ВОЛК И АМАЗОНКА

В партизанском лагере Дитрих Землянка была больше похожа на барак. Грязь, вонь немытых тел, стоны раненых. Меня привязали к толстому опорному столбу, руки за спиной. Плечо горело огнем. Вокруг сновал народ: партизаны, какие-то женщины с котелками, местные мужики с вилами – все смотрели на меня, как на диковинного зверя в клетке. Шептались, показывали пальцами. Партизанский вождь, которого все здесь называли по-простому: Петрович, уже изрядно поддатый с утра, орал, размахивая бутылкой самогона, чтобы "не мешали готовить потеху". И вдруг я увидел ее. Лиза. Она стояла на краю толпы, бледная как смерть, в том же платье, что и вчера, но с партизанской повязкой на рукаве. Глаза ее были огромными, полными ужаса и... решимости? Она пыталась протиснуться к командиру отряда. – Семён Петрович! – ее голос, тонкий и резкий, перекрыл гул толпы. – Послушайте! Его нельзя просто... Его нужно допросить! Он знает многое! Планы, расположение частей... Он офицер СС! Петрович обернулся, нахмурив пьяные брови. Он смерил ее взглядом, полным презрения к "бабьим делам". – А ты откуда знаешь, чего он знает, немецкая подстилка? – рявкнул он так, что многие обернулись. На Лизу уставились десятки враждебных глаз. Она сжалась, но не отступила. – Где была, пока он тебя в шелках держал? Небось к нам не торонплась... - Он кашлянул, не зажимая огромный рот кулаком, изрыгнув в и без того спёртый воздух запах перегара. - А теперь советы даешь? Заткнись! Не твое дело! Утром будет показательное действо! Для бодрости духа народу! А этого гада – петлю на шею да на сук. Или к дереву, сжечь живьём. Или... - Партизанский вождь ещё выпил, и жутко ухмыльнулся толстыми, покрытыми щетиной, губами, упражняясь в своих садистских фантазиях. - Содрать шкуру и оставить на съедение мухам да муравьям. Погодя решим! Он махнул рукой, отворачиваясь. Лиза открыла рот, чтобы что-то еще сказать, но тут... – Товарищ Петрович, – раздался новый голос. Тихий, ледяной, режущий как сталь. Он не повышал тона, но мгновенно привлек внимание. Из тени у входа в другую, более крепкую землянку, вышел человек. В кожаном реглане, аккуратной фуражке с синим верхом, с невозмутимым лицом профессионального следователя. Майор НКВД. Его глаза, холодные и всевидящие, скользнули по Лизе, по Петровичу, по мне, привязанному к столбу. – Прервите приготовления к самосуду. Этот эсэсовец представляет оперативный интерес. Мой интерес. Переведите его в изолятор. Под усиленный конвой. Живым и невредимым. Немедленно. Петрович опешил. Его пьяная ярость наткнулась на стальную волю и власть, исходившую от майора. – Но, товарищ майор... народ ждет... справедливости... – попытался он буркнуть. – "Справедливость" будет вершить военный трибунал, а не вы. У меня приказ - лично от наркома внутренних дел, товарища Берии. - Услышав эту фамилию, Петрович мгновенно протрезвел, его пьяные глаза округлились от ужаса. - До того, как Государственный Комитет Обороны получит всю необходимую информацию, которую он может дать, – майор кивнул в мою сторону. Его взгляд не обещал ничего хорошего, но это была отсрочка от немедленной, позорной смерти, – ваша задача – обеспечить его сохранность до передачи мне. Я понятно выражаюсь? Выполняйте. - Слушаюсь, товарищ Алкснис, - пробормотал командир партизанского отряда. Приказ прозвучал как приговор... Петровичу. Он беспомощно опустил бутылку, бормоча что-то невнятное. Двое крепких парней в форме НКВД (откуда они взялись? - раньше я их в землянке не видел) уже шагнули ко мне, отталкивая партизан. Лиза стояла, замершая, глядя, как меня отвязывают от столба. Наш взгляды встретились на мгновение. В ее глазах читалось облегчение? Ужас перед тем, что ждет меня теперь? Или просто опустошение? Я не понял. Меня грубо поволокли к крепкой землянке с решеткой на окошке – "изолятору". Петрович, оскорбленный и пьяный, кричал что-то вдогонку майору, но его уже никто не слушал. Власть сменилась. Моя агония была отсрочена. Но Ад просто сменил локацию.