СС. Нужно было срочно что-то делать. Я уже хотел дать распоряжение Шульцу, когда в комнату вошла Элиза... Элизабет Увидев Шульца и бодрого Дитриха, который уже стоял около стола, я застыла в проёме двери. Мужчины тут же обратили свое внимание на меня. Шульц усмехнулся, а герр гауптштурмфюрер немигающим взором смотрел в мою сторону. - Вы уже пробудились? - Спросила я, спустя пару минут затяжного повисшего между нами молчания. Дитрих Хотя в голове у меня гудел рой пчел, как в улье, я всё же выдавил из себя улыбку. - Фройляйн Элиза... - начал я и тут же заметил легкую ухмылку Шульца: в отличие от меня, он считал славян низшей расой, что, впрочем, не мешало ему быть хорошим, исполнительным солдатом. - Можете погладить мой костюм? - Впервые за долгое время я испытывал неловкость в общении с девушкой, которая ещё вчера готова была вонзить в меня нож. Шульц снова хмыкнул: мол, достаточно было просто приказать. Элизабет - Вы собрались на официальное мероприятие? - Я все так же не сводила своего взгляда с его серо-голубых глаз, не обращая внимания, или по крайней мере стараясь не замечать насмешки Шульца, подошла к столу. - В такое то время празднования? - Голос мой слегка дрогнул, однако был холоден, с презрительными нотками. Дитрих Мне хотелось ответить резко: "Не твоё дело", но я сдержался и лишь холодно сказал ей: - Друзья пригласили в гости. Шульц, судя по всему, готов был разразиться смехом, но эсэсовский кодекс был выше эмоций, поэтому лицо моего подчиненного, наоборот, стало ещё более серьёзным. Элизабет Хмыкнула, заметив недовольство в его голосе и в опасном блеске глаз Дитриха. "Взял бы и погладил! Нашел себе девочку на побегушках!" - Как скажите , Дитрих! - - Нарочно язвительно ответила мужчине, назвав его по имени. Дитрих Мне было не до препираний со смазливой девчонкой. Поэтому я снял с себя китель, рубашку и брюки, оставшись в трусах и майке с Имперским Орлом и двумя рунами SS, отдал одежду Элизе, а когда она ушла гладить, спросил Шульца: - Что там случилось? Зачем комендант вызывает меня к себе? - Не Вас одного, - ответил Шульц. - Командира нашей Айнзатцкоманды штурмбаннфюрера Гюнтера - тоже. Похоже, будет серьёзный разговор. Я слышал, - он перешёл на шёпот, словно девушка могла нас понять, ведь мы разговаривали по-немецки, - что в городе активизировалось большевистское подполье... Ночью на окраине была перестрелка между патрульными и неизвестными. Двое наших и четверо бандитов убиты. А ещё, - эсэсовец сунул руку в карман и достал оттуда помятый лист бумаги из ученической тетради в линейку, - на некоторых домах расклеено вот это. Я взял у него листовку и развернул её. Корявым почерком там было написано: "Смерть фашистским оккупантам!". Элизабет Пока двое немцев вели переговоры на своем родном языке, я тем временем гладила белую рубашку. Перед глазами внезапно всплыл образ Дитриха. Крепкие руки, голая грудь, слегка покрытая дорожкой темных волос, голый торс... "Красив да.. Но слишком взрослый, да ещё к тому же и немец. Однако если бы он был хотя бы ... в брюках... Он ведь в белье..! " - Думала я, продолжая гладить рубашку. " О чем я вообще думаю? Как можно запасть только лишь на его глаза и голый торс!? Как?" Закончив гладить рубашку перешла к брюкам и пиджаку. От подобных мыслей, на губах появилась лёгкая играющая улыбка. " А если бы было другое время? Выйти бы замуж за немца, жить в красивом доме, ходить в платьях и бриллиантах. " Сама же я не могла понять, почему вдруг стала думать о Дитрихе и после глажки вновь вошла в гостиную. Шульца уже не было, а он стоял у окна. Не говоря не слова, я засмотрелась на его крепкую спину, на то как играют мышцы, когда мужчина опёрся руками о раму окна. А потом...а потом он обернулся и наши взгляды вновь встретились... Дитрих Я услышал шаги девушки. Её появление вывело меня из тяжёлых раздумий и я оглянулся. Элиза стояла совсем рядом, всего в каких-нибудь пару метрах от меня и держала мой выглаженный мундир. Я засмотрелся на это юное создание. После гибели моей Элизабет в теперь уже далёкой Моравии, я решил для себя, что любовь - это не для меня, что долг перед Фюрером, Рейхом и Арийской Расой - выше всяких чувств. Расправы с врагами, массовые казни коммунистов и евреев, в которых наша команда карателей СС принимала непосредственное участие, немного заглушили боль утраты и частично утолили мою жажду мести. Появление в моей жизни второй Элизабет, Элизы снова пробудило в моём огрубевшем сердце нечто такое, с чем я никак не мог справиться, как ни старался. - Danke, - произнёс я сначала по-немецки, а потом повторил по-русски: - Благодарю, фройляйн Элиза. Элизабет Молча кивнув Дитриху в ответ, я уже направилась в комнату, как почувствовала мужскую хватку на своей руке. Обернувшись, я едва не вскрикнула от того на сколько близко мы находились к друг другу. - Что... Что-нибудь ещё? - Голос мой предательски дрогнул, а глаза заблестели от подступающих слез. Дитрих - Нет, ничего, - ответил я, но девичью руку всё же не отпускал. - Просто хотел сказать... - Нужные слова чужого языка с трудом складывались в предложения. - Ты очень красивая девушка. И мне будет приятно, если ты накроешь на стол, когда я вернусь... от друзей. Продукты принесёт тебе Мюллер. Скажешь, что это мой приказ. Элиза удивлённо вскинула брови. Видимо, она решила, что "в гости к друзьям" я иду на какую-то пьянку или банкет. Элизабет - Не льстите мне в комплиментах ради того, чтобы я для вас готовила. - Ответила я, заглядывая в глубину его глаз и вырвав буквально руку с мужской хватки. - Я понимаю, что пока в ваших намерениях нет ничего плохого, однако это не означает что я стану вам и вашим людям доверять. "Лучше бы вы не вернулись оттуда". Мои глаза зло сверкнули в лучах утреннего солнца и я тут же поспешила удалиться из гостиной. Дитрих Слова Элизы хлестнули меня, как пощёчина. Вероятно, кому-то другому я бы не простил подобной дерзости. С другой стороны, это подтверждало слова одного из наших преподавателей в Школе СС, что славяне - это варвары, что даже лучших представителей их племени нужно держать в ежовых рукавицах и что наше доброе к ним отношение они воспринимают, как признак слабости. Ну ладно. Буду с ней по-строже, решил я, одеваясь. На улице меня уже ждал служебный "Мерседес" чёрного цвета, внутри которого уже сидел Шульц, сопровождавший меня. На сиденье рядом с водителем я увидел незнакомого человека в сером гражданском костюме. Когда автомобиль тронулся, я тихо спросил Шульца: - Кто это? - но мой подчиненный только пожал плечами. Городская комендатура расположилась в здании бывшем здании горкома ВКП(б). Внутри всё было очищено от коммунистической символики, на заднем дворе валялись обломки памятника Ленину - вождю большевиком, которые ещё не успели убрать. Когда мы поднимались на второй этаж, я обратил внимание на молодого человека в военных брюках и спортивной футболке, который метал ножи в прикрепленный к дереву портрет Сталина. "Сын коменданта, - узнал я его. - Будущее и надежда Рейха. Приехал вместе с отцом покорять дикий Восток...". Человек в гражданском шёл впереди нас. Он же первым открыл дверь кабинета. - Хайль Гитлер! - мы одновременно вскинули руки в "римском салюте". Комендант ответил нам тем же и предложил сесть за длинный стол, покрытый бордовой бархатной скатертью с жёлтой бахромой, видимо, оставшейся от прежних хозяев этого здания. Нашего командира, штурмбаннфюрера Гюнтера, ещё не было, но я знал: шеф обязательно придёт. Тем временем комендант представил нам незнакомца в сером костюме: - Это господин Вышемирский, преподаватель химии местного университета. Он любезно согласился сотрудничать с нами и у него есть интересное предложение... - Предложение? - переспросил я. - К нам, СС? - Именно, к вам, дорогой герр Дитрих. Я ничего не понимал. Какое может быть предложение у преподавателя-химика к нам, Чёрному Ордену, тем более - к Айнзатцкоманде? - Хайль Гитлер! - прозвучал с порога громкий, как у оперного певца, голос Гюнтера. Мы вскочили со своих мест и ответили ему. Комендант предложил ему место рядом с собой, на высоком стуле с выгнутой спинкой. Штурмбаннфюрер уселся в него и внимательно осмотрел присутствующих. Комендант взял слово, представил нам господина Вышемирского, как учёного-экспериментатора (данное уточнение совсем мне не понравилось), а потом предложил высказаться гостю. Вышемирский хорошо владел немецким, хоть и говорил с акцентом. Суть его предложения показалась дикой даже для меня. Сводилось оно к тому, чтобы испытать на задержанных во время облав людях его новое изобретение - ядовитый газ, который потом можно будет использовать в боевых условиях. На мой вопрос: не повредит ли этот газ немецким солдатам, которые будут его использовать, профессор химии заверил нас, что на военных складах, брошенных Красной Армией, полно костюмов химической защиты и противогазов. - Вы же знаете, - обратился ко мне Вышемирский, - что Сталин готовился напасть на Германию? У нас даже школьники и студенты тренировались надевать противогазы и обучались военному делу. - А Вы, случайно, не предлагали своё изобретение большевикам? - вдруг спросил Гюнтер. Вышемирский умолк, видимо, обдумывая ответ, а потом сказал: - Было дело. НКВД успело даже испытать его на заключённых местной тюрьмы. Но потом партийное руководство города сочло это оружие слишком трудоёмким в изготовлении и неудобным в использовании, хотя у нас до войны был свой химический завод... - Мы уже занялись его восстановлением, - вставил слово комендант. - - Если коммунисты отказались от вашего чудо-оружия, почему Вы решили, что нам оно подойдёт? - снова спросил Гюнтер. - Потому, что вы, немцы, умнее их, - ответил Вышемирский. В конце концов, именно моему отряду СС было поручено подготовить всё необходимое для испытания ядовитых химикатов на беззащитных людях. Потом мы обсуждали вопросы ликвидации большевистского подполья, о котором уже рассказывал Шульц, но тут наш командир был непреклонен: пусть этим занимается Гестапо, а у нас и своих дел - по горло. После совещания у коменданта нас ждала "грязная работа" - в прямом и переносном смысле слова: ликвидация цыганского табора за городом. Я с детства не любил этих смуглолицых, вечно грязных, оборванных и вонючих, попрошаек, воров и гадалок, которыми везде кишело, как вредоносными насекомыми. Вот и сегодня нам предстояло уничтожить подобное кубло этих человекоподобных тараканов, которые самим своим видом не заслуживали того, чтобы называться людьми. Мы приехали к месту карательной акции на нескольких грузовиках, я, вместе с нашим командиром Гюнтером и моим верным помощником Шульцем, ехали в служебном чёрном "Мерседесе". Сама акция длилась недолго. Сперва мы реквизировали табун цыганских лошадей - в пользу Вермахта, потом принялись заталкивать в грузовики самих унтерменшей. Тех, кто сопротивлялся или пытался сбежать, убивали на месте. Цыганского барона - толстого бородатого старика в широкополой шляпе - решено было доставить живым, для допроса, но внезапно, выйдя из своего шатра, он начал стрелять из двуствольного охотничьего ружья, ранив двоих наших солдат. У одного из эсэсовцев не выдержали нервы и он выпустил струю пламени из своего огнемёта, превратив предводителя цыганского племени в живой, кричащий факел. На остальных цыган это возымело действие и они безропотно залезали в кузовы грузовиков. Их решено было использовать в качестве подопытных мышей, вместе с ранее захваченными в городе заложниками, для чудовищного эксперимента профессора Вышемирского. На цыганское имущество никто из нас не соблазнился: штурмбаннфюрер Гюнтер предупредил нас, что их вещи могут быть заражены какими-то болезнями. Когда зачистка табора была завершена, за дело взялись огнемётчики, скурпулёзно сжигавшие грязные шатры и кибитки. Какая-то женщина в грузовике истошно завопила: в одном из шатров остался её ребёнок, но было уже поздно. Табор полыхал со всех сторон, заволакивая небо столбом чёрного дыма. Мы отвезли цыган на территорию одной бывших продовольственных баз, где и разместили всё это кодло в длинном складском помещении, сохранившем запах плесени и гнилых овощей. Вечером я вернулся в квартиру, где теперь обитала Элиза, в ужасном настроении. Одно дело - убивать врагов Рейха, евреев и коммунистов, совсем другое - совершенно случайных людей, схваченных прямо на улице, вся вина которых, что они оказались не в том месте и не в то время. В моё понимание Рыцарства это никак не вписывалось! Отвратительнее всего, было то, что инициатор "эксперимента" - тоже русский, явно сумасшедший учёный, для которого жизнь его соплеменников ничего не стоит и их можно использовать в качестве подопытных мышей. Когда я вошёл в комнату, Элиза за столом была не одна. Рядом с ней сидел Мюллер и какой-то молодой человек в форме полицая: чёрная куртка с серым воротником и серыми манжетами, белая повязка на рукаве, белая рубашка с чёрным галстуком. Когда я вступил в СС, у нас тоже была такая униформа, увенчанная чёрным кепи со знаком Мёртвой Головы и Имперским Орлом, но потом Рейхсфюрер Гиммлер ввёл новый фасон, а старое обмундирование осталось на складах. После оккупации Украины, Белоруссии и части России, эта форма старого образца пригодилась - для полицаев, которых вербовали из местного населения. Как ни странно, но желающих служить Новому Немецкому Порядку было немало, поначалу для всех даже не хватило обмундирования, но потом эта проблема была решена - за счёт пошива новых костюмов. Увидев меня, Мюллер и молодой полицай, как по команде, вскочили со своих мест и поздоровались, вскинув руки в Римском Салюте: - Хайль Гитлер! Я ответил им и приказал Мюллеру сменить другого эсэсовца - Крафта, дежурившего у входной двери. Когда Мюллер удалился, я внимательно посмотрел на Элизу и её друга. Сам того не заметив, я начал относиться к ней совсем не так, как должен был офицер СС к русской девушке. Она же смущённо посмотрела на нас двоих, а потом представила своего друга...