ВОЛК И АМАЗОНКА

Дитрих Почему я снова позволил себе напиться, как "русская свинья" Командный пункт пахнет дезинфекцией, порохом и страхом. Штандартенфюрер СС фон Штрахвиц специально прибыл к нам из Берлина, чтобы руководить операцией Atem des Todes ("Дыхание Смерти"), его лицо – маска ледяной жестокости под идеальной выправкой, протягивает папку с грифом «Geheime Reichssache» (Секретно. Дело Рейха). Голос его сух, как скрип сапога по мерзлой земле. – Гауптштурмфюрер Вольф. Новое задание. Высший приоритет. – Он не смотрит мне в глаза, его взгляд устремлен куда-то в пространство за моей спиной, туда, где кончается человечность. – Требуется провести полевые испытания. Материал «Циклон-Ц». - Меня передергивает: берлинские чиновники не блещут фантазией, новое отравляющее вещество назвали по аналогии с уже имеющимся в нашем распоряжении «Циклон-Б», который применяют в концлагере "Аушвиц" для уничтожения евреев, цыган и прочих нежелательных элементов, изменив только последнюю букву. Штрахвиц продолжает: – Требуется провести полевые испытания. Материал «Циклон-Б». Объекты – сорок единиц, отобранных в ходе вчерашней облавы. Евреи, партизанские подозреваемые, прочий сброд. Место – заброшенный склад на окраине, за старым кирпичным заводом. Он уже подготовлен – окна заколочены, система подачи смонтирована. Время – завтра, 06:00. Вы отвечаете за процедуру и документацию результатов. Меня тошнит. Не от запаха, от слов. «Материал». «Единицы». «Процедура». Я убивал. Много. В бою, при зачистках, по приговору полевого суда. Но это… Это бойня на скотобойне. Не солдатская работа. Работа мясника. Палача. – Herr Standartenführer, – голос мой звучит чужим, слишком тихим, – моя группа… мы специалисты по зачистке и контрпартизанским операциям. Это… это не наш профиль. Фон Штрахвиц медленно поворачивает голову. Его глаза – два куска грязного льда. – Ваш профиль, гауптштурмфюрер, – он отчеканивает каждое слово, – это выполнение приказов Рейха. Без вопросов. Без сантиментов. Или вы забыли, кому присягали? Или вам напомнить о вашей… местной привязанности? – Ударение на последних словах. Он знает. Черт возьми, он знает про Лизу. Это не вопрос. Это угроза. Ей. Мне. Я вытягиваюсь в струнку. «Heil Hitler!» – вырывается автоматически, как рвотный спазм. – Задание будет выполнено, герр оберштурмбаннфюрер. Он кивает, удовлетворенно. Я беру папку. Она жжет пальцы сквозь кожу. Мне нужно ознакомиться с её содержимым, чтобы, как следует, выполнить задание Рейха. Элизабет Сегодня он вернулся рано. Бледный, как смерть. От него несло холодом, хотя на улице оттепель. Бросил фуражку на стол, с грохотом отстегнул кобуру с «Вальтером», швырнул ее в угол. Ни слова. Прошел в спальню. Я слышала, как он шарит в комоде. Потом – глухой стук пробки, звук наливаемой в стакан жидкости. Водка. Русская самогонка, которую он где-то добыл и презрительно называл «сивухой», но до сих пор ни разу не пил. Видимо, у немцев сейчас наступили самые черные дни. Возможно, терпят поражения на фронте.А, может, что-то другое. Я стояла у плиты, делая вид, что помешиваю пустую кастрюлю. Страх сковал горло. Такого я еще не видела. Он был… разрушенным. Как пару дней назад, когда велел мне поставить на стол водки, выпил и рассказал о "русском гении", создавшем смертоносный газ. Не злым. Не опасным в привычном смысле. Пустым. И от этого – в тысячу раз страшнее. Пил он молча. Стакан за стаканом. Сначала аккуратно, потом – жадно, захлебываясь. Я видела его спину через дверь: плечи напряжены, сгорблены. Потом послышалось рычание. Глухое, звериное. Стакан разбился о стену. Дитрих "Живя среди зверей, сам становишься зверем". Не помню, чьи это слова. Да это и не важно. Мало мне было позавчерашнего дня, когда я позволил себе слабость "нажраться" (русское словечко, вошедшее у нас в обиход) в присутствии Лиз, потом было горькое, противное похмелье, представленное начальству, как болезнь, и теперь вот снова... Мюллер подогнал мне бутылку русского пойла, которое унтерменши зовут "сивухой", и вот я наливаю себе этой зловонной, мутной жидкости, чтобы забыть о том, что услышал сегодня, о завтрашнем задании. Проклятие! Проклятие им всем! Фон Штрахвицу с его ледяными глазами! Гиммлеру с его больной фантазией! Всей этой безумной машине, которая превращает людей в… во что? В операторов газовых камер?! Я налил еще. Жидкий огонь обжег горло, не принеся забвения. Только гнев. Грязный, бессильный гнев. Я – Дитрих Вольф! Потомок тевтонских рыцарей. Кавалер Рыцарского креста. Я сражался честно. Убивал врагов с оружием в руках. А теперь… теперь мне приказали вести этих людей, как ведут скот на убой. Женщин. Стариков. Детей, черт возьми! ДЕТЕЙ... – Я – рыцарь! – хрипло выкрикнул я в пустоту комнаты, не помня, кому адресую слова. Увидел Лизу. Она стояла в дверях, замершая, с глазами, полными ужаса. – Воин! А не… не убийца! Не палач! – Голос сорвался на вопль. Я схватил бутылку, хотел швырнуть, но просто прижал ее ко лбу. Холодное стекло. Никакого облегчения. – Они... они хотят, чтобы я... газом... в том сарае... как крыс... – Слова спотыкались, путались. Я не видел ее лица, видел только эти глаза фон Штрахвица и воображаемые лица, запертые в темном, заброшенном складе. – Сорок человек… Завтра… на рассвете… Проклятые ублюдки! Навесили это на меня! ПРОКЛЯТЫЕ! Бутылка выскользнула из моих рук, разливая остатки "сивухи" по полу. Пол под ногами закачался. Стены поплыли. Я рухнул на кровать, в кромешную тьму, где не было ни войны, ни приказов, ни этого проклятого «Циклона-Ц». Только черная, бездонная яма. Элизабет Я стояла, прижавшись спиной к косяку, не дыша. Слова, обрывки фраз, бились в голове, как пойманные птицы: газом... как крыс... сорок человек... завтра... на рассвете... Его пьяный вопль: «Я – рыцарь! Воин! А не убийца!» – звучал как предсмертный стон. И от этого было еще страшнее. Он лежал лицом вниз, без сознания, дышал хрипло. Бутылка валялась на боку, последние капли сочились на пол. Запах вонючей самогонки и отчаяния заполнил комнату. Я услышала от него достаточно, чтобы самой едва не упасть от ужаса того, в чём ему предстоит принимать участие. Сорок человек. Газ. Завтра. Это было не просто убийство. Это было нечто чудовищное, нечеловеческое. То, о чем шептались в страшных легендах. И он... он должен это делать. Мой Волк. Мой тюремщик. Мучитель. И... единственная защита в этом аду. И сейчас он был сломан. И признался. Признался! Мысль ударила, как током: Я могу остановить это. Сердце бешено заколотилось. Страх за собственную шкуру боролся с омерзением, с диким, первобытным ужасом перед тем, что он описал. Сорок человек. Газ. Дети? Я посмотрела на его неподвижную фигуру. Без сознания. Пьян в стельку. Пистолет – в углу. Он его не спрятал. Не до того было. Сейчас или никогда. Я двинулась, как во сне. Крадучись, на цыпочках. Мимо него. К столу. Взяла ключ от черного хода (он дал его ей неделю назад, чтобы выносила мусор, не привлекая внимания во дворе). Пистолет... Нет. Он слишком тяжелый, слишком заметный. И... я не смогу выстрелить в человека. Даже в немца. Рука сама потянулась к кухонному ножу на столе – острому, с деревянной ручкой. Старое, привычное оружие. Я сунула его за пояс платья, прикрыла кофтой. Последний взгляд на Дитриха. Он не шевелился. Лицо скрыто. Только мощная спина, поднимающаяся и опускающаяся в неритмичном пьяном сне. Я открыла черный ход. Холодный ночной воздух обжег лицо. Шаг в темноту. Дверь тихо прикрыла за собой. Возврата нет. Лиза (Путь к Алексею) Город был чужим и враждебным. Каждая тень казалась патрулем. Каждый звук – окриком. Я шла по задворкам, по развалинам, прижимаясь к стенам, ныряя в подворотни. Знакомая с детства дорога к дому Алексея Кондратьева казалась бесконечной. Алексей... Бывший одноклассник. Теперь – полицай. Но мы знали. Мама знала, перед тем как... перед тем как уйти с тетей. Он работал на них. На партизан. Стук в ставню условный. Два коротких, три длинных. Пауза. Опять два коротких. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Дверь приоткрылась. Алексей, в расстегнутой полицейской форме, с налитыми кровью глазами (он тоже пил?), впустил меня, быстро оглядевшись. – Лиза?! Черт, ты с ума сошла? Тебя же могут увидеть! Что случилось? Я не могла говорить. Тряслась. Слова вырывались обрывками, бессвязно: – Алексей... Немцы... Завтра... Рано... Пустырь за кирпичным... Газ... Циклон-Ц... Сорок человек... Заложники... Он... мой... он сказал... пьяный... Операция "Дыхание Смерти", так он её назвал... Он должен командовать... Остановите! Ради Бога, остановите! Я рыдала, схватившись за его рукав. Алексей побледнел. Все следы опьянения слетели с его лица. Оно стало жестким, сосредоточенным. – Гауптштурмфюрер Вольф? Твой... – Он не договорил, но взгляд был красноречив. – Ты уверена? Газ? «Циклон-Ц»? Ты точно слышала? – Да! Да! Он орал! Проклинал их! Он не хотел... но приказ... Сорок человек, Андрей! Завтра на рассвете! Он схватил меня за плечи, сильно. – Успокойся. Слушай. Ты должна вернуться. Сейчас же. Как будто ничего не было. Если он проснется и тебя не найдет... – Он пьяный... спит... – Не рискуй! Иди! Сейчас! – Его голос стал командным. – Мы... мы что-нибудь придумаем. Передадим. Попробуем помешать. Иди! Береги себя! Он почти вытолкнул меня в темноту. Дверь захлопнулась. Обратный путь был еще страшнее. Каждый шорох – он проснулся, он ищет, он знает. Я вползла в черный ход, как вор. Тишина. Он все так же лежал лицом вниз, храпел. Я сняла мокрый платок, спрятала нож обратно на стол. Руки тряслись. Я села на стул в кухне, уткнувшись лицом в ладони. Ждать. До утра. До конца. Дитрих (Утро) Голова. Черт бы побрал эту русскую сивуху! Она раскалывалась, как от удара топором. Каждый свет, каждый звук – пытка. Я поднялся с кровати, едва не падая. Во рту – вкус медной проволоки и позора. Память возвращалась обрывками: фон Штрахвиц... папка... приказ... водка... крик... "Я рыцарь! Воин! А не убийца!" Проклятие. Я сказал это. Вслух. При... при ней? Я резко обернулся. Она сидела на кухонном стуле, бледная, с огромными темными кругами под глазами. Смотрела на меня. В ее взгляде не было привычной ненависти или страха. Было... что? Отстраненность? Жалость? Презрение? Невыносимо. – Ты... – голос скрипел, как ржавая дверь. – Ты что-то слышала вчера? Она медленно покачала головой. – Вы... вы пришли, выпили и уснули. Громко храпели. – Голос ровный, без интонаций. Ложь. Черт возьми, она лжет! Но вызывать ее на чистоту... Признаться, что помню свой позор... Нет. Лучше притвориться, что поверил. Я промычал что-то невнятное, повалился к умывальнику. Ледяная вода немного прояснила сознание, но не смыла тяжесть. Приказ. Сегодня. Шесть утра. Пустырь. Газ. Я одевался механически. Черная форма СС. Кожаный ремень. Кобура с «Вальтером» (я поднял ее, избегая ее взгляда). Фуражка. Каждый предмет – тяжесть. Каждое движение – через силу. Через отвращение. – Я ухожу, – бросил я в пространство, не глядя на нее. – Надолго. Можешь... делай что хочешь. – Глупая фраза. Что она может? Куда пойдет? Но думать об этом сейчас было невыносимо. Я вышел, не оглядываясь. Хлопнула парадная дверь. Война звала. На бойню. Элизабет (Уход) Я ждала. Считала минуты. Час. Он не вернется. Не должен вернуться. Я встала. Движения были четкими, лишенными дрожи. Решение принято. Возврата нет. Я собрала немногое: теплый платок, кусок черствого хлеба, нож (мой старый друг). Фотографию родителей, спрятанную за отслоившимися обоями. Пистолет его лежал в углу. Я посмотрела на него. Нет. Пусть лежит. Это его оружие. Оружие убийцы. У меня есть свое. Я вышла через черный ход. В последний раз оглянулась на этот дом – свою тюрьму и невольное убежище. На кухонное окно, за которым была видна наша столовая, где мы молча ели, где он пил вчера, где... где что-то между нами сломалось навсегда. Потом повернулась и пошла. Не крадучись, а быстро, целенаправленно. По знакомым тропкам, через овраг, к старой лесопилке на окраине. Туда, где, по словам Андрея, был партизанский связной пункт. Туда, где меня, возможно, примут. Или расстреляют как предательницу. Но это не имело значения. Я шла от. От него. От этого дома. От запаха газа, который еще не рассеялся в моем воображении. От его пьяного крика о рыцарстве. От его рук, которые завтра откроют клапаны ада. Я шла в неизвестность. Но это была моя дорога. Свободная. Впервые за долгие месяцы. Дитрих (Дорога к пустырю) Колонна: два грузовика с «объектами» (запакованными, как скот, под брезентом), моя команда в крытом «Опеле-Блитце», мотоцикл с пулеметом в голове колонны. Я ехал в кабине «Блитца». Голова все еще гудела, но холодный утренний воздух и адреналин привели в чувство. Отвращение сжалось в тугой, тяжелый комок под ложечкой. Я смотрел на дорогу, убегающую под колеса, и видел лица: фон Штрахвица, пьяного себя вчерашнего, ее – с тем невыносимым взглядом. И воображаемые лица за брезентом сзади. Рыцарь... Воин... Проклятье. Мы выезжали за город, на проселочную дорогу. Впереди показались развалины кирпичного завода, за ними – нужный пустырь. Еще минут пять... Внезапно – оглушительный взрыв впереди! Мотоцикл с пулеметом взлетел на воздух, как щепка! Тормоза «Блитца» взвизгнули! Справа и слева, из канавы, из-за развалин – автоматные очереди! Свист пуль по обшивке! Крики солдат! – Засада! Партизаны! – заорал водитель, вжимаясь в сиденье. Хаос. Солдаты высыпали из кузова, стреляя наугад. Пули секли землю, рикошетили от металла. Партизаны били прицельно, из укрытий. Я выхватил «Вальтер», распахнул дверь, пытаясь сориентироваться. Где их командир? Где огневые точки? Но они были везде. И их было больше. Гораздо больше. Пуля ударила в капот «Блитца» рядом со мной, ошметки металла обожгли щеку. Я увидел, как падает Шульц, хватаясь за горло. Как Мюллер пытается перезарядить МП-40 и получает очередь в грудь. Это был не бой. Это был разгром. Хитрая, жестокая засада. Они знали. Черт побери, они ЗНАЛИ о конвое! Как?! Мысль ударила, как пуля: Она. Лиза. Ее отсутствующий взгляд утром. Ее ложь о вчерашнем. Ее... побег? Нет, она была дома... Но успела передать? Алексей... тот полицай, Кондратьев, с которым она... Я не успел осознать всю глубину предательства. Сильный удар в плечо сбил меня с ног. Боль, острая и жгучая. «Вальтер» выпал из руки. Я попытался подняться, но сапог прижал мою спину к земле, втоптал лицо в грязь. Грубые руки скрутили за спиной. Немецкая речь вокруг стихла. Только русские команды, смех победителей, стоны раненых. Брезент с грузовиков сорвали. Оттуда вылезали, вываливались перепуганные, избитые люди. Заложники. Они плакали, смеялись, обнимали партизан. Меня грубо поставили на колени. Передо мной стоял мужчина в стеганой куртке, с ППШ наперевес. Его лицо было жестким, безжалостным. – Гауптштурмфюрер СС Дитрих Вольф? – спросил он по-русски, с сильным акцентом. Я молчал. Он плюнул мне в лицо. – За эксперимент спасибо. Твои хозяева в Аду тебя ждут. А пока... – он кивнул своим людям. – Конвоировать в лагерь. Живым. Петрович допросить хочет. Особо. Меня дернули вверх. Боль в плече пронзила все тело. Я пошатнулся. Последнее, что я увидел перед тем, как меня потащили, был один из грузовиков, в котором мы везли сюда заложников, теперь уже пустой. Партизаны поливали его бензином, чтобы сжечь Предательство. Совершенное. И горькая, горькая ирония судьбы. Эксперимент не состоялся. Люди спасены. Палач – в плену. Рыцарь Третьего Рейха повержен. Благодаря Амазонке. Дитрих: Странно, но в душе я даже радовался, что эксперимент "Дыхание Смерти" не состоялся. Пусть лучше плен, пытки и расстрел, чем участвовать в этой мерзости. На миг подумал: умру, как воин, и Валькирия, с лицом Лизы, унесёт меня в Вальхаллу. Тащили по грязи, в плен. Боль от раны, боль от предательства, стыд за свой срыв и за приказ, который он все равно собирался выполнить. Мысли о ней – яростные, полные ненависти и... непонятной горечи. Он жив. Но моя война уже закончилась. Впереди – партизанский лагерь, допросы, вероятная смерть. И вечное клеймо того, кем я стал, того, кто предал. Лиза Добралась до партизан. Меня встретили настороженно, но фраза: «Я та самая Лиза» и рассказ Алексея сделали свое дело. Меня не расстреляли. Не повесили на дереве, как "фашистскую подстилку". Но и не обняли как героиню. На меня смотрели с подозрением, с жалостью, с вопросом: «А что было между тобой и эсэсовцем?». Моя война только начиналась. С оружием в руках, с грузом прошлого, со свободой, оплаченной предательством человека, который, вопреки всему, был моим Волком. Я смотрела на дым за городом, где догорали грузовики, вспоминала очертания родного города, куда мне больше не было пути, и знала – возврата нет. Никогда.