La estropiée

…наверное, девочка думала, что Катерина — добрая. Что её осторожная, деликатная мягкость неотъемлема. Что в особняке, полном странных, порой жестоких, порой сумасшедших существ, она — одна из немногих, кто участлив. Честен. Девочка думала — это было видно. Вo взгляде, обращаемом к Катерине день от дня чаще, в едва успевших лишиться детскости пальцах, цепляющихся за рукава, в открытой приязни, сочившейся из слов, но… (Катерина помнила) Тот самый день ставил точку, конец её долгой, без нескольких недель шестимесячной охоты. Он должен, должен был быть спокойным — и он не был. Запах — чужой, человеческий — пропитал особняк. Запах крови. Страха. Озлобленности. Катерина узнала его. Смутно, как затёртый, старый след, как смешение двух. Но узнала. (У. Велиата. Появилась. Чаша) Тот самый день был проведён ею взаперти собственной комнаты. В четырёх стенах тесной клетушки, где она металась, держа вой, где грызла руки до мяса, хруста костей, где рвала бумаги, подушки, покрывала… где рыдала. От злобы. (От желания у б и т ь) Нет. Девочка не была виновата, конечно не была, она же ничего не знала: ни о тёмном подвале, ни о глупости старой калеки, но она — была. И была их дочерью! Глазами, кожей, кровью! Этого хватало. От этого тошнило… Когда Катерина вышла, обессиленная, но спокойная, то скрылась в библиотеке — в том месте, где скрыться было нельзя. И разговор с Владимиром нагнал её, когда она не была готова. Сколь много в нём было уверенности, правильности, безысходности — и всё потому лишь, что Влад не разглядел. Не заметил сходства, быть может лишился нюха, а может убедил себя в том, что не помнит. И потому девочка для него была лишь проблемой общей, абстрактной. Не касающейся личного. Катерина не стала объяснять. Ответила только: «Я не знаю, что лучше: смерть, или такое существование» — даже не давясь словами. Они звучали благородно. Они звучали почти заботливо. И лишь сама Катерина чувствовала привкус лжи — она не настолько великодушна. Она думала вовсе не о благополучии девочки. Она думала, что если бы девочка умерла, ей бы не пришлось бороться с тьмой внутри себя опять. Но — пришлось. Скрипя зубами и притворяясь доброй. Участливой. Пришлось, приращивая к коже маску — ту самую, что не снимает Рафаэль, — помогать девчонке освоиться, уводить от опасности, растолковывать суть её новой не-жизни. Искренне ли Катерина стремилась защитить это бедное дитя? Нет. Лишь пыталась сломить возникшую внутри жажду мести. Мести — ребёнку, который даже не знал своих родителей. А потом… Потом стало хуже. Девочка — поверила. Катерине всегда верили. «Ты бы приняла меня в качестве Чаши?» — сложный вопрос, заданный тоном человека, уверенного в нём. А ответ оказался безжалостен: «Ни за что». Ни за что. Узы Чаши — сделка. Сделка на крови и сделка кровью. Катерина не хотела — не хотела и не могла — заключить её с их отпрыском. Не только потому, что Катерину бросало в холод от одного взгляда пепельных глаз — его глаз, — но и… Нил бы учуял. Этого нельзя было допустить. Это уже допустили.