La estropiée

«Здравствуй, Лоренцио Здравствуйте, граф. У меня нет права обращаться к Вам по имени, простите за минутную слабость. От этого трудно отвыкнуть… но, впрочем, неважно. Не знаю, почему пишу — снова и снова, — ведь Вы не ответите. Только не мне, нищенке, беженке, бросившей свою семью, обрёкшей её на бесплодные поиски. Я знаю, что недостойна даже справиться о Вашем здоровье, или о здоровье Вашей молодой жены… но примите хотя бы запоздалые поздравления. Ваша свадьба была толикой отрады в моей жиз… — нет, — в моём мерзком существовании. Мне ведомо о ней, хотя и не до́лжно, как ведомо о смерти Вашего почтенного отца, мое… прошу простить — мужа столь же почтенной донны Катерины. Будьте снисходительны, имя Вашей матери я присвоила невольно. И будьте снисходительны к тому, о чём я буду Вас просить. Забудьте её. Катерины неразборчиво более нет на этом свете, и я стала свидетелем её безвременной кончины. Прошу, окажите мне, дерзнувшей умолять Вас о подобном, услугу — отпустите её! Забудьте. Не ищите. Оставьте в памяти лишь образ, далёкий, но не омрачённый. Не погружайтесь в эту тьму.

Молюсь за Вас Господу каждый день. К. Эстропьи.»

Не звук — смутное ощущение, заставило Элоизу содрогнуться. Руки судорожно заметались по бумагам, поднимая, ероша, почти расшвыривая. Её захлестнула необъяснимая паника Этот лист — старый, очень старый, с обтрепавшимися краями, протёртый на сгибах, крошащийся коричневой пылью, — оказался письмом. Письмом, которого она видеть была не должна, которое предназначалось не ей. Которое, видимо, так и не было отправлено… Она сглотнула, наконец поднимая то, что искала. Кажется, оно выпало отсюда. Книжка, чёрная, на латинице, но незнакомой — Элоиза плохо разбиралась в языках, — а текст разбит на строфы: значит, поэзия. Но с какой страницы?.. По коридору, пока далеко, но приближаясь, возникло то, что она буквально минуту назад почувствовала кожей: тяжёлые шаги и стук трости. Плевать! Когда дверь в библиотеку распахнулась, Элоиза уже сидела в кресле, подобрав ноги и уткнувшись в книгу — «Улыбающийся человек», или как-то так, разглядеть не успела. Лицо её было невозмутимо, глаза бегали по страницам, не цепляясь за текст, а сердце бешено колотилось в горле. Кой чёрт дёрнул её читать то, что начиналось с «Здравствуй, Лоренцио»? — Доброй ночи. Раздавшийся у порога голос почему-то застал её врасплох. Она видела, как Катерина вошла, видела, как прикрыла за собой дверь, но всё равно вздрогнула, когда та заговорила. — Я… Да, доброй… — Элоиза коснулась рукой лба, стараясь не смотреть на Катерину, хромавшую к стеллажу. — Мне скучно стало, вот я и решила зайти. Почитать что-нибудь. — Ты будто оправдываешься, — та улыбнулась, водя пальцами по корешкам, долго, раздумывая. Потом остановилась. И застучала ногтем по полке: тук, тук. Тук, тук. — «Purgatorio, Canto XVIII». Хорошая песнь. И книга хорошая. Мне нравится. Ей уже пятнадцать лет, знаешь? Аарон подарил. — Что? Тихо звякнула прислоненная к стене трость. Захрустел переплёт, зашелестели перебираемые страницы — на тёмной обложке светлые буквы латиницей. «La Divina Commedia di Dante Alighieri». — Ты ошиблась. «Чистилище, Песнь XVIII». Оно лежало там. Элоиза попыталась вдохнуть, но не смогла. Сдовно что-то сдавило горло. — Пожалуй, я должна сказать «спасибо» Этану, раз моя личная книга вдруг оказалась в общей библиотеке. Что до остального… — Сливовые глаза тускло сверкнули в лунном свете. Опасно, но злобы в них не было. — Более всего я ценю в людях честность. Вероятно, мне стоило сказать тебе это раньше.