La estropiée

— Может, тебе остричься? Гребень — маленький, костяной, с витиеватой резьбой по ободу — скользил вниз. Отрывался от серебристых, когда-то красивых волос, поднимался и скользил снова — колтуны распутывались медленно, тяжело, неохотно. Но распутывались, понемногу. Уже несколько дней. Катерина пропустила пряди сквозь пальцы, ощущая их сухость, ломкость. Поджала губы. Отчего-то было обидно за то, во что они превратились. — Остричься, — повторил Нил слабым эхо. Его тихий голос едва можно было различить даже вампирским слухом. — Остричься, как ты? Это не звучало издёвкой, но Катерина знала — ей и было. Она не носила длину. Больше не носила — для твари, скрывающейся в подвалах, слишком неудобно, броско. Потому и стриглась — а потом попала сюда… и выбирать уже не приходилось. Голова её обросла быстро: под конец жёсткий прямой волос спадал до самых бёдер, когда она сидела. Сваливался в грязи, мок в воде, впитывал вонь препаратов, сырости, мышиного дерьма… Что было удивительного в том, что Катерина обкорналась, едва освободившись? Пусть наспех. Пусть рвано — где-то лохмы ещё касались щеки, а где-то сквозь выдранную проплешину просвечивала кожа. Пусть. — Понравилось? — Самобытнее не встречал, — с задушенным смешком подтвердил Нил, не открывая глаз. — …оставь. Оставь, как есть. Заплети только. Мешаются… И Катерина послушно отвела с высокого лба прядь… Нил напоминал мертвеца — исхудавший, посеревший, с обтянувшей череп кожей, — они оба напоминали. Но Катерина сейчас, спустя почти два месяца, уже могла ходить. Нилу не хватало сил даже приподняться. Только из-за этого она не покидала их тюрьмы. Говорила, слушала, ловила молчаливые просьбы, была, зная, что Нилу эта помощь противна, что без неё он не сможет… и что он всё ещё на цепи — уже не той, что душила, стискивая горло, но другой. Цепи собственной беспомощности. — Рина. Она вздрогнула, дёргая гребнем — меж костяных зубцов застыли, поблёскивая, вырванные волоски. Чужая голова чуть шевельнулась на коленях: Нил прижался щекой к её бедру. А затем, протянув слабую руку, опустил ладонь ей на щиколотку — туда, где под бинтами зияла незаживающая рана. Показавшиеся из-под век желтоватые глаза изучали её лицо. И взгляд их не принадлежал мертвецу.