La estropiée

— Ты не идешь? — Нет. Катерина сучит ногами, силясь скинуть с колен чужие руки, но из-под недовольной гримасы нет-нет, мелькает непрошенная улыбка. Разумеется, Велиат знает об этом — и только потому не отступает. — Почему? Этан обещал держать язык за зубами, да и Влад отправился покорять барахолаки — или куда там, — тебя никто донимать не будет. Она вздыхает. С немым, праведным укором. Порыв из распахнутого окна вздувает пузырём штору, и та взлетает почти под потолок, а затем оседает Катерине на голову. Под звучный смешок, Катерина стаскивает её с лица, раздумывая, не затолкать ли в растянувшийся Велиатов рот. — Помимо них существуют и другие люди. Порой более… бестактные. Не хочу, чтобы в меня тыкали пальцами и глазели, перешёптываясь. Морщась. — Я могу тебе поклясться, — тонкопалая ладонь Велиата тянется к её плечу. Ловит, сползает, перебирая, до запястья, затем стискивает. — Что ни один недоносок не посмеет хотя бы косо взглянуть в твою сторону. Щелчок по лбу заставляет его отшатнуться. — Встанешь рядом со мной с палкой наперевес? — Если ты того пожелаешь. — Боже мой, Велиат! — Катерина не злится, пусть и кривит губы. — Ты ведь и сам не завсегдатай пляжей и бухт. А тут ещё придется приглядывать за старухой, чтобы ей, не приведи Господь, не испортили настроение. Оно так нужно? В изящной ухмылке Велиата скользит что-то неуловимо ехидное, он пожимает плечами. Морской бриз вновь колышет штору и блёклая, решётчатая тень на дощатом полу колышется вслед за ней. — Больше, чем думаешь, — мимоходом, он отводит налетевшую занавесь в сторону, и кладет подбородок ей на колени. — Видишь ли, в клуб заглянуть ты точно не согласишься, а вытянуть хоть куда-нибудь из этой пыльной коморки нам очень хочется. — Нам? — Мне и Элоизе, — Велиат морщится, будто недовольный, что пришлось объяснять. — И лучше подумай пойти на добровольной основе. Или к дружному дуэту присоединится Аарон. Втроём мы тебя если не уломаем, то заломаем — и вынесем силком. — Завернув в старый, плешивый ковёр с кляпом во рту? — Да-да, продолжай подкидывать идеи, учту все пожелания. Закрыв глаза рукой, Катерина сотрясается в тихом смехе, чувствуя, как настойчиво дергают за локоть — подняться. В её комнате, тихой и маленькой, занятой лишь кроватью, потёртой софой и плетёным столиком, воздух душен — даже несмотря на распахнутое окно. Небо за ним высокое, яркое, отмытое, пестрит всполохами бело-серых чаячьих крыльев. Их далекий крик почти не слышен за шелестом гальки, рокотом рвзюивающихся о волнорезы волн… — Представь: солёный воздух, брызги, беспокойная синяя гладь, лижущий ноги прибой… — А-а, всё, всё, хватит! К дьяволу тебя! Уговорил. Искуситель чёртов. — Ещё никто не смог устоять перед моим обаянием, дорогая, — он вальяжно подмигивает. — Когда-нибудь же ты должна была поддаться.

***

Этан жевал простынь. Она была ворсистая, невкусная — хотя приятно пахла порошком, — и противно скрипела между зубами, но перестать не мог. Потому что иначе точно бы вытек жечью от стыда. — Ах, чёрт!.. Чёрт!.. Ай! Да что б тебя! — встряхнувшись, он с трудом приподнялся, чтобы оглянуться. — Эй, осторожнее! — Этан, будь паинькой, закрой клювик, пока я его скобами не скрепила! — Катерина с силой надавила ему на затылок, вминая в матрац, и раздражённо обтёрла испачканную в креме ладонь. — Сам пришёл, а теперь капризничаешь, как трёхлетка. Ляг и не дёргайся! — У тебя, что, наждак вместо ладоней? Какого дьявола это так… ай, дерьмо! — Вопрос получше — какого дьявола ты так обгорел? Не знал, что у тебя чувствительная кожа? Забыл попросить у Велиата крем, один из трёх, между прочим? Или есть другая причина? Этан фыркнул, отплёвываясь от ниток, и всё же не удержался. — Не надейся, не тет-а-тет с тобой планировал, не в моём, знаешь ли, вкусе женщины в летах, к тому же со столь дряблыми… твою мать! Шлёпнувшийся на обгоревшую спину тюбик заставил его подскочить, чуть не воя. — Ой, выскользнул, — в спокойном тоне Катерины не проскользнуло и смешинки. — Perdonami. Ты что-то говорил? Я прослушала. — Ты услышала! — прошипел Этан, снова принимаясь за простыни. — Иначе бы не «выскользнул». — Какой сообразительный юноша. — И чертовски соблазнительный. В любое другое время её скептический смешок стал бы призывом к препирательству, но в этот раз, будучи беззащитным и недееспособным, Этан его спустил. А Катерина бессовестно воспользовалась. — Я полагала «чертовски соблазнительным», по всеобщему мнению, признан Велиат. — А это как у вас с Владом «мозгоклюй», — морщась каждый раз, как чужая рука касалась воспалённой кожи, проворчал Этан. — Титул переходящий. — Сочувствую. Даже без таро могу сказать, что к тебе он вернётся нескоро…

***

Поблагодарив официанта улыбкой — от которой он на мгновение поёжился, — Катерина пододвигает к себе чашку и берётся за сахарницу. Вечерний Неаполь чудо хорош: мягкое небо в сизоватых облаках, сумеречный полумрак и тёплые жёлтые огни, его разгоняющие. Зелень больше не пестрит, и сам воздух от этого будто становится чище. Вечера всё делают особеннее, но на Неаполе это видно сильнее. Позвякивая ложкой о фарфоровые края, Катерина обводит туманным взглядом террасу кафе. И вздрагивает, когда Элоиза вдруг тонко хихикает. — Что? — М-м? — та вскидывает брови, будто не понимая. — Ты очень подозрительно ухмыляешься. — Я? — а вот сейчас почти достоверно изумляется. Не зря в актёрское ходит. — Вовсе нет! Просто… пирог очень вкусный. — А, — Катерина остаётся серьёзной, отпивает чай — сладкий и душно-горячий. — Значит, радуешься каждый раз, когда ешь вкусный пирог. — У-у, какое недоверие! — светло-серые глаза Элоизы поблёскивают. Она крутит стоящую перед ней тарелку с остатками выпечки, будто подыскивая ракурс. И это не может не вызвать улыбку. — Я умею наслаждаться едой, разве это плохо? По ногам пробегает что-то мягко-щекочущее — и из-под стола выныривает кошка. Холёная, с серебристым бубенчиком на ошейнике. Катерина барабанит пальцами по ножке стула, привлекая её внимание, и чешет лоснящийся чернильный лоб. — Нет. А вот врать плохо, — и хотя упрёк был высказан шутливо, Элоиза показательно надувает щёки. — Я же видела, что ты смотрела на меня, а не на тарелку, когда вдруг расплылась в улыбке. — Порой ты просто невыносима! — И очень бестактна. Особенно, если подозреваю пакости. — Я вовсе не планировала вредить! — Разве? — Я… — она запинается. Потом краснеет. — Просто подумала, что это здорово. Сидеть вот так вдвоём, иногда. Под открытым небом, глядя на ночной город: пить вкусный кофе, есть сладости. Без колких замечаний Владимира, когда Этан не грызётся с Иваном, а Велиат — кобель, — не флиртует с каждой юбкой. Когда можно посекретничать, не отвлекаясь на какой-нибудь бардак… Всегда так: у меня учёба, у тебя — работа. Если и собираемся, то все вместе, а при парнях говорить о парнях не принято. Глухо урча, кот — а это оказался кот — вспрыгивает Катерине на колени. Небо постепенно становится всё темнее, а огней в городе — всё больше. В мутные колпаки уличных ламп бьются первые, крупные мотыльки, а вокруг рябит мошка поменьше. Ночь обещает быть тёплой. — Да, мне тоже нравится. Стоит выбираться так почаще. Как думаешь?..