La estropiée

Катерина ведёт ладонью по скамье: гладкой, затёртой, тёмной. Усмехается. Серость старых камней, деревянные лавки, тусклый блеск витражей — щемяще знакомо. До щемления же и инородно. Пальцы путаются в цепочке, перебирая крест, вплавленный в него опал. Ей мерзко. От самой себя, от мыслей. Катерина живёт долго, больше, чем долго. Это меняет её. Ломает. И как бы она не сопротивлялась, не цеплялась за размытый образ, который едва помнила, однажды — сломит. Некогда графиня будет уже даже не Катериной-калекой, а чем-то… иным. Сошедшей с ума тварью, возможно. Веришь ли ты ещё в Господа, Катерина? Уповаешь ли на Него, или очерствела настолько, что отреклась — как отреклись остальные? Она не может ответить. Верит ли? Или только думает, что верит? По привычке, по памяти. Наизусть. Это так тошно, тошно! Окованная дверь скрипит надрывно, громко, распахивается шире, чем нужно. Ветер снаружи по-осеннему влажный. Октябрь медленно тянется к концу, тянет за собой промозглые дожди, топит лесные тропы в грязи — снова Аарон будет приносить в замок их куски, снова Владимир будет разъярён этим. И так, год за годом, как пятнадцать лет до того. Пятнадцать длинных лет. Катерина спускается по ступеням часовни, осторожно, морщась. Порывы толкают её в грудь, пытаясь сбить, заставить осесть, и единожды она почти поддаётся. Лестницы — её личный кошмар, напоминающий об увечьях не хуже зеркал, а порой… порой, даже лучше. Когда кончик трости утопает во влажной земле, калека переводит дух: вздох вырывается паром, теплом, что хранит чужая кровь. Верно, октябрь тянется к концу. Эта охота выдалась длиннее, чем многие прошлые. Интересно, помнят ли в поместье ещё её запах? Сквозь голые ветви деревьев, вдалеке, виден свет улочек: холодный — фонарей, и тёплый — окон. Иногда, очень редко, проблеск машинных фар. Деревенька мала и ночью почти вымирает. Почти. Катерина устало проводит по лицу рукой и облокачивается о перила, вслушиваясь в тяжёлые басы клубной музыки. Её всегда смешил этот факт — часовню от Мунденс отделял лишь квартал. Забавность, своего рода… насмешка. Этану она нравилась особенно. «Именно поэтому здесь так мало католиков. Кто в здравом уме пройдёт мимо Мунденс ради костёла?» Катерина не чувствует холода. Как не чувствует жара или чего-либо ещё, но от тёмных стволов, булыжника, листьев под ногами тянет сыростью — и она ёжится. По памяти, машинально. А потом опускается на мокрые ступени — пиджак, штаны тут же промокают насквозь, — подбирает здоровую ногу и склоняется к рукояти трости. Утыкается в пальцы лбом. Губы движутся беззвучно, подёргивая. «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём…» — слова отдают солёным, капают в каменную крошку под ногами. «…только смотреть будешь очами твоими и…» Х р у с т! Катерина вскидывается, быстро вытирая щёки, и щурится в темноту. Мелькнувший в рябой дымке белый не оставляет сомнений. — Ты раньше обычного. Велиат отбил всех поклонниц? Злой, неохотный смешок раздаётся ближе, чем она думала, и чуть левее. Медленным шагом Этан показывается из-за терновых кустов, так же медленно кривя рот. От одного его вида руки трусит сильней — сейчас Катерине не хотелось бы присутствия даже Велиата, чего уж говорить о нём… — Не припоминаю, чтобы начинал с тобой разговор. — Ах… кажется, я залезла в личное. Приношу свои… — …провонявшие нафталином извинения, конечно! — он хлопает в ладоши, с таким едким выражением на бледном лице, что колет язык. — Ведь притвориться, что не заметила, нельзя — обязательно нужно ввязать в бессмысленный трёп. — А ты и не против, раз всё ещё здесь, — Катерина скрывает подрагивающий подбородок в сгибе локтя, но глаз не отводит, злится. — Тратишь время на трёп. «Бессмысленный». Шаг, ещё один: переступая через хворост, почти по лужам, Этан выбирается из-под деревьев, подбирается ближе и останавливается — рядом, нависая. Заставляя или задирать голову, или смотреть на ноги. Чем злит ещё больше. — На трёп. Но больше на старуху, продолжающую язвить, даже будучи в соплях, — тон его голоса звучит ровно, намеренно мягко, а Катерина прекрасно разбирает в нём желание задеть сильней. И ведётся — как девчонка. — Ты идти хотел? Иди — сразу к чёртовой матери. Он ухмыляется, от уха до уха, ведёт рукой по воздуху: — Велиатова мать меня слабо интересует. А вот сестра… Из неё вырывается странный звук — не смешок и не всхлип, но нечто среднее, — и она вцепляется пальцами в волосы, сжимает их, скалит клыки, стекленея. — …уйди, Этан. Просто уйди. Не до тебя. — Память подводит? Ты меня окликнула — не я тебя. — Ты даже не стараешься, — хрипит та в ответ, смеясь — тоже стеклянно, не своим голосом. — Костёл — это тупик. Дорога в замок в другую сторону. Ты почуял меня. Решил проверить: действительно ли я? Что? Скажешь нет? Нет? — …не жди от меня похвалы. Сквозь завесь волос ей видно, как Этан покачивается на мысках. И — вдруг, — неожиданно подгибает колени, падая на корточки: вплотную, чуть не до соприкосновения лбов. Ему почти весело. — Скажи честно, у тебя семья где-то на стороне? Ну что-то вроде ребёночка, может двух, супруги? Иначе зачем пропадать на полгода, — он отнимает её руки от лица, пальцами приподымает за подбородок и щурится. — Какая кислая рожа. Мне, конечно, наплевать, но может случилось что? Ты раздавила котёнка? Выпотрошила девственницу? — Всё одно не поймешь. — Куда уж мне. Она поднимает на него взгляд — и что-то заставляет Этана заткнуться, проглотив слова. Впервые… впервые, он застаёт её испуг. Явственный. Осязаемый. И до боли знакомый, словно уже виденный, когда-то, в отражении потемневшего скальпеля, в отблеске крови, заполнявшей разрез. — Кто я, Этан? Что я такое! Одно, другое, нечто между «чем-то» и «ничем»? Что мне делать? Что говорить, как молчать, чтобы понять! Я! Не помню! Ничего! Кричит — и смеётся. Горько, оглушительно, содрогаясь! Хохочет, хохочет, хохочет, почти до рвоты. Этан мог бы влепить ей пощёчину, но Велиат не простит ему этого. И вместо: лишь хватает за плечи, встряхивает, сжимает — в объятьях, но не прикасаясь. Чужие зубы стучат у его уха, звонко и страшно, плечи под ладонями дрожат. Кажется, она плачет. Или, быть может, просто портится погода…

***

— Ни слова. Никому. — И не собирался, — ворчит Этан, пытаясь стряхнуть со штанин комья грязи. Дуга полумесяца давно перевалила за зенит, и до рассвета остаётся не более двух часов. Пора. — Из-за тебя ночь впустую. В следующий раз, если Владимиру так уж хочется, пусть сам тебя и ищет. Идём. Катерина трёт воспалённые глаза и поднимается — с трудом. Её качает так сильно, что и шагу не сделать. Этан смотрит на это угрюмо, поджав губы. — Ты так и к послезавтра не дойдёшь. — Днём раньше, днём позже — тебе должно быть всё равно. Опыта у меня достаточно, где спрятаться найду. — На твой опыт мне начхать, но если в замке узнают, что я тебя видел и не довёл, старпёрская коалиция мне все уши заплюёт. Залезай. Он снова садится на корточки, подставляя спину, и морщится, когда Катерина издаёт удивлённый смешок. — О. Это как же глубоко ты засунул свою гордость, мальчик? Вытащить-то потом сможешь? — Или ты затыкаешься и лезешь, или я тащу тебя волоком! — зло огрызается Этан, оборачиваясь. — Ну? — …спасибо. — Себе оставь.