La estropiée

— «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен.» Проходящий сквозь витражи свет дробился, двоился, окрашивал паркет и ковры холодным синим. В воздухе плавали потревоженные пылинки, оседая на полки, на камин, на стол и на вампира, сидящего за ним. — «Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем…» Дверь в библиотеку скрипнула, впуская кого-то. — «То ль, как в рощу сентябрь, осыпает мозги алкоголь.» — Польский? — Русский, — Катерина отодвинула от себя том, заложив страницу тонкой, металлической закладкой — старым подарком Рафаэля. — Ты же слышишь: не так много шипящих, и ударение не везде на предпоследнем слоге. Ты что-то хотел? Владимир стоял, опёршись о трость, и, склонив голову, изучал корешки книг. В подогнанном сюртуке, с меланхолично-отстранённым выражением на точёном лице, он действительно выглядел значимо — главой клана, хозяином особняка. Который сейчас, отчего-то, мялся у порога. — Нет. — Вот как, — не скрывая насмешки кивнула Катерина, проводя пальцем по тиснёной обложке. — Заглянул просто так, чтобы сказать «польский» и поглазеть на книги, которые знаешь наизусть. Понимаю. — Ты… — Невыносимая брюзга, дорогой. Как и ты. Он скривился, будто ему в рот сунули ложку пепла, а потом усмехнулся. И даже эта усмешка веяла холодным, аристократическим превосходством — тем самым, от которого Катерина так долго, но успешно избавлялась. — Пожалуй, что так. А мы ведь даже не самые старые в этом поместье. Они пересеклись взглядами. На мгновение в воздухе повисла тишина. — …Аарону некогда брюзжать, он занят беготнёй по лесу. — …да, — Владимир кашлянул в перчатку, выдавая свою неловкость, Катерина же не повела и бровью. Разумеется, оба подумали совсем не об Аароне. — В общем… С возвращением. Тебя не было почти три месяца, мы уже начали волноваться, — он запнулся. Потом выдохнул, как перед прыжком, и шагнул к столу, прямо в рассеянный лунный свет. — Ты ведь знаешь, что у Велиата появилась Чаша, верно? — О, правда? — отразившееся на изуродованном лице изумление было столь велико, что казалось правдивым. — Я-то всё думала, что за девчонку он тащил на горбу в особняк — а тут вот оно что. Чаша. Катерина отвернулась так резко, что чуть не сшибла локтем прислонённую к столу трость. Потревоженные движением чернила закачались в хрустале, плескаясь через края. — Она бы погибла, — от тона Владимира веяло сдерживаемой прохладой. — Если бы мы не сделали этого. Ты не видела её состояния. Ты не имеешь права злиться на нас. — Вот этим ты себя утешаешь, да? — она хрипло рассмеялась, закрываясь ладонями. Те мелко подрагивали. — Что на руках нет трупа, а у поместья нет проблем. Но я не знаю, что лучше — смерть, или такое существование. Ей ведь восемнадцать. Всего восемнадцать! Она же ещё ребёнок. Ребёнок, которого обрекли быть подкормкой вампиру! Которого лишили будущего. Чужая рука опустилась на её плечо и стиснула — до скрипа ткани, почти до боли. Катерина вцепилась в его локоть, пряча взгляд. Ей не хотелось смотреть на него, но сбросить хват она тоже не могла. В ней боролись двое — старая благодарность и нынешнее презрение. — Ты же смотришь за этим домом, за всеми нами. Как так получилось? — Ты же гадалка, Катерина, — теперь в его голосе сквозила лишь безмерная усталость. — Судьба есть судьба. Я сделал всё, что от меня зависело — м ы сделали всё. Но так сложилось. Она вскинула голову. Под сухими глазами — следы долгой бессонницы. — Я ещё и христианка, Влад. Судьб столько, сколько мы выбираем.