La estropiée

Стук. Стук. Стук. Звук: трость о камень. Можно подумать, что Владимир — но ночь безоблачна, а шаг слишком тяжёл. Элоизе всё ещё сложно привыкнуть к открывшимся способностям, научиться их контролировать, потому она не уверена, не кажется ли. И когда из-за поворота выныривает тень, её захватывает странное чувство облегчения: не кажется. Не ошиблась. — Доброй ночи, дорогая. — Доброй, — от звука чужого голоса Элоизе хочется вскочить со скамейки и присесть в реверансе, а может согнуться в поклоне — явно что-то в этом духе. Она держит себя от опрометчивости, во имя собственной гордости и здравого смысла, и лишь кивает. Но чужой взор ловит этот отголосок, и на чужом лице расцветает ухмылка — не насмешливая, скорее грустная. Катерина знает, что иногда походит на чопорную матрону — если не на брюзгливую каргу, — и это не приносит ей удовольствия. Одну только головную боль. — Я не ожидала, что сегодня мы пересечемся. Вы… ты нечасто приходишь сюда. Спустя столько недель стоило бы уже привыкнуть, но глядя на неё — взрослую женщину с мелкими морщинками у рта и глаз — Элоиза никак не могла перестать выкать, пускай и получила разрешение. Катерина не была старшим вампиром в поместье, но никто не смог сравниться с ней возрастом обращения. — Последнее время да, — Катерина ступила с мощёной дорожки на траву, и звук шагов утонул в ней, став почти неслышимым. — Хотя когда-то сад был и моей заботой, сейчас ему без меня ничего не грозит — бедной калеке можно, наконец, отдохнуть от ступенек. Элоиза посмеялась — неуверенно и слишком тихо, — замолкла, уткнувшись взглядом в землю: она не знала, о чём еще сказать, да и не очень-то была настроена на разговор. Судя по всему, Катерина тоже. Вампир выглядела уставшей, даже измученной, будто бы от долгой бессонницы. На её посеревших щеках, изуродованных рваными шрамами, уже начали проступать тёмные вены — голод давал о себе знать. Скоро ей придется идти в город, на охоту. На то, что она не любила больше всего. — Катерина… — опомнившись, Элоиза прихлопнула рукой собственный рот, но та уже обернулась. Сливовые глаза будто светились на тёмном лице — этой особенностью обладали все жители особняка — вглядываясь внимательно, но осторожно. Словно боясь напугать. — Да, дорогая? Но мысли все равно разбегались, как кобылки из-под ног. На самом деле ей очень, очень давно хотелось спросить… — Если бы… если бы ты была тогда… т о г д а, в особняке… ты бы приняла меня в качестве Чаши? Коснувшаяся чужих губ улыбка была приязненна и тепла. — Ни за что.