La estropiée

Катерина открывает глаза. В подземелье сыро и грязно, пахнет влажной землёй, талой водой, откуда-то сверху капает на щёку: холодные струйки сбегают по шее к груди, иногда к животу, и теряются в затёртой робе. Бедро тоже мокрое — под ним выемка, вывороченный камень, а пустота заполнена лужицей. Неровные края выщерблины царапают даже сквозь ткань. Цепь звенит, когда Катерина шевелится. Жёсткий, шипастый оков впивается в ногу — до плоти, до кости. Он на ней так давно, так давно, что даже покрыт уже тонкой плёнкой живой кожи. Вампирское естество пытается залечить рану, но лишь срастается с кандалами. Если бы только хватило сил порвать звенья, если бы… Что… что это?.. Ей же не показалось? С трудом Катерина отрывается от стены, тревожа свежие рассечения. Это был… это был стон. — Нил… Ответа нет. Но она видит — видит! — как, едва-едва, поднимается и опадает его грудь. Жив. Влажное, солёное заливает ей нос, когда она сгибается к коленям, трясясь. Он — жив! Всё ещё… Как? Эти ведь приходили недавно, выворачивали его наизнанку: кромсали, кроили, тянули. «Изучали» — увечили! Изощрённее, сложнее, ожесточённее чем всегда. Даже не как нечеловеческую тварь — как вещь. Кусок… Нил жив. Но так плох. Те перестали кормить его, семнадцать ночей как: раны уже не затягиваются. В нём нет сил даже чтобы открыть глаза — он может лишь стонать и улыбаться. Улыбкой сардонической, полной бессилия и иронии. Полной опустошения. Нила не хватает уже ни на что. Цепь слишком коротка, чтобы подпустить, но можно и по-другому. Отталкиваясь, она падает на живот, почти теряя сознание. Из носа хлещет, мешаясь с разводами грязи. Собрав всё, что осталось, Катерина подтягивает себя вперёд. Разодранная колодками нога горит огнём, серый булыжник подземелья становится красным. Её рука дрожит, когда она подносит кровоточащее запястье к чужому рту... — Пей. Вампир нем, но взгляд из-под полуприкрытых век не умолкает. «Оставь меня. Я хочу умереть». — Потом, — сорванный голос хрипит, Катерина почти не слышит его за звоном. — Потом. Пожалуйста. Только не сейчас. Не сейчас! Кровь себе подобного для вампира — яд, но Нил другой. Древнее и могущественнее всех, кого ей доводилось встречать. И она благодарит Бога за то, что Нил не знает причины его заточения, что не считает её врагом. Иначе… Ресницы Нила мелко дрожат. Она говорит: — Пожалуйста… — и продолжает про себя: «Не уходи по моей вине». Она прижимает запястье к его пересохшим губам, и замирает. Мгновения тянутся как бесконечность, но ничего не происходит. Зажимая свободной рукой рот, Катерина глотает катящиеся по щекам слёзы, сотрясаясь в рыданиях… и слышит вздох. Когда зияющей раны касается чужой язык, она обессиленно утыкается лбом в холодные камни. Получилось. В ней мало крови. Ему не насытиться, даже если он убьёт её. Но этого хватит, чтобы он смог выжить… и — она надеется — хватит, чтобы искупить хоть малую толику огромного долга. Хоть малую… «Грешница» — мелькает в затуманенном болью разуме.