La estropiée

Тишина — по-зимнему полная, мягкая, белая, — тянулась, тянулась, из чащи к порогу; терялась среди буроватых стволов, путалась в облишаеных ветках и опадала со снежной трухой: вниз. В сугробы. В субои. Она проникала сквозь приоткрытую створку вместе с ветром, вперемешку с липкими, меловыми хлопьями; оседала на сапогах, в складках пиджака, в растрёпанных волосах. Кружила морозным духом, качая портьеры, и исчезала в глубине особняка: в чужих голосах, в шелесте мишуры, шорохе еловых ветвей. Пальцы привычно покалывало холодом — ненастоящим, надуманным, — а оседающие на них снежинки не таяли. Монетка — стёртый аверс, сбитый реверс, — не теплела тоже, каталась по фалангам металлической льдышкой, застывала, каталась снова, и так — по кругу. Тишина тянулась… — Рина… Звяк! Пенс выскользнул, лязгнул о ступень, другую, чиркнул след, и — замер, гуртом вверх. Распахнувшаяся створка ударилась с порывом о стену, забряцала кольцом. — Я… прости, кажется, напугал тебя? Катерина не ответила. Даже не повернулась. Шагнула впёред, под снег, вытащила пенс, спрятала в кармане… — Да, — вырывалось наконец тёплым выдохом. — Напугал. …и захлопнула дверь. — Прости, — повторил Рафаэль. На нежных губах его заиграла полуулыбка, мягкая. И отстранённая. — Я иногда забываю, что ты можешь быть невнимательной, Рина. — Не зови меня «Риной», — её голос спокоен, по меньшей мере, так кажется. — Что-то случилось? — …тебя долго не было, — продолжил он невозмутимо, но кратко: знал, что Катерина ненавидит его поэтичность. — Лучше вернуться. — Как скажешь. И более — ни слова. Трость ударилась о плитку — раз, второй, третий, — скрипнули половицы, и Катерина прошла мимо, близко, но не задев. Рафаэль флюгелем повернулся ей вслед, чувствуя отголосок этой острой, неприкрытой неприязни. А после — исчез в библиотеке.

***

Большая гостиная пропахла цитрусом, хвоей, оплывшим свечным воском и корицей. На полу, усыпанном обрывками фольги, возился Этан: расковыривал узлом скрученную гирлянду. А рядом Элоиза. Кружилась, переступая через забитые коробки и Этановы ноги, на подхвате — то Аарона, чертыхавшегося у ели, то Велиата, вязавшего к балке букетик омелы. И стоило только скрипнуть петлям, как все они тут же вскинули головы. — А вот и ты, — мурлыкнул негромко полуинкуб, спорхнув с табурета. В травянистых глазах — лукавость и искры. — Всё, напроветривалась? Холода напустила, конечно, даже мы подмерзать начали. Совесть ещё не проснулась? Ты одна не при деле: Иван плейлист подбирает; Влад, по ежегодному обычаю, стенает о моём легкомыслии; мы тут копаемся. Помочь не хочешь? Катерина усмехнулась краешком губ и окинула комнату взглядом: золото, зелень, багрянец. Всё непривычно броско, переливчато, празднично; в мишуре и альфоле. А на потолке, между ниток крашенных орехов и цветастых бус, — омела. Одна, три, пять: и это только здесь, в гостиной! Так много? — Пожалуй… воздержусь. Запомню только, где ты цепляешь эту дрянь, чтобы случайно не встать под ней. — Звучит, как вызов, дорогая! — Велиат хохотнул, протянул к ней руку и запустил пальцы в пряди на макушке, вытряхивая снег. А затем, почти заговорщицки, подмигнул. — Смотри, как бы я его не принял, а то неспокойная выйдет у тебя ночка. — Скажи, если всё-таки примешь — захвачу камеру, — раздражённо фыркнул Этан, зубами вытягивая петли проводков, но гирлянда от этого будто больше путалась. — Будет мне подарок на Рождество. Распечатаю потом фотки, расклею по особняку. Представив на мгновение это, Катерина поморщилась, а Элоиза наоборот, рассмеялась, будто чему-то забавному — откинула волосы назад, за спину, опустилась на краешек стула: — Это здорово. Готовиться к Рождеству вот так, всем вместе, — в ответ на её слова, Велиат кинул на Катерину шутливо-укоряющий взгляд, за что получил шлепок по локтю. — В приюте всё ощущалось иначе. Рутиной, тягомотиной. Да и вечеринок там, конечно, не было — одни утренники. Разве в шестнадцать кто-то сгорал от желания встать в рядок и спеть «Бубенцы звенят»? Этан осклабил ровные зубы, но промолчал. — Ну и ну, какую ответственность ты только что на меня возложила, красавица! — притворившись напуганным, полуинкуб приложил ладонь к груди, но немного не доиграл до правдоподобности. — Теперь остаётся только надеяться, что впечатление от твоей первой Рождественской вечеринки — устроенной лично мной, — будет незабываемым. В чём, впрочем, будет заключаться «незабываемость» он не уточнил. Качнув головой на чужую дурашливость, Катерина мягко отстранила Велиата, чувствуя, с какой неохотой тот делает шаг назад, и быстро, чтобы ни с кем не столкнуться, нырнула в малую гостиную. Оттуда — на кухню и дальше, в чулан, маленькую захламлённую коморку, прочь от слепящего празднества и будоражащей атмосферы. Потому что ей вдруг стало душно. Дверь не захлопнулась — притворилась, тихо, полушёпотом. И Катерину словно дёрнуло. Она коснулась задумчиво ключиц, смотря недвижно в кружащую у пола древесную пыль и, решив что-то, прислонила трость к шаткой тумбочке. Отвернулась от неё, почти с отвращением, а затем — уткнулась в локоть носом, втянула запах: корица, апельсины, снег… Едва уловимый, волчий дух Аарона и, перебивавший его, — Велиата… более — ничего. Тогда… хорошо. Можно идти.

***

Тёмный коридор искрил морозной стылостью. Иней на потолке, наледь под ногами и хрустящие корочки натёкших луж: напоминание о брошенности. О пустоте. Об одиночестве. И потому — шаги стучали быстро, не оскальзываясь. Не хромая. Нил не проснулся, когда она вошла — он никогда не просыпался от её присутствия. Будь Катерина моложе, наивнее, сказала бы: «Доверяет». Но Катерина немолода, и наивность её ушла в землю, давно, кровью из разодранной глотки. Спички в кармане — жёсткий коробок. Калека их подцепила ногтями, вытащила, чиркнула одной. Пламя заплясало под сквозняком, как плясала посеревшая пылью паутина, рваный балдахин, но не потухло. Затем запылали и свечные огрызки, пахнуло тёплым воском в этом холодном, сыром каземате… — Разительные отличия, — наконец негромко отметила Катерина, чувствуя взгляд на своём виске, пристальный и, пусть только на мгновение, но — опасный. — Там — гирлянды, остролист и носки над камином, а здесь… — …а здесь шприцы, грязь и полумертвец. Он улыбался, кривя тонкий рот: насмешливо. Но приязненно. Щурил из-под белёсых ресниц жёлтые глаза и наблюдал, ждал, пока кровать не прогнулась сильней под чужим весом. Тогда — щуриться перестал. От склонившейся к нему Катерины тянуло теплом человеческой крови, сладко… — Ты выглядишь лучше, Нил. Немного, но это всё равно что-то. — Я, — острые пальцы вздёрнулись резко, скользнули по изорванной щеке, вверх, к лбу, зарылись во влажную, рыжеватую с проседью чёлку… и вытянули тонкую веточку: округлые листья, белые ягоды. Омела. — К сожалению, не могу сказать то же и о тебе. Возникшая тишина не похожа на ту, что была у порога, эта — дрожащая, зыбкая, неловкая… Катерина коснулась переносицы, жмурясь, и выдохнула чуть слышно: — Поганец. — Забавно, — обронил вампир, и улыбка его потускнела задумчиво. — Видимо, кто-то очень хотел, чтобы ты соблюла… традицию. — Видимо, — слова сочились горькой издёвкой так же, как сочились соком лопнувшие ягоды в Ниловых руках. Отрешённость, с которой он смотрел на раздавленную мякоть, почти пугала Катерину. Почти. Нил поднял взгляд. Молча, будто немой. И от тлеющего в нём интереса — такого же насмешливого, чуть не любопытства, — по груди пробежал озноб. Ему было скучно. Дьявольски. Скучно. Тоскливо. И редкие визиты двух осведомлённых не развеивали скуку, а усугубляли её. Добавляли… отчаяния. Влад не понимал этого — ему было всё равно. А Катерина… Катерина — виновата. И нет ничего сильнее чувства её вины. Она не помнила, когда делала это в последний раз, потому со странной болезненностью запомнила, как сделала сейчас. Как склонилась, стараясь не смотреть в нечеловеческую желтизну прикрытых глаз, как почувствовала тихий смешок на губах прежде, чем прикоснуться. Чужая, липкая от ягод ладонь накрыла её собственную, раздвинула пальцы, сжала… и Катерине пришлось опуститься чуть ниже, повинуясь движению этой руки. Поцелуй — неласковый, ненормальный, будто пытающийся что-то доказать, — вышел долгим. Глубоким. Болезненным. Нил отпустил резко, выдохнул что-то с негромким смехом, но ладонь выпутать не позволил. По логову, стылому от сквозняков, промокшему и полному их боли, гулял ветер. Он трепал лохмотья старых драпировок, шуршал страницами раскрытых книг и холодил отёкшие, прокушенные губы калеки…