La estropiée

Солнечный свет, размыто-блеклый из-за прозрачных витражей, растекался по столовой — кафелю, тёмным столешницам, головам и лицам студентов. День выдался погожим, хотя и ветреным, и в обеденном зале царило особое, слегка нездоровое оживление. Голоса, смешки, звон приборов мешались в привычный гул, и обычно Этан с удовольствием сливался с ним. Но не сегодня. Тефтели в тарелке уже превратились в неприглядного вида кашу, но он продолжал мять их вилкой, поджав губы. Его колотило. От злости. Настолько, что расплывалось перед глазами. Не было видно ни сидевшего напротив Владимира, ни даже собственных рук толком, только её — причину. Носившую строгую юбку, трость и набившее оскомину имя. Катерина Гвидиче. Сейчас она стояла, щурясь, у двустворных дверей. Прямо, насколько позволяло больное колено, с застывшей полуулыбкой: полуулыбка эта была обращена к каждому в зале. Этану казалось, что скалилась Гвидиче именно для него. Жгучая досада крутила ему кишки. Взвинченный, он снова вскинул голову… и встретился с её взглядом. Спокойным, почти безразличным взглядом — как на предмет интерьера. И вот тогда-то внутри наконец что-то лопнуло. Звонко! Этан отшвырнул от себя вилку и, сжав виски руками, хохотнул. И без того негромкие разговоры за их столом мгновенно стихли, словно по щелчку. Все они услышали это злое «звонко». — Весело, правда? Брови Владимира медленно сошлись на переносице, однако вопрос задал Аарон. — Что весело? — Да вот подумал тут — её будто по объявлению взяли, да? «В школу-пансион требуется учитель французской словесности, основное требование — рожа уголовника»! Ха, ну серьезно! Скривившись, как в параличе, Этан провёл пальцами воображаемые шрамы. Его подёргивало от сдерживаемого смеха, но остальные энтузиазма не разделили. — Она вроде не замужем, да? Интересно, почему. — Она вдова. — А-а, понимаю… Не выдержал мужик. А хотя, я б тоже с окна сиганул, если бы с утра такую… — Этан! — Владимир резко ударил ладонью по столу — подпрыгнувшие тарелки зазвенели, несколько вилок соскользнуло на пол. Гомон за соседними столами стих и к ним заоборачивались любопытные, впрочем, одного взгляда Аарона хватило, чтобы те тут же потеряли всякий интерес. — Прекрати. Ты переходишь все границы. Можешь и дальше злиться, что она не делает тебе поблажек за красивые глаза, как другие, но рот свой закрой. Если не хочешь для нас проблем. — А я вот что-то не припоминаю, чтобы давал тебе право командовать мной, — закипая, Этан начал приподыматься со скамьи. — Что, раз на пару месяцев старше — так самый умный? Не льсти себе! Велиат схватил его за рукав и дёрнул вниз, шипя не разжимая губ: — Сядь, чёрт возьми, из-за тебя на нас пялятся. — Да мне… Что «да мне» сказать он не успел: Аарон вцепился в его локоть с другой стороны. Ткань рубашки скрипнула, скрипнул зубами и Этан — хватка у мавра была железная… и болезненная. Это сковало, заставив послушно опуститься обратно. Но всё же не заткнуло. — Поблажки… Да наплевать мне на эту литературу. Ну не назвал я автора «Les Miserables», не попал в стиль Мольера — и что? Как мне всё это вообще может пригодиться? Вот, скажем, рухнет передо мной человек в приступе эпилепсии, а я что? Возложу руки ему на чело, процитирую «A un роёte aveugle», и он чудесным образом исцелится? — И он чудесным образом посоветует тебе заткнуться, — ехидно отозвался Велиат, раздаривая милые, но плотоядные улыбочки особо дотошным соседям. Отпугивали они не хуже Аароновых взглядов. — И растрачивать свой дар на что-то более полезное — обращая воду в вино, например. — Только о вине и думаешь, Велиат. — Сказал коллекционер пивных пробок… и раз уж зашла речь — на кой, собственно, хрен? — Роксана, — как-то излишне тонко усмехнулся Рафаэль, вытирая с рукава жирные брызги — под виноватое бурчание Владимира. — Роксана что? Обещала дать тому… — Велиат осёкся, поймав свирепый взгляд Аарона, и поспешно добавил: — …дать свою благосклонность тому, кто соберёт тысячу? Прекрати пожирать меня глазами, Арн, я мужчинами не интересуюсь. По крайней мере, трезвым. — Не совсем. Просто вдохновила: рассказала, как видела в одном баре стойку, со столешницей из крышек, и всё. — И всё — искра, буря, безумие, коробка пробок под кроватью. Невозмутимо выставив средний палец, Аарон вызвал тихие смешки — не смеялся только Этан, не спускавший горящего взгляда с отвернувшейся Гвидиче. — Тогда… может, стоит добавить ещё немного в коллекцию? — тон его был полузадумчив, но вот выражение лица даже излишне прямолинейно. — Пора бы отметить начало последнего года, по истечении которого я перестану видеть эти рожи. Что скажете? — Что ты хочешь не отметить, а побунтовать, — хохотнул Велиат, по-лисьи щурясь. — Хотя, почему нет? Сейчас только сентябрь, а уже скучно. Предлагаешь тряхнуть этот старый сарай? Я только за. Влад поджал губы, мрачно стряхивая с колен осыпавшиеся крошки. — Я против. — Ты всегда против, так что не считается. Раф, Аарон? — Полагаю, что даже если мы откажемся, вы всё равно это сделаете, — от мягкого тона Рафаэля немного морозило, хотя улыбался он очень доброжелательно. — Так что уж лучше быть в курсе. — Я всё ещё против! — Да прекратишь ты быть таким занудой! Мы позовём девчонок, немного выпьем, развеемся… Хохот Этана вышел излишне громким — на мгновение его снова обжёг взгляд сливовых глаз, и нахлынувшее веселье как рукой сняло. Он фыркнул сквозь зубы, упираясь лбом в сцепленные кисти, и снова заулыбался, на этот раз иронично: — Что ему твои девчонки, когда за ним табуреточка на каблучках бегает — не отцепишь. Зрение у неё, наверное, ещё хуже, чем у Рафа, иначе с чего бы ей не замечать, какой Влад душный. — Спасибо, Этан. Ты как всегда очень тактичен. — Годы практики. Велиат нетерпеливо хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание. — И всё же вернемся к баранам. Кутить будем в моей с Этаном комнате, так что, Влад, как хочешь — можешь приходить, можешь не приходить. А на счёт выпивки… — А на счёт выпивки, — Этан оскалился, сквозь пальцы наблюдая за тем, как поблёскивает рукоять трости на другом конце зала. — Придётся постучаться в учительскую. Возникшее над столом молчание будто усилило окружающий гул, хотя столовая опустела более чем наполовину. От скабрезной, полной предвкушения ухмылки у Этана уже болели щёки, но вся эта ситуация так его веселила, что он не мог сдержаться. Даже когда Аарон, потерев пальцами переносицу, с недоверием хмыкнул. — Хороший план, а главное надёжный. И кто будет «стучаться»? Кто у нас такой смертник? — Да что там делать-то: надавил плечом, пошевелил ручку, отпустил, снова надавил, дёрнул — и язычок выскакивает… можешь даже не пытаться, Владимир, моя совесть давно атрофирована. — Что-то мне уже всё это не нравится, — нахмурился мавр, поднимаясь с места и сгребая посуду в поднос. — Если нас засекут, проблем будет предостаточно — но вас двоих ведь всё равно и не остановишь, и не оставишь. Чёрт! Не то чтобы я истово верующий, а думается мне, что без помощи свыше мы это дело хрен провернём…

***

Захлопнув за собой дверь, Катерина устало обтёрла лицо ладонью — денёк получился… насыщенным. Местами излишне. От постоянной ходьбы горело огнём больное колено, а руки — то ли от долгого письма, то ли от нервов, — немного потряхивало. До гроба с такой работой было пальцем поманить, и при всей любви Катерины что к детям, что к собственному предмету, иногда ей очень хотелось сбежать. Хоть через окно, лишь бы подальше. Жаль только, что из возраста абсурдных поступков она уже выросла, а окунаться в него вновь не собиралась — по крайней мере пока… Паркетный пол скрипел под тяжёлыми шагами, когда она, пошатываясь, пересекала кабинет. Заставленный стеллажами — с книгами и не только, — захламлённый бумагами, он казался ещё меньше, чем был, но ей всё нравилось именно так. Опустившись в кресло, Катерина откинула от себя ненавистную трость — та ударилась о шкаф, куда-то соскользнув, — взялась за корки тёмных, массивных папок и выдернула их с полки. Внутри что-то характерно звякнуло. Взгромоздив тайник прямо на стопку бумаг — пока пустых, — она вытащила из него бокал, бутылку… — Докатилась, — и, невесело рассмеявшись, откупорила её. Вкус рома Катерина не любила. Запах тоже. Но пила именно его. С таким извращённым наслаждением, что даже тошно становилось. Может, потому что с него неплохо брало?.. — Выглядишь уставшей. Всё нормально? Хлопок двери заставил Катерину поднять взгляд. Сосредоточенное, чуть сочувственное лицо только что шагнувшего внутрь Нила выдавило из неё смешок. Высокий, истеричный. Она поморщилась и отхлебнула, да так щедро, что закашлялась. А потом спрятала глаза в ладонь. — Понятно. Нащупав рукой спинку гостевого стула, Нил развернул его и сел напротив. По-хозяйски спустил на пол громоздкие стопки бумаг, вытащил из тайничка второй бокал, а из кармана брюк — шоколад. — «Понятно»? О чём ты? Что «понятно»? У меня всё замечательно, — Катерина снова приложилась, наблюдая, как Нил закатывает рукава рубашки, обнажая предплечья. Это те самые, о которых ей то тут, то там слышно в млеющих вздохах учениц. — Замечательно. Особенно на уроках, и особенно, когда на них обсасывают слухи. — Слухи? — Слухи! Ты будто не знаешь, что стоит нам перекинуться парой слов, как тут же весь лицей «в курсе», что мы договорились где-нибудь потрахаться! От неожиданности Нил поперхнулся, расплескав ром мимо бокала. — Смешно? Смейся-смейся. — Прошу прощения. Ты очень забавно говоришь «потрахаться». Это совсем не твоё слово. — О, да. Мне стоит говорить «броситься в бездну плотских страстей». И надираться в одного тоже не моё: только дегустировать. «Какой невероятный привкус, сладковато-карамельный с нотками розмарина»… Пф. Она опустила стакан на столешницу — пожалуй, излишне резко, — и чертыхнулась, когда на пальцы плеснуло. Сплетня ходила не первый год — всё же, их с Нилом подобие дружбы действительно было слишком заметным, — и к ней даже можно было привыкнуть. Но одно дело слышать её краем уха, и другое — когда говорят тебе в лицо. Катерина до сих пор видела перед собой злые голубые глаза паршивца, тихо, но чётко повторившего эту мерзость. И, видит Бог, от оплеухи его отделили только остатки преподавательской выдержки. — В любом случае, мы с тобой давно взрослые люди. Даже если бы всё было правдой — разве в этом есть что-то невероятное? Катерина постучала пальцем по изорванной щеке со сдерживаемой насмешкой. — Есть. Как мне с моим лицом — впрочем, не только лицом, — удалось «завалить самого горячего преподавателя пансиона». — Ах, ну да, — более чем равнодушно хмыкнул Нил, покачивая бокал в руке. — Совсем забыл этот титул. — Забыл. Таская при этом в карманах презенты от студенток — которые, кстати, редко обходятся без анонимной любовной записки. — Не понимаю, о чём ты, — отразившееся на его лице непонимание было откровенно фальшивым и даже слегка ехидным. — В глаза не видел никаких записок, только бумажные клочки в урне, мусор. Диву даюсь, как легко ты предаёшь нашу дружбу — с такой уверенностью подозревать меня в нездоровом благоволении несовершеннолетним. Это так низко… А на счёт презентов — я же помню, что любишь горький. Смерив взглядом поблёскивающую фольгой плитку, Катерина растеряно потёрла костяшками лоб — а ведь действительно любит. Какой же всё-таки засранец: сказал о низости, а сам подсунул полученную от ученицы кондитерку. Плитку замечательного, тёмного, дорогого, с миндалём… От тяжёлого вздоха шевельнулись рассыпанные по столу страницы. — Если ляпнешь что-то подобное где-нибудь в коридоре, одними шепотками за спиной я не отделаюсь. — Не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал о наших любовных играх? Ну, вроде обмазывания меня шоколадом, — Нил ухмыльнулся в стакан, вскидывая брови. — Да, очень не хочу. Особенно учитывая, что у тебя на него аллергия, — иронично поддакнула Катерина, берясь за бутылку: кажется, посиделки затянутся. — Ведь покрыться зудящей сыпью такая очаровательная прелюдия. — Острые ощущения с риском анафилактического шока — извращения для самоубийц. — То есть как раз для преподавателей… Разливая ром по бокалам, она краем глаза заметила, как Нил вдруг нырнул куда-то за стол, а после снова выпрямился — уже с тростью в руках. Повертев её, он задумчиво поскрёб ногтем резьбу рукояти, и затем вальяжно опёрся о древко. — Помнишь, как пошли эти слухи? — Смутно, — Катерина пожала плечами, шурша фольгой шоколада. — Колено обожгло болью. Я оступилась. Чуть не нырнула в лестничный пролёт, а ты меня поймал. И пронёс через два корпуса до медпункта. На руках. Нил качнул головой, соглашаясь, и снова усмехнулся. — Верно. Со стороны, как мне потом сказали, это выглядело… впечатляюще. Особенно, когда… — Особенно, когда тебе пришлось рявкнуть на толпящихся, чтобы они нас пропустили. Да-да, — оборвала его Гвидиче и, не удержавшись от колкости, продолжила. — Думаю, некоторые студентки очень долго после представляли, как ты ловишь на лестнице уж их. А они, такие немощные, приникли головой к твоей сильной груди, вдыхая… — Перестань. До конца жизни будешь поминать? — Ну почему же. Закончу, когда состаришься настолько, что перестанешь интересовать малолеток. — Как-будто лишь я их интересую, — Нил придвинулся ближе, потянувшись за новой порцией рома, но трость из рук не выпустил. — На обеде — заметила ведь? Керсантти с тебя глаз не спускал. Пылающих. Если бы я не знал его натуру, подумал бы, что он влюбился. Нашли новый камень преткновения? — Новый? Всё тот же. — Насколько же вы оба упрямы, невероятно. А ведь у вас тридцать лет разницы, Рина, уж ты-то должна быть благоразумнее. Та в ответ лишь раздражённо фыркнула, скрестив руки на груди. Её сравнили с шестнадцатилетним мальчишкой! И это уже не говоря о том, что упомянули возраст. — Не тридцать, а двадцать четыре. И я достаточно благоразумна. В самом деле — не ставить же ему хорошие оценки за ничего? Он не хочет выполнять даже минимум, минимум! Куда ещё занижать планку? От ровного, снисходительного взгляда Нила уже хотелось или куда-нибудь деться, или что-нибудь в него швырнуть — чувство чьего-то превосходства над собой Катерина терпела немногим меньше, чем враньё. — Тогда напомню, что Этан отличается кротостью в той же мере, в какой ты — хладнокровием. И что, скорее всего, он уже что-нибудь выкинул: даже не ради результата, а только потому, что этим сможет досадить. Просто… постарайся не потратить на это слишком много своих нервов. Или в следующий раз одной бутылкой рома ты вряд ли обойдёшься…

***

Коридор был пуст и безмолвен. А ещё скрипуч, неуютно тёмен и неожиданно пугающ. Паникёрством Аарон не страдал, напротив, слыл излишней безэмоциональностью. Но сейчас, замерев у учительской, в окружении дверей преподавательских кабинетов, его прошибал озноб. Не от того, что едва проникающий сквозь тучи лунный свет мог выхватить что-нибудь… эдакое, а от того, чем вся эта затея могла обернуться. Но поскольку и занудством Аарон не страдал — все права на него принадлежали Владимиру, — вытянув на жребии короткую спичку, лишь кивнул. С одной стороны, он был безмерно рад, что маяться с девчонками придётся не ему, а вот с другой… Чертыхнувшись сквозь зубы, Аарон сделал то, что ранее сказал Этан: надавил на дверь плечом. Затем шевельнул ручку, отпустил — отметив, что выглядит, должно быть, как полный идиот, — снова надавил. И, задержав дыхание, дёрнул. От глухого щелчка у него внутри словно что-то оборвалось — открылась. Открылась, чёрт возьми! Так, а теперь… Оглядевшись по сторонам, Аарон сунул ладонь в карман и вытянул телефон. Фонарик старенького коммуникатора разогнал мрак кабинета и, стоило только шагнуть внутрь, высветил искомое. В картонных коробках, громоздившихся между кадкой с цветами и книжным шкафом, стоял конфискат — то, что кому-то когда-то не удалось протащить в общежитие. Велиат упоминал, что возвращающихся из города студентов частенько ловили на таком деле: «Ещё бы случалось иначе, если единственное, что пришло в голову — это засунуть бутылки на дно сумки!». И так же ни для кого не было секретом, что конфискат этот иногда подтаивал — то по вине преподавателей, то… по ещё какой-нибудь. Сегодня, например, «каким-нибудь» был рыжеволосый мавр с телефоном в зубах, потрошащий нижний ящик. Смешно до колик. Когда рюкзак был заполнен — настолько, чтобы «употребить», но не так, чтобы нажраться, — циферблат на экране отсчитал пятнадцать минут с начала вылазки. Первый и, как надеялся Аарон, последний его рекорд на этом поприще. Закинув потяжелевшую сумку за плечо — та громко звякнула, ударившись о спину, — он выключил фонарик и снова погрузился в темноту. Коридор был всё ещё пуст и безмолвен, и это не могло не радовать. Выскользнув наружу и взявшись за ручку, Аарон медленно прикрыл створку. Дверные петли не издали и звука, пока язычок не щёлкнул снова, входя в паз. Что ж, дело сделано, можно двигать обратно, но… почему Аарону кажется, что он что-то… забыл? Ещё раз. Он у учительской. Вскрыл замок, вошёл, забрал нужное, вышел, дверь за собой… дверь… Дверь! — Ох, бля-ять… Он вскрыл замок. Вскрыл замок! А закрыть? Как его теперь закрыть? Это Этану и Велиату без разницы, они хоть отпереть, хоть запереть могут, была бы шпилька — но Аарон! Ему только с разбегу тараном выносить, какие к дьяволу шпильки? Едва удержавшись, чтобы не сплюнуть на намастиченный паркет, он закрыл лицо рукой. Так, ладно. Если утром обнаружат, что дверь не заперта, подумают, что её просто забыли закрыть. А даже если и поймут, что кто-то шарился по учительской, компромата к тому моменту уже не будет. Сейчас главное добраться до мужского корпуса, остальное лирика. Взлохматив волосы, Аарон сделал шаг в сторону — только шаг. И снова замер. Потому что на стене у поворота забрезжил дрожащий свет. Не похожий на лунный. Час. От часу. Не легче. Бежать вглубь коридора смысла никакого, не успеет: остаётся только обратно, в учительскую. Скрипнув зубами, Аарон попятился назад. А потом, наблюдая за проплывающим мимо светом через щель у пола, в который раз перебрал в голове исходы этой затеи. Радужности в них было мало. Как только последний намёк на чьё-либо присутствие стих, он снова вынырнул в коридор, и, наконец-то, двинулся к комнате. Мягко стуча кедами о протёртый палас, Аарон старался идти как можно быстрее, уже просто мечтая ввалиться в свой блок, а дальше — хоть трава не расти. Возможно, сегодня он всё-таки тоже напьётся. Мимо, одна за одной, проплывали двери с именными табличками — некоторые ему пришлось выучить наизусть до последней царапинки, — и за каждой из них были лишь мрак и тишина. За каждой. Кроме одной. Так… почему он не обратил на это внимания? — Месье Аарон? Скрип петель — будто из чёртового фильма ужасов, — приморозил его к месту. Вот. Же. Дьявол. Кто угодно. Пожалуйста, кто угодно! Только не она… В прямоугольнике света, пробивавшемся во тьму коридора через дверной проём, стояла мадам Гвидиче. В халате и растрёпанная, но с неизменной тростью и нечитаемым выражением на лице. — Могу ли я поинтересоваться, юноша, что Вы делаете под моим кабинетом в столь поздний час? Ему тоже было очень интересно, что он делает под её кабинетом в столь поздний час. И не менее интересно — что она делает в своём кабинете в столь поздний час! — Мне не спалось. Решил прогуляться. Я не знал, что Вы ещё работаете, мадам. Не хотел Вас тревожить. Простите. — Ах, вот как… Она разжала руку, державшую ворот халата, и опустила её на рукоять трости. Очень не вовремя вспомнился старый спор, по итогу которого все сошлись в единодушном, вполне логичном, мнении. Однако, из распахнутых полов велюрового халата выглядывало вовсе не горло фланелевой рубашки, а кружево шёлкового лифа. Открывавшего и шею, и ключицы, и даже немного… «Не угадали» — мелькнуло в голове Аарона, таращившегося куда угодно, но не на преподавательницу. Та же, наоборот, не спускала с него пристального взгляда. — Я, пожалуй… пойду. Ещё раз извините. — Разумеется… Поспешно кивнув, Аарон поддёрнул сползший рюкзак, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег, но… — …разумеется, позвякивающие в Вашей сумке бутылки Вы также решили вынести «прогуляться». Ноги будто вросли в пол. В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь перестукиванием ногтей мадам о трость. Очень медленном. Задумчивом. — Что ж. Раз Вы так спешно решили меня покинуть… Я провожу Вас до комнат. — Мадам! — он и сам не понял, как поймал её руку, почему так крепко сжал. — Прошу Вас. Это я. Моя вина, только моя. Я понесу наказание! Стыд горячей волной прокатился по телу, лизнул уши и кончики пальцев. Впервые Аарон слышал свой голос таким… умоляющим. По лицу мадам, едва различимому в полумраке, пробежала усмешка. Она подняла ладонь и, почти нежно, похлопала его по щеке. — Идёмте, юноша… И Гведиче действительно пошла за ним. Так необыкновенно мягко и бесшумно, словно плыла по воздуху, а не ступала на больное, раздробленное колено — только тихий стук трости да шелест халата выдавали её присутствие. И сам Аарон, отчего-то, стремился идти всё тише — хотя, наверное, должен был кричать, шуметь… Вместе они прошли в другой корпус, поднялись на третий этаж, миновали чужие блоки, пока, наконец, не добрались до нужного. Оживление в комнате ощущалось даже через стенку — приглушённые разговоры, смех, негромкая музыка… — Ну, наконец-то! — Этан вскочил, стоило Аарону показаться в дверном проёме. — Тебя только за смертью… — Вечер добрый. В комнате словно резко похолодало. Улыбка стекла с лица Этана и застыла гримасой непередаваемой эмоции. За плечом Аарона, доброжелательно усмехаясь, стояла мадам.