La estropiée

Пришедший незаметно август был сух и бездождлив. От духоты и горячего ветра — полного пыли, сверчкового стрекота и запаха подвяленной травы, — кружилась голова. В такие ночи особняк оставался полон: вампирам было чревато ходить по пропитанной солнцем земле, однако… Однако, август был сух и бездождлив, а сад — обезвожен и измучен. И Владимир вместе с ним. Он не мог ни помочь ему сам, ни указать на это другим — в любое другое время, но не сейчас. И потому, жалея сад, жалея Влада, но, более всего, жалея остальных, Катерина поступилась своими привилегиями… С резной спинки скамьи свисали пиджак и рубашка, к подлокотнику прислонилась трость. Упёршись коленями в твёрдую землю, Катерина подкапывала из клумбы погибшие цветы. Занятие это было нетрудным, но долгим: особняк топ в зелени, одной парой рук быстро не справиться. Однако о помощи со стороны речи не шло, потому и работа тянулась не первую ночь. Поморщившись, Катерина потёрла ноющую голень, даже сквозь ткань ощущая впадину шрама, и выпрямилась. В одной только майке, с забранными в пучок волосами, она чувствовала себя неуютно, почти голой. Дело привычки: чем больше кожи открыто, тем больше видно рубцов, чем больше видно рубцов, тем чаще возникают лишние взгляды и ненужные вопросы. Ей не нравилось ни то, ни другое. Ей вообще не нравилось внимание. — Ах, какая изумительная шейка открывается у тебя с этой причёской! — быстрые пальцы юркнули по позвонкам — движением ласкающим, игривым, бесцеремонным… Особенно вот такое внимание. — Ты даже не вздрогнула! — сведя точёные брови, Велиат подбоченился — так недовольно, словно его оскорбили. — Хотя бы ради приличия. — Я хромая, а не глухая, Велиат. Да и ты не сильно скрывался. Она обернулась, мимоходом обтирая лоб рукой. Взгляд Велиата — угрюмо-сосредоточенный, совсем не вязавшийся с привычной полуухмылкой, — мгновенно убежал в сторону, хотя до этого всверливался ей в затылок. По бледному, острому подбородку стекла мутноватая капля — стекла, сорвалась и затерялась в шёлковой рубашке. Куда менее чистой и куда более мятой, чем обычно. Пожалуй, ошиблась. Велиат скрывался. И весьма порядочное время. — Если я спрошу: «Тебе что-то нужно?» — ты ответишь мне честно, или будешь играть в Владимировы игры? Очень надеюсь, что нет. Я не в настроении. Тот фыркнул. Невесело и почти надменно. — Ну раз ты ограничила выбор — да, мне «что-то нужно». Ты сблизилась с моей Чашей. — О-о, — Катерина похлопала грязной ладонью по брюкам — скорее просто так, чем ради какой-то цели. — Ревнуешь? — Естественно, — даже слишком серьёзно кивнул полуинкуб. — Только пока не понял, кого. От неожиданности она прыснула со смеху: на мгновение из-под растянутых губ показались клыки. Велиат покачался на носках, пережидая её внезапное веселье. — Хорошо, — иссечённые руки вздёрнулись вверх в жесте «сдаюсь». — Я сблизилась с твоей Чашей. Это проблема? — Сближение? Нет. А вот твоё вмешательство в мою с ней связь… — Ох, дорогой! — вырвалось громче, чем требовалось — Велиат тут же напрягся, словно ожидая удара. — Даже не заикайся! Ты сам прекрасно знаешь — мне наплевать на условности, на правила приличия, на запреты!.. Особенно в последнее время. Можешь считать мои действия женской солидарностью, всё равно. Он передёрнул плечами. На лице его отразилось лишь упрямство — чистое. Ослиное. Какое обычно выражает Владимир: это, пожалуй, было одним из немногих сходств между ними двумя. Катерина прекрасно понимала, что такое, когда в твою с Чашей связь лезут посторонние, и принимала полное нежелание Велиата уступать… но и сама уступать не собиралась. — Ты недовольна, что её хозяином стал я — у тебя на лбу написано. Но она сама выбрала меня. Это её воля. — Воля, — Катерина хмыкнула. — Воля, будучи при смерти, выбирать из тех, кого не знаешь. Забавно… Я не имею ничего против тебя, Велиат: поверь, моя реакция на Влада была бы хуже. Намного. Но твоё к ней отношение, даже оправданное полукровием, даже оправданное неосведомленностью… Уж прости. Но однажды я могу не сдержаться. Тонкие бескровные губы Велиата прорезала усмешка. — Из женской солидарности? Катерина усмехнулась тоже, но промолчала. Поднявшийся ветер зашелестел древесными кронами, взметнул осевшую дорожную пыль и обрушился на сад: по цветам пробежала рябь, словно от прозрачной ладони, запах прогретых трав защекотал нос. Небо на востоке, всего на тон, но стало светлее. Близился рассвет. — …тебе нужна какая-нибудь помощь? Она вздрогнула, на секунду забыв, что Велиат всё ещё стоит за её спиной — а он стоял. Хотя разговор уже был закончен. — Ах, что ты. Я, может, и уродливая старая карга с клюкой, но песок из меня пока не сыпется. — Прекрати! На мгновение, но в его тоне зазвучала настоящая злость. — Ты не уродливая, и не карга, и… — быстрый взгляд пробежался по морщинкам в уголках глаз и губ, бугристым жилам рук, седине в рыжеватых волосах. — Ну, может, не так уж юна… — Да, как окаменевшее дерьмо. — Нет, это невыносимо! — Велиат всплеснул руками, почти смеясь. — Я тебя тут нахваливаю, а ты, вместо того, чтобы очароваться, издеваешься!.. Ладно, принесу хотя бы воду — если не польёшь здешние сорняки, Влад тебя наизнанку вывернет, «карга». Тряхнув потускневшей гривой, он уже было сделал шаг к колодцу, но… — Знаешь, Вел… Иногда ты напоминаешь мне моего сына. От неожиданности споткнулся — подлокотник скамейки врезался ему в бедро, помешав падению — и будто не заметил. Обернулся: резко, рывком. И, неожиданно даже для себя, смутился. Улыбалась Катерина уж слишком довольно. — А ты… Ты совершенно не напоминаешь мою мать! — Спасибо.