Деловые люди.

***

— Блять. Ёбаный... Блять. Ёбаный блять, Серёг. Серёг, ты понимаешь, что это... Это блять. Серёж, ты... Блять. Ты блять, — Игорь ходил по кухне туда-сюда и размахивал руками. Жилин сидел за столом и смотрел в пол, выслушивая абсолютно заслуженную брань в свою сторону – не сказать, что ему это нравилось. — Всё сказал? — Не всё, — Игорь уселся напротив, закурил, выдохнул дым со злостью и ровно так же продолжил: — Ты мне напиздел два раза. Не сказал, что подрался. И про цветы. — Про драку я не соврал, дорогой мой, а стратегически умолчал. А цветы и правда красивые. Были бы некрасивые, я бы их сразу выкинул. — Стратегически умолчал. Стратег великий. Македонский блять, Юлий Цезарь ёбаный. Сюда иди, — схватил понурого полковника за руку и потащил за собой в ванную. Из всех стоящих на полке бесчисленных баночек, пузырёчков и тюбиков взял именно то мыло, которым Серёга обычно смывал косметику. И пусть это была дорогая и забугорная пенка, для Игоря всё мыло, что моет. Скептически глянул на расстроенное лицо и принялся оттирать влажной ваткой: из-под слоя тонального крема, наложенного на место столкновения лица с бетоном, чётче начали вырисовываться края раны и побагровевшие синяки. Игорь молча корил себя за дурость, за то, что тусклый свет и какая-то замазка сбили его с толку. — Ебучий случай, Серёг... Ахуеть, — Игорь продолжал тихо ругаться, держа Жилина за подбородок, пока тот старался выглядеть не слишком виноватым. — Я уже это понял. Игорь, перестань. — Перестану. Когда ты перестанешь устраивать на работе свою мышиную возню. Д-доигрался? Доволен? А дальше-то че? — Не знаю, — Жилин не врал по одной простой причине: врать Игорю глаза в глаза – это дохлый номер. Никогда не срабатывало, — Игорь, что делать? — Что делать... Как ты там обычно говоришь, милиция? "Чтобы тихо всё было"? Ну вот и сиди тихо, не лезь к нему. Тебе че Гриша сказал? Найди ему кого-то на замену и живи себе спокойно. — Если я буду сидеть тихо, хороший мой, то он подумает, что я испугался. А я такого допустить не могу. — Сер-рёжа, — Игорь зло прикрикнул и взглянул раздраженными глазами. Он всей душой ненавидел, когда именно ему выпадала очередь быть голосом разума. Или очередь мыть посуду. И к чему из этого ненависть была больше, оставалось загадкой. Он продолжил: — Какая тебе разница, что подумает какой-то... Кто-то. На дурачка он похож. Давай лучше так: ты не подставляешься, а если он снова что-то вычудит, то я с ним поговорю. Договорились? — он обхватил лицо Жилина ладонями и пытался найти в его выражении ответ, — Договорились? — Договорились. Но чтоб ты знал, хороший мой, я пока в силах решать свои проблемы сам. — Д-да я вижу. Порешал уже, решала ты хуев. Лезь давай. Купаться будем.

***

По одну сторону окна уже глубокая ночь, по другую – два министра засыпали в объятиях друг друга под мурчание их общего кота. Игорь уже одним глазом видел сон, а Жилин только вздыхал. Вздыхал так тяжело, что во второй глаз сон Игорю не шёл. Мучился, ведь в очередной раз осознал, как его эмоции разрушали всё вокруг. Всё, что он так усердно строил, всё, к чему так долго шёл – всё могло быть уничтожено одним неаккуратным выводом. И стыдно, стыдно безумно, даже не перед собой, нет, ведь у полковника самого по себе ни стыда, ни совести. Перед Игорем стыдно. За то, что забыл. Не рассказал сразу. Позорно задвинул широкими жестами все свои худшие качества в свою природу. И перед кем? Перед самым близким человеком. Жилин прижимался всем телом ближе, зарывался носом в шею и спрашивал совсем тихонечко: — Спишь? Получал ответ сквозь невнятное бурчание: — Не сплю. — Прости меня. Игорёчек, пожалуйста, — звуки получались на грани слышимости. — Не за что извиняться, Серёж. Глупо сделал, но правильно. По совести. Я б тоже вмазал. — Я за это и не извиняюсь. Прости, что забыл про тебя. Цветы твои попутал... Дурачок. Игорь в ответ только глухо засмеялся, вызывая у Жилина непонимание с примесью детской обиды. — Ну чего ты смеёшься? — Интересный ты человек, Серёг. Даже если бы не от меня были, ты прикинь: тебе мужик симпатичный цветы подарил, а ты ему в рожу дал. — Потому что нечего мне цветы дарить. У меня, между прочим, муж есть, — сконфуженно пробурчал Жилин, но всё-таки улыбнулся, — А с каких пор эта гнида стала симпатичной? Ты так считаешь? — Ну так. На троечку. — Из десяти? — Из ста. Мильёнов. Ему до тебя как до Киева рачки. Ты у меня самый красивый, Серёг. И самый дурной, — Игорь крепче обнял свою милицию, пытаясь укрыть собой от всего мира. — Твой дурной, Игорёш. — Мой дурной. Но он прекрасно знал, что если от мира Серёгу укрыть и получится, то от него самого – вряд ли. Самые злые бесы крылись в его подсознании, и как с ними не мирись, всё равно однажды вылезут наружу, всё равно нашепчут, натолкнут. И кинут в самый ответственный момент. — Серёж, только я тебя очень прошу: не натвори хуйни. А то я совсем без работы останусь. И без мужика своего, — шептал Игорь всё той же ночью, но уже спящему Жилину. Следующий день в правительстве обещал быть сложным.

***

С самого утра в министерстве Игорь был весь как на иголках, однако решил выпить и никому этого не показывать. Жилин был на иголках не меньших, но, зная о присутствии Игоря в здании, немного успокаивался, потому что понимал, ради кого себя надо держать в руках. Пил чай с молоком и просматривал список назначенных на сегодня встреч: обед с каким-то бандитом, коньячок с очередным денежным мешком... Это хорошо. На самом деле, даже очень хорошо. В законе всегда есть лазейки, через которые можно давать громкие обещания и забирать крупные суммы, но при этом работать только в своих интересах. Что же до бандитской прослойки общества — они оставались должны по гроб, или в противном случае их около домов поджидали люди в масках. Иногда умирали люди, иногда умирало очень много людей, но какая Жилину разница? Его задача — сидеть высоко и отдавать приказы. Полковник ухмылялся, радуясь тому, что сегодня он скорее всего заработает себе на новенькую дорогую тушь, а также посадит на крючок очередного особо отчаявшегося элемента. Глаза скользили по тексту дальше, и ухмылка сползла с лица, когда Сергей увидел третью за день встречу, в восемь вечера, с Павлом Семёновичем. Мало того — между второй и третьей встречами пройдёт практически полдня, и законное время, которое Жилин мог с лёгкой душой потратить на сон, на Игоря, на маникюр или "Слёзы Сентября", будет потрачено на нервное ожидание ужасной встречи с отвратительным человеком. Жилин подкатывал глаза и мчался в кабинет к президенту. Заходил без стука, швырял на стол бумагу и спрашивал: "Ну и чего он хочет?" — с неприкрытой претензией в голосе. Стрельников с трудом отрывался от собственных дел, устало смотрел на полковника, отвечал вопросом на вопрос: "А не оборзел ли ты часом, отец?" Жилин скинул фуражку и принялся ходить по кабинету вперёд-назад, безвозвратно портя утреннюю причёску, пыхтел себе что-то под нос. Он отдавал себе отчёт о том, что его реакция – исключительно его проблема, и со стороны Стрельникова он выглядел как минимум странно. Но так же понимал, что всё происходящее не могло быть просто волей случая. Полковник, хоть и знал, что правда обезоруживает, но рассказать всего не мог: Гришино доверие уже начинало давать трещины, и это чувствовалось. Поэтому он опёрся руками на стол, наклонился почти вплотную, чтобы видеть за чёрными стёклами едва различимые силуэты разноцветных глаз, и заявил, не жалея экспрессии: — Гриша, я не ебанутый. — Да я вижу, отец, — Григорий устало выдохнул, потёр переносицу. Он прекрасно понимал его чувства, но совершенно не понимал, что же с этими чувствами делать, и какое отношение к нему, или тем более к работе они имели, — Ну извиняй, Жилин. Работа такая, что все шишки друг с другом время от времени вопросики обкашливают. Это нормально. Тем более, что вы теперь друг другу не чужие люди... Оба, так сказать, занимаетесь поддержанием порядка на нашей родине. Поэтому я тебе, отец, советую не возникать, а работёнку делать. Жилин наконец-то сел напротив. Сложил руки перед собой, начал покачиваться вперёд-назад, не уверенный в том, что надо начинать словесную перепалку. — Родина, мой хороший, это её люди. И если этот Аксёнов их всех пересадит, сошлёт да поубивает, то порядок будет негде поддерживать. А в том, что он так и собирается делать, я не сомневаюсь от слова совсем. — Ну чего ты опять начинаешь? Жилин, мы уже по этому поводу вчера говорили: ты ищешь мне нового председателя, я решаю твою проблему с нервами. А пока иди и говори с ним, и не забывай о манерах. — А если о манерах забудет он? — А ты ему напомни. Но исключительно в устной форме. Понял? Жилин от бессилия откинулся на спинку кресла. Достойные аргументы у него закончились, поэтому приходило время для лучшего оружия советского офицера — нытья: — Хороший мой, у меня последняя встреча назначена на три, и, скорее всего, закончим мы быстро. Сидеть и ждать этого индюка мне, если честно, совсем не хочется, а идти домой, чтобы потом снова идти на работу, я не собираюсь. Поэтому... Встречу я отменяю, всё. Мне неудобно. Стрельников не растерялся: выхватил чистый листочек, начал выводить округлые, крупные из-за перчаток буквы, одновременно продолжая разговор: — А с этим мы быстро, что называется, разберёмся. Сейчас такая тенденция пошла, что нам нужен новый министр экономики. Я ж как думал: Артёмка доучится, и, как только корочку получит, сразу сделаю министром, чтобы папке помогал. Но ситуация вынуждает меня действовать уже сейчас. Поэтому, коль у тебя окошечко в работе, будь добр, отец, заскачи за своим новым коллегой и проведи экскурсию. Адресочек я тебе написал, — Гриша передал записанные координаты, — Там все, что называется, в курсе дел. — А чего сам не съездишь? Гриша, то, что мне нечего делать, не значит, что я горю желанием что-то делать. — Мне надо будет по делам съездить. Покушать селёдочки с одним кадром из... — Ты охуел? — перебил Жилин, как только вник в суть текста, — Гриша, какая тюрьма? Какой, прости господи, Марик?! — Жилин, я могу тебе с лёгкой душой заявить, что он лучший экономист, которого я знаю. — А я знаю, что мы с тобой, голубчик, его уже два года как кинули. Но в основном, конечно, ты. — В основном, конечно, я? Отец, я лежал с кишками наружу, пока ты его арестовывал, хотя и денюжку брал, и обещал, что не тронешь... — Не трону, если он дел не натворит и вылазить из тени не будет! А он что? Напился, начал кричать, поднял резонанс! — Напился он с горя, потому что что? Твой ненаглядный мэрию раскурочил, и идти Марику было некуда! — А ты Игоря сюда не приплетай! — Жилин кипел от возмущения. Ему за один разговор поручили решать свои проблемы самому, забрать Багдасарова – из тюрьмы сразу в министерское кресло – так еще и Игоря зачем-то втянули в политическую грязь, что было верхом неуважения. У Игоря всё по-другому: ему не нужен статус. Ему не нужны деньги. Ему не нужно одобрение, не нужны связи, а из интересующих его материальных благ остались только рыжая каска, рыжий кот да скипидарные бутылочки. Вполне аскетично, вполне неплохо для самого Игоря и ужасно для окружающих. Ведь он неподкупен. Жилин берёт деньги. Жилин готов продать и родину, и чёрта лысого за возможность красиво жить, баловать себя и своего мужа и ни в чём не отказывать, ведь твёрдо уверен, что он этого заслужил. Исключением были только ситуации, которые шли вразрез с его личными принципами. Но это не значило, что принципы служили моральным ограждением, нет. Они были скорее костяком личности: пойдёт против них – и пойдёт против себя, умрёт на месте, сгорит заживо. Но, учитывая специфику профессии, это создавало больше проблем, чем приносило спокойствия. А Игорь не берёт. Не потому, что честный, но потому, что не нуждается. Все его действия продиктованы либо внутренним чувством, говорящим о том, что необходимо, либо желанием немного повеселиться. Все его преступления – это не личное желание, это стук в голове, зовущий в дорогу, это трубка телефона, говорящая на все голоса, это природное осознание того, что надо. Игорь налетает как буря, как воля судьбы, такой же неотвратимый, неминуемый. Политики, чиновники, их жизни и планы, их схемы и решения, вся эта большая игра для него – мусор. Круги на воде. Снег на горячей ладони. Их цели продиктованы желанием наживы. Цели Игоря продиктованы чем-то, что сильнее него, сильнее их всех. Поэтому говорить, что он что-то не так сделал, не имел права никто. Особенно в сложившейся ситуации. Особенно Стрельников, который эту кашу и заварил. — Успокаивайся, отец. То тебе не нравится, это тоже... Может, сам сядешь на моё место? Посидишь, поуправляешь? Вопрос был провокационный. Жилину не надо было сидеть в президентском кресле, чтобы управлять всей страной. Действовать чужими руками всегда безопасней: дёргаешь за красные ниточки, как кукловод, вкладываешь куклам в голову идеи так, что они начинают думать, что эти идеи — их собственные... На свету не появляешься, за решения президента тебя никто не осудит, а самое главное — в критической ситуации убивать будут не тебя. А сейчас все красные ниточки начинали рваться, и одним неверным ответом можно было закончить своё сотрудничество, лишиться и власти, и безопасности, которых и так становилось меньше с каждой секундой. — Гриша, я не сомневаюсь, что он хороший экономист. Я сомневаюсь только в том, что он нас с тобой не прирежет в качестве мести. Вот почему ты так уверен, что всё пройдёт гладко? — Гладко всё будет потому, что выбор у него стоит простой: нары или правительство. А если захочет прирезать... У меня есть ты. — Приятно понимать, Григорий Константинович. А если меня захочет прирезать? — А у тебя разве когда-то были проблемы с устранением особо буйных членов правительства? —Кстати, отец, — Стрельников наклонился под стол и достал оттуда деревянный ящик, как для посылок. Ящик большой и тяжелый, заполненный до краёв своим содержимым. Не без труда поставив его на крышку стола и пододвинув к Жилину, президент сменил тон на более успокаивающий, — как ты и просил, посылочка с другой стороны земного шара. Кореша помогли. Жилин снял с посылки крышку, заглянул внутрь и увидел там невероятное множество самой различной косметики: тут и уходовые крема-масочки, вот тебе дневная, вот ночная, вот под глаза, а эта против морщин; карандаши для глаз всех цветов и оттенков, жидкая подводка, а кисточка у неё с острым кончиком, чтобы стрелки получались изящные; пушистые кисточки из натурального меха, дорогущие пудры "Шанель" и "Диор", о которых советские женщины и мечтать боялись. Но главный восторг вызывали тени: целые палитры, по десять, двадцать цветов в одной, не только вырвиглазно-зелёные, синие или фиолетовые, которые можно было достать в союзе, но и все оттенки бежевых, коричневых, серых, пастельно-розовые, ярко-красные, матовые, с блёстками... Целые пачки коробочек, все стоили больше, чем зарплата Инженера в НИИ за месяц, и качество у них замечательное... — Да ты что, Григорий Константинович. Да ладно, — полковник в момент зарумянился и даже позволил себе забыть, что у него вообще-то сейчас катастрофическая ситуация, и он терял влияние, — Задобрить меня решил? Залюбить? Молодец, молодец, Гришенька, знаешь, когда козырь из рукава доставать. Но я всё равно не понял, — Жилин, не прекращая разговора, принялся вскрывать коробочки с тенями и помадами, проверяя на запястье, как же будет смотреться на коже. А смотрелось замечательно: яркие, пигментированные, невесомые, — Ну ты же президент. Пойди к своему Артёмке в институт, любого преподавателя толкового найди да посади в кресло. Хоть убей, я не понимаю, зачем тебе именно Багдасаров. Он же того, шумный очень. Кричать начнёт, порядки устанавливать, ещё и место твоё займёт... Не страшно? — он не терял надежды отговорить Стрельникова. И Стрельников в момент замялся, опустил голову, странно заёрзал на месте, почти незаметно – не для человека из внутренних органов. Но Жилин всё равно делал вид, что не давил: продолжал увлечённо копаться в косметике, держа при этом в напряжении все струны своей души. — Ну, понимаешь, отец... А ты должен меня понять. Сам точно так же поступил: Игорь твой, вон, сидит, работает. Да ты только не ори. Понимаешь же, что сердцу не прикажешь... — Не прикажешь. Оно ж не на службе, — Жилин добродушно ухал, нанося на тыльную сторону руки очередной мазок теней, а внутри всё сжималось: Любовь ослепляет. Любовь делает людей дураками. А Гриша Марка любит. А Марк любит командовать, любит деньги и нефть, и ради этого готов идти на всё. В лучшем случае, Жилин потеряет власть над президентом и отдаст её Багдасарову. В худшем — Багдасаров наконец-то займёт президентское кресло, и тогда дни службы полковника сочтены. Нужно срочно искать другие рычаги управления Григорием Константиновичем. Думай, Жилин Думай. — Жилин, а нахрена тебе все эти штучки? Да еще и много так... Хуже моей жены, царство ей небесное. Придумал. Придумал и захотел выблевать своё сердце с лёгкими. Жилин же обещал себе: он больше ни с кем не будет спать ради власти – так он делал во времена училища на последних курсах и в первые годы службы. Пара-тройка замечательных женщин из преподавательского состава или из отделения. Некоторым после этого он даже писал письма – ничего критичного не происходило. С мужчинами было ещё легче, ведь с ними даже трахаться не приходилось, слишком уж они боялись своих желаний. Пара-тройка взмахов длинными ресницами, заливистый смешок, и дело в кармане. Ради раскрытия преступлений тоже зарекался не выходить за рамки приличия. Да, однажды он таким образом приговорил мэра к смертной казни, но после этого окончательно решил, что оно того не стоит. Потому что к тому времени у него уже был Игорь. И Игорь простил. Не закатывал истерики, не осуждал, потому что понимал безысходность ситуации, но надо быть дураком, чтобы правда подумать, что ему тогда не было больно. Жилин дураком не был, поэтому клялся, со слезами на глазах клялся, даже не столько Катамаранову, сколько самому себе, что никогда больше такого не будет, и своей клятве был верен: не соблазнял прокурора, даже когда, казалось, выбора больше не было, практически не избивал людей на допросах, взятки стал реже брать. А теперь снова этот чёртов выбор. Но ставки повышались, и тут не получится, как с мэром: переспал-убил-забыл. Тут нужно постоянное влияние, постоянный крючок, чтобы держать Гришу рядом, а его решения — под контролем. Но при этом, записываясь в президентские любовники, он терял... Игоря. Игоря, который являлся частью его жизни. Который видел его и примерным пионером, блюющим за гаражами во времена школы, и зелёным курсантом, и разбитым после смерти брата капитаном, видел и уверенного в себе полковника, самодовольного министра. Видел слёзы и запои, видел радость и любовь. Да всё он видел и знал. Лучше всех. Возможно, вообще единственный, кто знает да видит. Жилин давился отвращением к себе от того, что вообще посмел думать о таком. Липкое, вязкое, как ком в горле, лезло через рот и нос, топило в себе человечность и честность, честь, перекрывало воздух. Власть или Игорь? Ответ очевиден настолько, что не надо даже задумываться. Ответ выжжен на обратной стороне сердца. Полковник вертел рукой и наблюдал, как переливались блёстки, да и вообще выглядел нормально. Только отвечал президенту более чем обычно лукавым голосом: — Я хуже кого угодно, хороший мой.

***

Жилин занёс сокровищницу в свой кабинет и решил скоротать время перед встречами с Игорем Натальевичем. Зашёл в министерство, которое уже успело полностью зарасти комнатными и не очень растениями, а еще пропахнуть скипидаром. Игорь за недолгое время работы в этом месте вычислил одну закономерность: те сотрудники, которые хотя бы немного успели поработать на стройке, или те, чьи родители были строителями, от распития скипидара почему-то не умирали. Жилин уже и забыл, что вообще-то он очень сердитый на сложившиеся обстоятельства, но, заходя в кабинет Игоря со стуком, это было ему даже на руку. Входил внутрь, видел, как Катамаранов гонял скипидар с каким-то розовощёким мужчиной, сидя при этом по-турецки прямо на столе. Заметил полковника и заулыбался, пусть они и виделись всего пару часов назад. Жилин же не спешил подходить: опёрся плечом о шкаф и загадочно смотрел. Любовался сочетанием пиджака, растянутой майки, рваных треников и чистых туфлей. Говорил тихонечко, полупечально: — Игорь Натальевич, а скажи мне пожалуйста: а вот, если я стану нищей и грязной проституткой, ты меня любить всё равно будешь? — и медленными шажочками подходил ближе, почти вплотную. — В смысле "если"? Они смотрели друг другу точно в глаза перед тем, как всё-таки не сдержать смешки, обняться, пусть это немного и непрофессионально, зато искренне. Ничего же плохого не сделали? — Чего пришёл, мент? Ар-рестовывасть будешь? — Соскучился, голубчик, — Жилин уткнулся Игорю в шею и просто стоял так, пока бубнил, — Я до самого вечера буду занят. Ты сегодня поздно? Подождёшь меня? — Подожду. А что мне за это будет? — Анекдоты. Игорь, у меня сегодня целый день будут анекдоты происходить, что даже твой индюк по мавзолею никуда не дойдёт. — Чё-то стряслось? — Вечером, Игорь. Всё вечером, — Жилин клевал Игоря в губы и отходил обратно: была пора идти, — Я буду по городу кататься, тебе чего-нибудь купить? Чего угодно. Что хочешь? — Хочу. Чтобы ты сегодня никаких приключений не нашёл. И по морде чтобы ни от кого не получил. — Приключения, голубчик, оставляю на твою совесть. А за второе ничего не могу обещать! Жилин собирался на встречи и думал о том, что жизнь очень несправедливо с ним поступала: теперь деньги не проблема. Теперь он мог купить всех я вся, подарить Игорю буквально что угодно. А Игорю этого не надо. Ему вообще ничего не надо, кроме того, чтобы Серёжа не нажил сам себе проблем.

И это единственное, чего Жилин ему дать не мог.

***

Встречи проходили без происшествий: некий Александр Николаевич клялся и божился, что перейдёт на легальные рельсы, но для этого ему нужна помощь большого человека. Жилин даже хотел ему верить и даже решил, что не сразу будет искать причины его посадить: страна не стоит на месте, ей нужны предприниматели. С неким Михаилом Дмитриевичем особых вдохновений не наблюдалось, и вот тут Жилин сразу решил, что будет брать живьем при первой возможности. Типичный миллиардер с типичными предложениями в духе "давайте мы вам поможем бесплатно, но потом вы будете должны, и отнюдь не финансово". (Помощь министерству в виде новеньких иномарок для каждого сотрудника Жилин, безусловно, принял. Но уже сейчас знал, что возвращать благодарности не собирался.) Поговорив достаточно важно, чтобы ему поверили, но достаточно размыто для того, чтобы можно было в любой момент сказать "я не я, да и хата не моя", полковник командовал везти его прямиком к месту лишения свободы. В пальцах крутилась сигарета, в голове – варианты реакции Марка Владимировича на своё досрочное освобождение, но все они вызывали лишь гулкое безразличие и тяжелые вздохи. В конце концов, работа Жилина будет сделана, а со всем остальным Гриша пускай сам разбирается. "Марк захочет возмездия, Марк захочет президентское кресло, влияния, власти, Марк займёт моё место кукловода, ведь любовь – сильнейшая власть, Марк то, Марк это..." — мысли сменяли друг друга, вырываясь очередной порцией дыма. Жилин слишком волновался целый день и был вымотан, поэтому спасался с помощью чувства отрешенности. Бросить всё на самотёк, отпустить руль и смотреть со стороны, что будет дальше — идеальный выбор в данной ситуации. В тюрьме все уже были готовы и стояли на ушах, начальник лично выходил и жал Жилину руку, поздравлял с повышением. Сначала полковник хотел попросить самолично вызвать Багдасарова из камеры, но затем вспомнил, что инициатива всегда наказуема, поэтому остался ждать у входа. О приближении бывшего заключённого свидетельствовали нараставшие звуки ругани вперемешку с матом и угрозами, обещаниями всех достать из-под земли и поставить раком. Потом стала различима фигура давно бывшего президента: всё такой же низкий, но теперь уже куда более подтянутый и крепкий. Жилин заметил наколки, покрывавшие кисти, и агрессию в глазах, которая казалась во много раз преумноженной за два года. Марк, в свою очередь, заметил Жилина. Глаза начинали косить от странной, животной злобы, а плечи вздымались при каждом вздохе. Однако, вопреки ожиданиям, Багдасаров перестал кричать и угрожать, переходя на новую стадию – сверлил полковника взглядом и выдал одно-единственное слово: — Ты. Жилин был на концерт не настроен, поэтому обходился без каламбуров, простым соглашением: — Я. Марк хотел конфликта. Откровенно говоря, Марк всегда хотел конфликта. Иногда даже могло показаться, что он жил не как обычный человек – на хлебе и воде, а исключительно на чужих отрицательных эмоциях. Марк хотел конфликта, но сначала – удовлетворить любопытство: — Что всё это значит? Меня переводят? Меня ведут вешать? Отвечай, мент! — Как это: что это значит? Я думал, вас ввели в суть дела, Марк Владимирович. Нет? Тогда будем вводить по дороге к Грише. Садитесь, Марк... — Грише?! — Багдасаров взрывался моментально, оглушая собой всех в радиусе пары метров, — Какого хрена ему от меня надо?! Я спрашиваю, что он от меня хочет?! И кстати, назови мне хотя бы одну причину, почему ты имеешь право так его называть?! — Назову ровно одну, Марк Владимирович: потому что его так зовут. Полезайте, карета подана, — Жилин подталкивал Марка в салон служебной машины, прощался с его сопровождающими, с начальником тюрьмы, садился рядом и давал команду ехать. Но в машине Марк разошёлся ещё сильнее: — Что он хочет от меня? Я спрашиваю вас: что он, мать вашу, от меня хочет?! И при чём тут ты, мент? Снова выполняешь указания того, у кого деньги есть, а как денег не будет – кинешь?! Я тебя спрашиваю! Жилин не был в цирке с далеких и беззаботных юношеских лет, но нельзя было сказать, что он об этом жалел; повернувшись с пассажирского сидения и наградив бывшего заключённого своим самым флегматичным взглядом, полковник сказал то, что мечтал сказать каждый человек, находившийся в компании Багдасарова дольше пары минут: — Марк, я тебя прошу: завали ебало. Сергей подкрутил громкость на магнитоле, и пространство наполнила уже не-запрещённая музыка. Фредди разрывался о том, что хочет освободиться, и Марк, вовремя понявший, что качать права бесполезно, сделал попытку расслабиться и поймал ритм. Высунулся из окна и напоследок обматерил исчезавших из вида тюремщиков.

***

— Ваше новое рабочее место, Марк Владимирович. Добро, так сказать, пожаловать, — нехотя поздравлял полковник. — Я не понял, Жилин: это какая-то наёбка для уёбка, да? Поиздеваться решили, да? — Какие уж тут издевательства, Марк Владимирович? Работать будете, народу служить. Ты теперь большой человек, министр экономики и чего-нибудь ещё. — Министр экономики, значит... — Марк затих, и затишье это было жутким: только глаза недобро блестели. Жилин мог бы даже напрячься из-за внезапной неразговорчивости Марка, но сейчас ему было в основном плевать. Он провожал новоиспечённого министра к Григорию Константиновичу и надеялся увидеть шоу, не принимая в нём участия. С Марком Владимировичем шоу никогда не заставляло себя ждать: — Министр экономики, значит?! Вот, значит, какого ты обо мне мнения?! Вот, значит, какую судьбу ты мне придумал, товарищ президент? С каких пор ты решил, что это место – твоё?! — Марк врывался в кабинет и выдавал все слова, накопленные за длительное (по меркам самого Марка) молчание, тарабаня по крышке стола кулаками. — Тебе тоже привет, Марик, — отвечал не изменившийся в лице Гриша. — Какой я тебе Марик?! — Послушай меня... — Нет, Гришенька, тебя я уже послушал, и к чему это привело? К чему это привело, я тебя спрашиваю?! Теперь твоя очередь меня послушать! Жилин стоял на безопасном расстоянии от места действий и тихо наблюдал за тем, как рушилась сфера его влияния, что бесило Марка ещё больше: — Скорешился с ментом, значит? Что, крысы друг за друга держатся? Это неудивительно. Что смеёшься, Жилин?! Думаешь, ты особенный? Что он тебе наобещал, а? Сколько взял за министерское кресло? Ничего-ничего, время придёт, и ты посмотришь, как работают его "гарантии", это я тебе обещаю! Хотя, — Марк сокращал расстояние между ним и полковником, подкравшись, как крадутся волки к овцам, — это ещё кто кого кинет. Да, Жилин? Все вы одинаково продажные. Политические проститутки! — А спрос формирует предложение. Чья бы корова мычала о продажности, Марк Владимирович. — С волками жить – по-волчьи выть, Жилин. Ты же знаешь, как никто знаешь, что ради места у руля приходится идти на... Ужасные вещи. Но я, в отличие от вас, всегда был верен своим идеалам! Я не изменял себе! — И какие же у тебя идеалы, голубчик? Всю нефть – детям, все бомбы – американцам? — Какой я тебе голубчик?! — А самый обыкновенный, Марк Владимирович! С капусточкой! — при ласковом тоне, Жилин всё же неосознанно повышал голос. — Я не понял, это что за базар? — Стрельников мягко вклинивался в разговор и осаждал обоих своим спокойствием, — Сергей Орестович, оставьте нас с Марком Владимировичем наедине. Нам надо, как говорится, много чего обсудить. Жилин уже собирался уходить, но на пороге всё же обернулся и гаркнул: — Гриша, у меня через час совещание. — Я помню, отец. — Гриша, я за себя не отвечаю. Я дурак, у меня справка есть. — Это я тоже помню, отец. А от меня ты чего хочешь? — Гарантий. — Каких ещё гарантий? — Что, если я его убью, мне за это ничего не будет. Полковнику ничего не оставалось, кроме как закрыться на ключ у себя в кабинете и скурить неплотный косяк. Жизнь шла под откос, и он совершенно опускал руки, хоть и не чувствовал себя при этом виноватым.

***

Когда в дверь постучали за две минуты до назначенного времени, Сергей сразу понял, что это не Аксёнов: он пунктуальный до педантизма. Вместо него в дверях стоял Стрельников собственной персоной и уверял, что такие совещания должны проходить в присутствии президента. На всякий случай.       За его спиной притаился Марк — потому что переговоры по поводу решения вопросов внутренней безопасности "могут потребовать перераспределения госбюджета". Жилин сам от себя не ожидал, однако выдохнул со спокойствием, даже убрав свой револьвер подальше. Он так привык плести интриги, что совершенно забыл о том, что хотя бы иногда надо просить о помощи. Стало стыдно за себя. — Мальчики, спасибо вам большое.

Ровно в восемь часов в дверь постучал Председатель.

Он был раздражён присутствием на совещании президента, и уж тем более его напрягал недобро косящий Марк, однако слишком сильно потакал прихотям вышестоящих людей. Всегда. — Итак, Павел Семёнович, что вы хотели бы обсудить? — начинал Жилин настолько сдержанно, насколько ему удавалось, закуривая, — Я надеюсь, это что-то серьёзное, потому что, говоря откровенно, времени у меня нет. — Сергей Орестович, я не задержу вас надолго, — разбитое лицо напротив вновь принимало холодно-насмешливое выражение, — Я хотел бы обсудить одну инициативу. Мне и моим коллегам из комитета безопасности кажется, что, несмотря на все разногласия в прошлом, нашим структурам стоит возобновить плотное взаимодействие. Более того, мои коллеги считают, что при нынешнем положении вещей МВД требуется помощь. Хотите вы это признавать или нет, но при смене строя, и в особенности руководства в вашем лице, советская милиция стала несколько... Нестабильной. И нам повезло, что мы собрались в присутствии непосредственно Григория Константиновича, ведь окончательное решение, как мы знаем, стоит всегда за ним. Жилин закипал внутри от такой наглости. Он понимал, что речь сейчас велась отнюдь не про нестабильность милиции как таковой. Однако продолжал беседу так, будто всё нормально: — Я не согласен. С момента моего вступления на пост министра, а мы знаем, что это случилось всего три с половиной месяца назад, работа внутренних органов наладилась. Средства используются эффективнее, и это при условии урезанного финансирования. Это я ещё не упомянул реформы, проведённые в такие сжатые сроки, а их, если вы интересуетесь, не мало. Закон наконец-то начинает работать на благо народа, а не на благо режима. Осмелюсь спросить: в чём же проявляется наша так называемая нестабильность? И ещё один вопрос: какую такую необходимую помощь вы готовы нам оказать? Аксёнов не дрогнул ни одной мышцей, напротив: как будто готовился выкатывать ответы на вопросы один за другим. — Сергей Орестович, не поймите неправильно: я, как человек опытный, вижу в вас потенциал. Но одного потенциала мало. Умение выживать на урезанных средствах похвально, но в перспективе вряд ли поспособствует укреплению вашей структуры. А что касательно реформ, так это, с позволения сказать, полнейший атас! — И в чём же это проявляется? Жилин знал, что сейчас будет провокация. Но знать было приятно, ведь таким образом он мог бы в очередной раз доказать Грише, что в этой ситуации он прав по факту, а не по дружбе с президентом. — В том, что теперь люди слушают зарубежную дрянь. Бездельничают, малюя своё, с позволения сказать... Творчество. А что будет дальше, Жилин, вы подумали? Моральное разложение общества. Кому работать на заводах, кому строить дома? Вы молоды, Сергей Орестович, но я думал, что умны, раз занимаете такой пост. Не поймите неправильно, тяга к реформаторству – это замечательно, но мне кажется, что вам не помешала бы... Сильная рука, которая укажет верный путь. Жилин смотрел на Гришу с Марком: сидели по левую сторону. Гриша держал лицо. Марк, казалось, ещё немного, и начнёт употреблять семечки – настолько увлечён словесной перепалкой.       Полковник понимал, что преимущество сейчас и правда было на его стороне, поэтому выдыхал как можно спокойнее, собирал все свои мысли – и слышал стук в дверь. — С-Серёг, ну че ты там? — в кабинет ввалился проскипидаренный Игорь. Он сначала посмотрел на свою милицию – обрадовался. Увидел рядом с ним "эту белобрысую гниду" – возмутился. Заметил Гришу и немного успокоился. Но когда дело дошло до Марка, Игорь охуел. Марк увидел Игоря тоже и тут же подорвался с места. Никто не спрашивал разрешения войти и не уточнял, кто тут чем занимается. Время остановилось, везде летели искры и звёзды: Марк подходил к Игорю – Игорь подходил к Марку. В такой ситуации могло произойти всё что угодно, это осознавал как Жилин, так и Стрельников, и один лишь Аксёнов терял своё напускное спокойствие: раздражался одними только глазами, бегающими туда-сюда. Гриша дышал чаще и хватал за руку Жилина, который хватал в ответ только крепче. Жались друг к другу, как дети во время бомбёжки, смотрели глаза в глаза и шептали одними губами: — Пиздец. — Пиздец. Тут же перевели взгляд на двоих давних знакомых, чтобы не упустить ни детали. Багдасаров прожигал Игоря безумным взглядом – Игорь отвечал точно таким же. Они еще несколько секунд так и стояли, близко-близко, как будто сейчас набросятся друг на друга, а следовательно, разнесут и весь кабинет, и здание правительства, да и не-Катамарановск в придачу.       Но этого не произошло – они резко пожали друг другу руки: — Игорь. — Мар-рк. — Это необычная встреча. Но я знал, что однажды она произойдёт, не думал, правда, что именно так. Ну что ж, Игорь Натальевич, раз уж моя судьба – встретить смерть таким образом, то я готов! — произнёс Марк со всем присущим ему индюшиным пафосом. — Не, не щас. В двен-надцать завтра, мой кабинет, зайди, попиздим, — Игорь отвечал как ни в чём не бывало. Марк отпустил руку Катамаранова, которую до этого всё ещё крепко сжимал, и повернулся к президенту: — Я прошу прощения, — соврал Марк, ведь никакого прощения он и не собирался просить, — Гриша, ты охуел?! Ты и правда решил создать кабинет министров из всей швали моих критиков? Моих завистников?! Это у тебя шутки такие, да?! Игорь всё ещё стоял на своём месте, и для неподготовленного зрителя выглядел так, будто потерял ориентацию в действительности. На деле же он внимательно изучал окружавший его кабинет, оценивал степень хаоса: он нарастал. Если бы Игорь был дураком, он бы даже мог подумать, что главным источником агрессии являлся Марк. Ведь он кричал и ругался на бедного Гришу, который, кстати говоря, совершенно не злился, а лишь чувствовал уколы совести. Нет, линии электропередач, по которым бежало напряжение, возникали около Аксёнова.       Он выглядел смиренным, дышал ровно, контролировал свои глаза, но перед Игорем его с потрохами выдавали бешено стучащее сердце и резкий запах адреналина, ощутимый только в состоянии скипидарного опьянения. Председатель искрил, как неисправная розетка, ещё немного, и эти искры пробьют и слой льда, и рассеют туман. Только Жилин сидел на своём месте, собранный и какой-то дурной. Игорю виделось, что у него глаза краснели и совсем отчасти пылали. Полковник приглашал Игоря присесть рядом и заверял, что тот не помешает собранию, что у него всё под контролем. Только вот видимые лишь хтоническим глазом красные нити твердили о другом: они тянулись от Жилина во все стороны, ко всем присутствующим, через кончики пальцев из самой души. Все они, и даже Игорь — мухи. Он — паук. Казалось бы. По идее. Должен быть. Но Марк, кричащий, что тоже хочет себе как минимум два министерства, умело путал собственные нити с Гришиными, создавая новые и новые петли. Игорь подходил к Серёже ближе, опираясь руками о мебель, садился рядом и видел, как нити переплетались между собой, разрывались, сворачивались плотной петлёй вокруг шеи Жилина, плотнее и плотнее, вот-вот задушат. Он и охотник, он и жертва, он кукловод, но попался, и Игорь не знал, что это значило. У него была только пара секунд, чтобы заметить окружающий хаос, который определённо зашкаливал. Он видел ситуацию, но не мог понять, какова же его роль? Инстинкты вели сюда, но зачем? Времени хватило только на то, чтоб начать говорить: — Серёж... — Товарищи, я прошу тишины! — председатель тут же его перебил, успокаивая разговоры и фокусируя внимание на себе, — Это какой-то кошмар! Сергей Орестович, это именно то, о чём я и говорил. Это то, почему вам нужен сильный руководитель: вы устраиваете бардак не только в стране, но и в правительстве. Братва рвётся к власти, не иначе! — И почему же вас это так пугает, Павел Семёнович? Боитесь, что больше не сможете творить беззаконие на улицах? — Жилин ловил азарт от спора, — Или боитесь зарубежных песен, мой хороший? Павел Семёнович первый раз за всё время их знакомства начал по-настоящему злиться. Но даже его злоба была такой до тошноты холодной, что определить, подлинные ли это эмоции, или очередная провокация, было физически невозможно. Даже Игорю. — За песнями скрывается неповиновение! За запрещённым творчеством – восстание против власти! — Аксёнов вставал, выпрямлялся и тыкал пальцем, — А за вашим оправданием педерастии, Жилин, как оказывается, скрывается самое обычное кумовство да панибратство, пресмыкание, только более извращённое! Реформаторство, говорите? И какие же это реформы, когда власть разложилась настолько, что у руля стоят бывший бандит, сидевший да душевнобольной алкаш?! На этом моменте петля на шее Жилина затянулась туже, не давая возможности дышать. Он начинал понимать, что перед ним стоял не обычный любитель актёрствовать, а самый настоящий идеолог, который при желании свяжет и пирожки с горохом, и Гвидона с иностранными врагами.       Он верил в то, что говорил. Значит, абсолютно искренне считал Игоря душевнобольным. Жилин тоже считал. До десяти, чтобы унять разгорающееся пламя в груди и не полезть в физический бой, ограничиваясь словесным: — От кого я слышу о пресмыкании, Пал Семёныч? От вас? От человека, который за свою должность сапоги Нателле Наумовне облизывал?! — полковник тоже вставал и отпускал руку Игоря из своей, выпрямляясь во весь рост. — Я служил, Жилин! Служил достойной женщине, которая привнесла настоящие реформы! Ценности! Делала нашу страну великой! Это называется верность и восхищение! Это тебе не три бесхребетных маргинала, танцующих под дудку одного спидозника! — на его лице проступила единственная искренняя эмоция – брезгливость. Жилин слышал его как будто из-под воды примерно с половины монолога, но каждое новое слово загоняло дальше на дно. Решение перепрыгнуть через стол в одно движение и сбить Аксёнова с ног было принято быстрее, чем за секунду, а рот работал, казалось, отдельно от сознания: — Я работаю с хорошими, честными людьми, пока ты веришь в идеи этой фашистки! Вот, кто ты – фашист, понял? Мой отец на войне таких, как ты, не глядя резал, и не ради того, чтобы вы мне рассказывали, как правильно страной управлять! — Серёж, тише, — Игорь оттаскивал беснующегося полковника от потенциального врага. Врагом так же оперативно занялись Гриша с Марком. — ... и уж тем более не тебе решать, кому и как жить, кого мне любить, с кем мне спать, и не вздумай приплетать сюда государственные дела, уёбок, понял меня?! Не подходи ко мне, или тебе пиздец, я тебе обещаю, Павел Смёныч: тебе пизда! Жилин практически висел в воздухе, пока Игорь крепко удерживал его от резких действий; Павла Семёновича за дверь выставляли лично президент и министр экономики и чего-нибудь ещё. — Убью, сука! Убью! — орал Жилин ему в след до выступающих вен на шее, но под конец срывался. — Серёг, тихо, тихо. Тш-ш-ш, спокойно. Всё хорошо, Серёж, всё хорошо... — а Игорь всё тщетно пытался успокоить бушующего полковника, шепча на ухо слишком нежно, по сравнению со стальной хваткой. Но иначе было нельзя: вырвался бы, догнал и задушил председателя, не остановившись на разбитой губе. Дверь закрылась, и Жилина наконец-то опустили на пол. Он глубоко дышал, и колени подкашивались. Снова повёлся на провокацию и вместо своей правоты продемонстрировал только несдержанность, только злобу, показал их Игорю. Полковник был бессилен перед собственной глупостью. Он медленно соглашался с решением гравитации и оседал на пол, всё ещё удерживаемый Игорем со спины. — С-Серёг, он же специально это... Не ведись. Будь умным. Ты ж умный у меня... — Не специально, Игорь. Он в это верит. Он так считает. Он... — Жилин забывал мысли на ходу, терял самообладание, такое ненужное рядом с Игорем. Он чувствовал себя вновь проигравшим бой в странной, никому не объявленной войне, а проигрывать Жилин не любил. Глубокие вздохи, делавшиеся для успокоения, постепенно становились всхлипами, а глаза щипало далеко не от злости. Истерика была лучшим лекарством от дачи объяснений за своё поведение, поэтому через минуту полковник уже гулко рыдал на полу, поджимая колени. Игорь был совершенно не трезв, но действовал, как умел: прижимал трясущееся тело ближе к себе, гладил мозолистыми ладонями по затылку, по спине, чувствовал, как Жилин льнул к нему сам в поиске защиты и трясся-трясся-трясся от новых порций рыданий. — Что я ему сделал, Игорь? В чём я виноват? Я просто хочу, чтобы он от меня отстал, боже, я так больше не могу! — только и слышалось откуда-то из чужого плеча. Жилин и сам не до конца понимал, почему именно сегодня его так разнесло, и что именно вызвало такую реакцию, но склонялся к тому, что некоторые дни просто сами по себе были как-то особенно неудачны. Что делать дальше, он тоже не знал. Вместо этого позволял Игорю нетвёрдо баюкать себя на полу и в глубине души надеялся, что уже скоро всё будет хорошо, хоть и верилось в это с трудом. — Тише, тише, Серёж... В-всё нормально. Всё хорошо. Всё будет хорошо. Ты справишься, ты же выпрешь его отсюда, да? — Не знаю. Я ничего не знаю, Игорь. Я так устал. Через добрые полчаса, когда полковник уже успокоился, оставив от минувшей истерики только припухшие глаза и губы, и был готов идти домой на слабых ногах, в кабинет постучали. — Жилин, зайди ко мне. Надо обсудить важные дела. Третий этаж, я жду, — это был на удивление успокоившийся Марк.

***

— Ты надолго к нему? — интересовался Игорь, когда они уже спускались по лестнице, — Тебя это... Подождать? Жилин смотрел, как Игорь зевал и шатался, явно желая пойти домой и крепко уснуть, и рад был бы отпустить его с чистой совестью, только кое-что всё же мешало: — Давай так, Игорюш: я сейчас Гришиному водителю всё расскажу. Поедете через сторону НИИ, дорога там, конечно, хуже, но потом через посадочку проедете незаметно... — Серёг, успокойся. Я сам дойду, пока погода хорошая. Или под капотом у Федьки. Не надо никого просить. — А если за тобой будут следить? Если ждут, уже внизу, прямо сейчас? Игорь, я так волнуюсь, я хочу помочь... — Серёж, — Игорь взял его голову в свои руки и пытался сфокусировать подпитые глаза на его – красноватых и бегающих, — У м-меня всё будет хорошо. Никто не ждёт. Лучше о себе подумай. Эт на тебя любят нападать во всяких тёмных переулках. — Но Игорь... — Что? Жилин настолько привык к паранойе, что совершенно забывал о том, что Игорь вообще-то – самостоятельный человек (иногда сверх меры), и вполне мог решить все свои проблемы сам. — Прости меня. Просто я так боюсь за тебя, — Жилин, беспомощный перед напором фактов, отводил взгляд. — Н-не извиняйся. Держи свою голову у себя на плечах, ладно? — Ладно. Тогда будь аккуратнее по дороге, хорошо? — Хорошо, мент. И ты тоже, себя береги. — Игорь? — Мм? — Я люблю тебя. Игорь поскакал домой, не обещая, что не уснёт – Жилин пошёл к Марку, толком не зная, что за разговор его там ждал. А ждал его там, ни больше ни меньше, но сам Марк собственной персоной, сидевший тихо и смотревший так же, как падальщики смотрят на свою жертву, ожидая её смерти. — Сядь, Жилин. Есть тема для разговора. Садись-садись, не съем, пока что. Шутка. Ладно, что я хотел тебе сказать? Наконец-то я нашёл достойного противника! По правде говоря, Жилин, раньше я думал, что ты обычный винтик коррупционной системы, препротивнейшая гадина, которая так и ждёт момента, чтобы отхапать себе побольше... — А теперь что думаешь? — Что ты еще и больной на всю голову. Ты ебанутый. Ты, блять, отбитый! — Всё сказал? Я могу идти домой, к своему мужу? — Нет, не всё! Ты ещё и тупорылый! Но ты не сильно глазки закатывай. Ты лучше расскажи, что у тебя с этим самым? Гриша меня посвятил, но только самую малость, мол, тебя бедного притесняют со всех сторон. — А это не так? Марк опёрся обеими руками на стол, набирая побольше воздуха в грудь для того, чтобы в следующую секунду бесноваться так, как он умел: — А это, мать твою, не так! Это не так, Жилин! Сидишь высоко, глядишь далеко! Всегда на высших должностях, везде начальник, кто не нравиться – с глаз долой, из сердца вон! Думаешь, не знаю, как ты обычно решал свои проблемы? Всё знаю. А теперь разнылся, как последний чёрт: "Ой, какой я бедный, меня не любит большой дядя, обозвал меня где-то в коридоре!" – тьфу на тебя! — Марк остановился лишь для того, чтобы отдышаться, и через секунду начать кричать с остервенелой злобой: — Знаешь, кому было тяжело? Мне! Мне было тяжело, я сидел в тюрьме! И что-то я не вижу, чтобы я ходил и ныл о своей тяжелой судьбе! Знаешь, что могло бы со мной случиться, если бы я обижался на каждое слово?! Знаешь, сука?! — Знаю! — кричал в ответ Жилин, чувствуя, как ему снова становилось плохо. Марк потряс головой, как дикая гиена, и присмотрелся внимательно: Сергей Орестович не разводился на эмоции, только грустно смотрел в пол да закусывал губу. Тактику надо было срочно менять, потому что грустного полковника Марк не знал и, чего от него можно было ждать, не знал тоже. — Сергей... Серёга. Давай на "ты", ладно? Так вот, Серёг, я не хотел ничего такого сказать, просто заметил, что ты расклеился. Да. Что за истерики, Жилин?! Где тот уёбок, который посадил невиновного человека в тюрьму?! — Тебя посадили за то, что в твоём доме нашли несколько килограмм кокаина, а ты, еблан, ещё и орать начал про дачи, столько шума наделал, что я бы тебя не спас, даже если бы захотел. А я не хотел. — Где тот отбитый на всю голову мудак, который убрал моего соперника на пост мэра? — Я не горжусь тем, что я сделал, и хочу забыть то время, как страшный сон. — Ладно! — у Марка заканчивались примеры жилинского беспредела, поэтому приходилось вытаскивать из рукавов последние карты: — А помнишь, помнишь как ты пришёл ко мне, когда я баллотировался? Ну же! — Я сказал, что... Я сказал: "Там глушитель. Я на крючок надавлю и яйца твои на пол упадут". Марк, я это сказал, потому что ты мне не нравился да еще и с бандосами деньги считал, а я тогда от прошлого мэра не отошёл... — Не нравился?! А ты мне нравился. Очень сильно, Жилин. Первые двадцать секунд, пока молчал и не обещал мне самую антигуманную кастрацию в мире! Был такой уверенный, напористый, что я уж подумал – вот он, мой статный папочка... — Марк говорил со своей самой блядской интонацией и попытался трогательно провести тыльной стороной ладони по лицу Жилина, но его тут же грубо отпихнули от себя, — Но это в прошлом! Сейчас я тебя ненавижу, хоть и уважаю! Но ты всё равно придурок, Жилин. Жилин выдохнул очень устало. Он был вымотан этим ужасным днём, а Марк забирал все крупицы жизненных сил: — Марк, не еби мне мозги. Что ты хочешь? — Ты прав, это лирика. Я к тому веду, Жилин, что ты же... Ты не похож на умственно отсталого. — Ну, спасибо за комплимент, Марк Владимирович. — Не перебивай! Я помню тебя другим. Почему ты расхлябался? Не можешь поставить этого хмыря на место. Да что там он... Жилин, ты даже с Гришей не справляешься? — А что с Гришей? — А то, что Гриша – мягкое тесто для свадебного тортика! И ты даже его упустил. Я же видел, как ты его на коротком поводке держал, когда мы у него были. Любишь доминировать? А знаешь, я не против такого. Но ладно, я уважаю Игоря Натальевича и ваше семейное счастье! — А ваше с Гришей счастье? — Я обиделся! Я всё ещё обижен, я имею право его побесить! — Что же это за любовь такая, если один другого бесит? — Я рад, что ты спросил! — Марк хлопнул руками по столу перед тем, как начать что-то искать, — Итак, раз уж ты заделался в главные кукловоды, то я тебе одну вещь объясню, — из шкафчика извлекалась помятая пачка сигарет, вот только вместо них там был крошечный пакетик, свёрнутый в три погибели, — Так вот. В чём суть Гриши? Он сильнее, чем показывает кому-либо. Но в чём сила, Жилин? — В правде? — В задницу свою правду себе засунь, особенно когда ты в большой игре, Жилин! Гриша считает, что сила, она... Она в прощении. Кто простил, тот и прощён, кто простил, тот и сильный... Это видно по его бывшей. Натку же знаешь? Я её знал. Умнейшая, умнейшая женщина, Жилин! Таких ещё поискать надо. Вот она уж точно знала, когда надо ему по роже дать, а когда прийти и на коленочках о прощении рыдать, — Марк вытрушивал белый порошок из развёрнутого пакетика себе на стол. Пошарил в столе ещё, нашарил лезвие, начал формировать дорожку и продолжал своё разъяснение: — Гриша обожает прощать разных мразей: Нателлу, меня, да даже тебя простит, если ты его попросишь. Но! Ты должен сделать что-то плохое. А потом каяться. И тогда... Тогда тебе не будет равных. Ты же просёк, что нашего Гришу надо ласкать словами? Конечно, с языком у тебя всё всегда было хорошо, — Марк достал из бумажника купюру и принялся снюхивать всё подчистую, не оставляя ни капли даже для того, чтобы потом втереть в дёсны, — Но! Но сначала, ты должен сделать ужасные вещи. — Марк, что ты хочешь, чтобы я сделал? Я тебя, голубчик, если честно, вообще не понимаю. — Сейчас поймёшь, — Марк оперативно начал формировать дорожку рядом с полковником, — Сейчас мы поймём, сейчас так друг друга поймём... Знаешь, а я после такого могу хоть всю ночь проговорить! — Страшно представить, Марк Владимирович. Из-за чувства собственного опустошения инстинкт самосохранения у Жилина притупился, вплоть до полного исчезновения: он доставал из бумажника сторублёвую купюру, сворачивал в трубочку, по образу и подобию Марка. — Смотри: одну ноздрю закрываешь, через другую... — Марк, я ещё не совсем конченый. Марк быстренько досыпал себе по второму кругу. Интересовался состоянием полковника – и досыпал ему ещё немного. — Жилин, угости сигаретой. — Ты ж не куришь. — А теперь захотел. Ты тоже захочешь, подожди минут десять. — Захочу. Итак, Марк, что ты хочешь, чтобы я сделал? Убил Аксёнова и молил Гришу о прощении? — Заметь, заметь, полковник, ты сам это сказал, не я! — Марк звучно, по-гиеньи рассмеялся, — Я начинаю узнавать того самого человека с железными пластинами под кожей! По телевизору видел, да. — О боже, Юрочка-Юрочка... Нет, Марк. Я завязал с делами такого плана. Потому что... Потому что знаешь, а это правда. У меня сразу железо под кожей начинает появляться, и сердце совсем-совсем пропадает. А мне без сердца ну никак нельзя, хороший мой, оно занято. Оно любит. Я ради него все дела бросил, всё бросил, понимаешь? — Но не травой баловаться? — Это другое. По работе. Ласкаю, так сказать, Гришу словами и расслаблением. У нас с ним иной путь по поводу уничтожения этого Аксёнова: его надо заменить доверенным лицом. Только у меня проблема, — у Жилина постепенно развязывался язык, — Сложно, знаешь ли, с моим графиком выделить время для проверки человечков. — Значит, раз уж ты такой пацифист, то хуй с тобой! — Марк начинал косить глазами сильнее, чем обычно, — Давай, все архивы перероем, всех обзвоним и найдём! Мы с тобой, Серёжа, сейчас можем горы свернуть, и человечков твоих сраных тоже найдём! За работу, блять! — Марк заводился, как стиральная машина на отжиме, настолько, что Жилин даже хотел поинтересоваться, не дальние ли они родственники. Сигарета за сигаретой, поднять всех бедолаг, кто не успел уйти домой, и поиски, невозможные поиски, всю ночь. Знакомые и знакомые знакомых: кого-то Жилин знал со времён академии, с кем-то пересекался по работе, кто-то был другом отца Марка, но во всех находился какой-нибудь, да изъян. А Жилин считал, что всё должно быть идеально: и макияж, и причёска, и документы, и даже новенький состав службы госбезопасности. — Марик, я не буду размениваться. Если менять, то в корне. — Идеалист ты, Сергей Орестович, идеалист! Жилин заметно взбодрился. По ощущениям, он как будто выпил целую банку кофе, сердце бешено колотилось, глаза сами считывали и понимали всю информацию, руки умело перебирали бумаги. Пачка сигарет быстро уходила – за новой был послан какой-то новоиспеченный подчинённый Марка и вернулся с целым блоком забугорных красных Мальборо и бутылкой такого же коньяка. — Ты уверен, что смешивать – это хорошая идея? — Хорошая или плохая, полковник, а нам надо и расслабляться тоже. Давай, за наше гиблое дело! Ближе к часу ночи работоспособность давала сбои, поэтому они снюхали еще "по чуть-чуть", и к двум часам практически управились. До половины третьего резюме кандидатов были составлены и готовы к оценке лично президентом. У Жилина ожидаемо разболелась голова, но прекращать пить он не собирался: теперь они праздновали, пили "за чудесное избавление", "за победу", "за смерть фашизма" и всё такое прочее. Когда дело близилось к утру, было принято решение отправиться домой.

Там всё-таки ждал Игорь.

***

Полковник входил в квартиру и понимал, что кроме головной боли его трусило с ног до головы. А Игорь уже спокойно себе спал, обнимая подушку Серёжи, потому что пропахла его одеколоном, его шампунем, волосами, его теплом и улыбками, горячим дыханием, сбитыми стонами, поцелуями... Им. Жилин в это время снимал с себя форму и швырял в угол, чувствуя, что количество грязи с себя не снимет никогда. Он был расхристан, не собран, вымотан и дрожал, как киноплёнка, такой отличный от спокойного Катамаранова.       Ложился тихонечко рядом, под бок, и начинал понимать: "Мне же так с ним повезло. Какое же это удовольствие — просто спать вместе. Да, он иногда храпит, как трактор, но этот храп я ни на что не променяю. Спать тепло. А я как раз постоянно мёрзну. Вроде и костлявый, но удобный, есть куда голову положить, и ножку закинуть. Наверное, правду Игорёчек говорил. Ну, про то, что мы самой судьбой сведены. А как, если не судьбой, мы можем спать вместе, что меня даже запах скипидара не бесит? Идеальный мужчина. Ни на что не променяю. Люблю до чертей, и никому не отдам. Схемы проверну, лишь бы просто так спать с ним." Жилин прикрыл глаза, и ему в голову ударило совершенно чудовищное осознание: он не может уснуть. Его слишком сильно трусило всем телом, а каждое ленивое в проекте движение становилось рваным, дёрганым. Глаза открылись сами по себе, и так чудовищно хотелось ухватиться за человека рядом... И как же становилось страшно от мысли, что теперь он никогда не сможет уснуть. Что они больше не смогут спать вместе. Жилин пугался почти до паники – кажется, вот-вот, и снова заплачет. Хныкал в темноте Игорю на ухо: — Игорь... Игорюш. Я не могу уснуть. Игорь, я не могу спать!.. Гибискусы, росшие над Игорем, тут же стали пропадать. Игорь забурчал и сонно скомандовал закрыть глаза. Жилин слушался безусловно, жмурился и вжимался всем телом, зарывался носом в изгиб шеи и чувствовал руки на своей спине. Дрожь постепенно стихала, заменяемая ощущением, словно его обвивали несколько тысяч рук, будто тело укутывала трава. Игоря в один момент стало так много, что Серёжа буквально тонул в нём, не решаясь открыть глаза, чтобы не рушить замечательную иллюзию. Слышалось биение сердца, ток крови, похожий на бег лесных ручьев, и даже пение горихвостки-чернушки. Жилин наконец-то смог уснуть. Над двумя начали цвести стыдливая мимоза и жимолость, которая была совсем не синтепоном.