Терновник и розы

Локи не пытался войти тихо: дверью хлопнул от всей души, трость бросил с грохотом. — Приехала? — Я думал, милорд, вы вернётесь вместе, — ровным голосом ответил Бакер. Он медленно поднял хозяйскую трость и брошенный рядом пиджак, достал невесть откуда щётку и отряхнул его. И всё это со своим обычным непробиваемым лицом, будто бы не было рядом Локи, который подозрительно молчал. Бакер взглянул на милорда: не пьян, но взъерошен. Опять где-то оставил платок. Играл. Вероятно, проигрывал. — Миледи в своей комнате. Камеристку отпустила. Локи зыркнул на него. Когда милорд делал страшное лицо, Бакеру отчего-то хотелось смеяться, и он старался не смотреть ему в глаза. — Ты дошутишься, старый прохвост. Ещё раз вздумаешь так со мной говорить… — И вам придётся искать другого дворецкого, — поправил перчатки Бакер. Локи выдохнул и усмехнулся. Он побрёл по коридору, и Бакер смотрел, как тот по привычке проверяет, заперты ли двери на его пути. Ни у одной не задержался. Вместо спальни опять зашёл в кабинет — постель милорда не расстилали уже четвёртые сутки. Бакер вздохнул, и поправил столик у входной двери. Ни в чём не повинный столик, а все его зачем-то пинают. Миледи так вообще себе во вред. Надо бы успеть предупредить на кухне, чтобы не подавали бекон к завтраку. Что-то более диетическое. Скрипнул замок входной двери. Наконец-то все дома. В кабинете горел одинокий светильник, и у маленького зеркала стоял таз с водой и полотенцем. Локи коснулся воды кончиками пальцев — тёплая. Проницательность Бакера была крайне удобна, но иногда пугала. Новая стопка старых газет ютилась на краю стола, заваленного кучей других бумаг. Пальцы одной руки уже справились с пуговицами рубашки, пальцы второй руки уже листали страницы. Хорошо, что Бакер тяготеет ко всякому старью. Много ли дураков, кто собирает газеты трёхлетней давности? Вообще, наверное, достаточно. В Бакере умер архивариус — впрочем, ему всего чуть за шестьдесят, вся жизнь впереди. Премьера бездарной оперетки, очередные влюблённые дураки поженились. Опять про избирательное право. Леди из комитета милосердия учатся на медсестёр. И сколько из них хотя бы дошли до госпиталя? Локи протёр глаза. Уже что-то вроде рассвета мерцало за окном. Зелень какая буйная вдалеке. Он подошёл к зеркалу и умыл лицо. С бороды капнуло на брюки, добралось до кожи. Может, сбрить её к чёртовой матери? Пятнадцатилетний он ударил бы себя за такие мысли. Ну нет, слишком много сил было в неё вложено. А, может, усы? Локи улыбнулся сам себе. Бредовые мысли всегда лезут в голову под утро. Он провёл ладонью по щеке. Побриться всё же надо, щетина отросла, трогать неприятно. «Как будто её кто-то трогает», — усмехнулось ему отражение. «Как будто это важно», — усмехнулся отражению Локи. Он достал мыло и бритву из шкафа. Лезвие наточено славно — Бакер следил и за этим. Одно движение — и кровищи будет… Замучаются отмывать. Но старик на самом деле будет грустить. Локи вновь всполоснул лицо водой — уже, конечно, остыла. Выбритое отражение смотрело на него слишком внимательно. Вообще он постарел. И это случилось не вчера. На улице уже кто-то чирикал и всё время сбивался с ритма, и у ему никак не удавалось угадать, какая нота будет дальше. Стопка газет почти не убавилась к тому моменту, как он задремал прямо в кресле. Войти в столовую во вчерашней одежде было очень глупо, но бренное тело молило о пище. Его чопорная миледи, застёгнутая на все пуговицы своего целомудренного платья, глянула в его сторону и усмехнулась. Локи тоже глянул в её сторону и усмехнулся. Вслух не усмехнулся только Бакер. Она держала руки под столом и до сих пор не притронулась к еде — хотя Бог его знает, сколько она тут сидит. Может, тоже только пришла. — Доброе утро, милорд. Локи посмотрел на неё исподлобья. Издевается с таким серьёзным лицом. Или не издевается? — Доброе утро. Омлет — традиционный выбор Бакера после бессонной ночи. Локи съел всего кусочек и демонстративно ковырялся в тарелке вилкой. — Бакер, сообщи на кухню, что соль давно перестала цениться как золото. Бакер не повёл и бровью. — Непременно, милорд. — Бакер, капните милорду в чай бренди. Для настроения. На этот раз дворецкий повернул голову на миледи, но она как ни в чём не бывало продолжала есть свой завтрак. Глаза опущены в тарелку, локти прижаты к бокам — образчик смиренной супруги. Локи напротив сжимал вилку, как трезубец. — Вам никто не говорил, миледи, что некоторые ночные путешествия могут закончиться для дамы в сточной канаве? Нежный омлет рассыпался прямо на вилке, и кусочек, совсем маленький, упал Локи на колено. Он едва сдержался, чтобы не отбросить эту кривую вилку куда подальше. — Или у вас дома, — Лив совсем не смотрела на него. Зато Бакер не спускал глаз и стал двигаться ещё медленнее. — Потрясающее сравнение. — Вас это беспокоит? — она на миг оторвалась, но только чтобы отпить из своей чашки. Пол дома пропахло уже её кофе. Миледи сделала глоток, и лицо её исказилось. Она, как слепая, стала щупать стол около себя, добралась до стакана с водой и выпила из него залпом, очень шумно, совсем не как леди. Когда она подняла глаза, в них стояли слёзы. Локи глянул на побледневшего Бакера, который в отличие от сбежавшего на кухню лакея никуда не мог деться. Но миледи, как ни странно, молчала. — Если вас найдут в сточной канаве, то первым делом подумают на меня, — вздохнул он и уставился в окно. — Вам разве важно, что о вас думают? — она выпила ещё воды, но к еде уже не притрагивалась. — Не хотелось бы закончить жизнь в казематах. Облака висели в воздухе совсем без движения. Обожженный язык всё ещё щипало, когда Лив в переднике и с большими садовыми ножницами в руках вышла в сад. Впрочем, слово «сад» было слишком громким для этого безобразия. Терновник уничтожал её платья одно за другим и царапал везде, где только мог достать, и она уже давно хотела ему отомстить. Но его было так много, что на минуту Лив ужаснулась, и вся затея показалась безнадёжной. Её нянька часто приговаривала, что удача любит безрассудных, но делала это с таким лицом, что Лив не могла понять, хорошо это или плохо. Но если была правда в её словах, то Лив с её последними жизненными решениями пора бы делать ставки на скачках. Она натянула перчатки и взглянула в небо. Эх, няня, если бы ты только знала, какой стала твоя Лив… Наконец-то удушающая жара дала передышку. Наконец-то вернулись родные сероватые облака. А вдалеке лес зеленеет так ярко, и какая-то птичка свистит. Терновник упирался, как будто ему было, что защищать. Но Лив упиралась тоже, и резала стебли отчаянно и рьяно. На висках выступил пот, и немного взмокло платье на спине, и начинали болеть большие пальцы. А кусту было плевать. Она видела, как вышел из дома Локи — наконец-то в свежей одежде и даже причёсан. — То есть ты не поверила, что я приглашал садовников? — он прошёл мимо и уселся на скамейку напротив. — Всего лишь сомневаюсь в их компетентности. Он опять следил за ней, и Лив подумала, что больше всего на свете люди и вправду любят наблюдать чужой труд. — Ты сама хоть что-то вырастила хоть раз? — он закинул ногу на ногу и разбросал руки по спинке скамейки. — Я прочитала книгу по садоводству. Вокруг неё валялись колючие ветки, и передник был грязным. Холщовые перчатки тёрли руки, но останавливаться Лив не хотелось. Она мельком взглянула в его сторону: казалось, что прикрой Локи глаза, и задремлет прямо здесь. Надо предложить ему повесить гамак вдалеке. — И что будешь сажать вместо него? — вдруг спросил он. — Да что угодно, — пожала плечами Лив, — розы. — Розы… — проговорил Локи с усмешкой. — Даже не знаю, что может быть более пошлым. Лив закатила глаза и вырвала ещё одну ветку. Разве мог он сказать хоть что-то хорошее? Она снова взглянула на лес. Если пройти через него, то внизу, вдалеке, будет заброшенный пруд. Дно там, наверное, илистое — вода бурая и мутная, а по берегу вся в ядовитой ряске. Возле этого пруда деревья почему-то согнуты близко к воде, как будто пьют не корнями, а ветками. Она прикрыла на минуту глаза. — Я, когда первый раз был в Японии, вёз оттуда луковицы ирисов. Он сидел всё там же, только смотрел себе под ноги и что-то ковырял в земле ботинком. — Прижились? — Смеёшься? — улыбнулся Локи, не глядя на неё. — Сгнили до полпути. Не знаю, на что я надеялся. Ну что взять с двадцатилетнего дурака. Господи, ты бы знала, как надо мной все смеялись, когда я их за борт выкидывал. Он пригладил волосы, взглянул вверх и тихо рассмеялся. Она попыталась представить его двадцати лет на корабле: глаза наверняка были такими же жадными и живыми, или даже ещё более жадными и живыми. Лив улыбнулась и не заметила этого. Она стянула перчатки — между большими и указательными пальцами краснело. Бросила их на землю и села на скамейку рядом. — Шёл бы ты спать. Локи ответил с закрытыми глазами. — Я провёл прекрасную ночь. Было видно, как под рубашкой под гнётом его дыхания вздымается костлявая грудная клетка. «Какой же невозможный». Громкий вздох её сломал тишь. — Тебе правда нравится прикидываться идиотом? Локи приоткрыл один глаз и взглянул на неё. — С первым мужем ты тоже так разговаривала, или эта честь досталась только мне? — Причём здесь Эрик? Он замолчал и смешно, почти по-детски поджал губы. — Почему ты позволяешь говорить о себе такие вещи? Локи снова закрыл глаза и скрестил руки на груди. — Я ратую за свободу слова, — равнодушно проговорил он. — Какая свобода слова? Почему ты позволяешь говорить о себе чудовищные вещи? Всем телом она повернулась к нему. Лив почти верила, что если будет сверлить его глазами долго и упорно, то он ответит как человек или хотя бы соизволит обратить на неё внимание. — А с чего ты решила, что это не правда? Он говорил медленно, лениво, так, будто он старше на целую жизнь, а не на несчастные шесть лет. Лив дышала всё чаще. — Ну конечно! С чего я решила! — она сорвала передник и вытерла о него руки, и снова. — Я же не видела, как ты помог этому мальчишке. — Ты даже не знаешь, что я сделал. — Я видела. Раздался вздох, и Лив подумала, что вот теперь он, наконец-то, посмотрит на неё. — Да ничего ты не видела, — провёл Локи ладонью по волосам. — Я сказал, что решил проблему, а ты поверила. Завтра я скажу, что теперь премьер-министр, и ты тоже поверишь. — Я видела тебя в кабинете, — уже без истерики проговорила она. Локи так и не открыл глаза, только грудь почти перестала шевелиться. — Почему ты позволяешь это? — в руках замер измятый и заляпанный передник. — Да никому не нужна правда, Господи. Она уже набрала воздуха в грудь, чтобы сказать ещё, но замолчала. Он, оказывается, начал седеть. Совсем немного, какие-то единичные волоски, но уже было заметно. Лив, по крайней мере. Она взглянула на кучу веток, оставшуюся от её войны. Капля в море. Впрочем, разве она так уж занята чем-то ещё, кроме споров с этим невыносимым человеком? Невыносимый человек не двигался, будто бы и вправду мог уснуть. Лив еще немного поразглядывала выступившие мышцы на его шее и наскоро собранные в хвост волосы. Она вздохнула и тихо вернулась в дом, а Локи смотрел ей вслед. Уже вечером, когда Бриджет наконец-то расправилась с её волосами и перестала что-то гудеть над ухом, Лив стояла у окна. Сад теперь был похож на плешивую голову: обкромсанные кусты соседствовали с ещё живыми. Как будто бы стало только хуже. Она видела, как тихо посмеивался Бакер, когда командовал уборкой этого побоища. Ну ничего. Неделя-другая, и она избавится от этого проклятого растения, любая трава будет лучше. Лив погладила подоконник и отвернулась. Горел приглушённый свет, и ждала уже постель — она даже присела на краешек, но ложиться всё же не стала. Равнодушно тикали часы, по коридору ходил дворецкий и проверял замки. Лив смотрела на свой пустой письменный стол. Она ни разу не присела за него за всё то время, что жила здесь. Подошла и выдвинула ящик, пошарила вдалеке рукой — вот они. Бумага скоро превратится в труху — Лив чувствовала пальцами, как исцарапали её когда-то буквы. Он писал эти буквы своей живой рукой. Лив выдернула ладонь и захлопнула ящик так, что стол ещё сколько-то звенел после.