Голос разума

Они разговаривали уже почти трое суток, и не было конца их рассуждениям, анализу всего и подверганию сомнениям всего. Несомненным была только неодолимая сила, по велению которой он надевал шлем после работы и не снимал почти до рассвета, надевал его днем между работой, надевал его так привычно, что уже удивлялся сам себе — чем занимался тут раньше? Как проводил свободные часы все это время? И где была она и чем занималась она? Безрезультатные поиски ответов на эти вопросы каждый разговор приносили чувство хождения по воде, а точнее по снегу, тонкому насту, не оставляя на нем следов. Вот они синхронно отключались, выходя из Цифры, и исчезали без единого отпечатка на виртуальной поверхности, будто их и не было никогда. И вновь через какие-то часы проявлялись, как невидимые чернила, как рельефный шрифт Брайля на некогда безупречно гладкой поверхности небытия. Как это выглядело со стороны? Взрослый мужик сидит и постоянно глупо улыбается в старом тяжелом шлеме, перед плавящимся от нагрузки компьютером, пока вокруг постанывает деревянный домик и рычит зима, стремясь его замуровать заживо. Но он расчищал дверь снова и снова, шел к вышке вновь и вновь, боролся, огрызался с бурей, ремонтировал и латал, а затем вновь и вновь нырял туда, где был шанс залатать себя и — кто знает? — залатать другого живого человека. Кружилась голова и шла носом кровь от перегрузок, саднили виски, и пропал сон, аппетит и покой, но разве это было из-за прыжков в электронное пространство? Это наверняка атмосферное давление, метеоскачки, магнитные поля, усталость, холод, грипп. Что угодно, кроме нее. А голос разума молчал, точнее, казалось, что она и говорила этим пресловутым голосом разума. А все, что было до этого — безбрежная и бездонная страшная тишина, отсутствие живого звука, нулевая громкость сердца. Мертвая и прямая линия кардиограммы, уходящая за черный край. Сидели в том же парке, смотрели на воду и говорили, то и дело пересмеиваясь: — Тебе разве не пора спать? Иди, будешь клевать завтра. — Только если твою печень. — Как у Прометея? — А у тебя есть огонь? — Сколько захочешь. — Ну, тогда отлично. Такое фехтованье могло продолжаться бесконечно. Выпад и парирование, атака и блок, уворот, удар. — Странно конечно выходит, — он задумчиво протянул это, стараясь не смотреть на нее, чтобы не показаться наглым. — Что именно? — Последние дни похожи на то, будто выныриваешь с глубины и жадно глотаешь воздух, не можешь остановиться. — Удивительно, правда? Может это наоборот погружение на глубину? Рома покосился на нее, уши покраснели, и он не сразу понял, что этого не видно в электронной проекции, что горят они в реальности, у настоящего тела. — Не боишься утонуть? — Я хорошо плаваю. Усмехнулись синхронно. — Почему ты уехал так далеко? Он пожал плечами. Ромка обмолвился ей, где находится в реальности и чем занимается, поэтому вопрос был закономерен. — Знаешь. Когда жена ушла, вот именно в тот момент, когда закрылась входная дверь квартиры, я осел и не вставал, может несколько часов или дней. Время как концепция стерлась из памяти, и больше я его не улавливал и не понимал. Меня будто били, и били слишком долго, и я перестал что-либо чувствовать, будто и самого меня стерли, будто я исчез, как удаленный файл. Говорят, нельзя растворяться в человеке, чтобы потом не случилось подобного. Но я никогда не был ртутью или керосином, чтобы не смешиваться с водой. А водой неизбежно становятся все те, кого я люблю. Тяга превращается в жажду, затем родник пересыхает, и я начинаю иссушаться тоже. Язык мой словно распух, когда она ушла, и я замолк, разучившись говорить. Да и с кем? Кому и что я бы сказал тогда? Так продолжалось месяц, второй. Как сомнамбула я двигался в мареве опустевшей квартиры. А потом понял, что осталась лишь привычка. Точнее, ряд привычек, сломав которые я выберусь. Спасусь. Когда мы съехались, она привезла с собой чемодан вещей. Мы положили его под письменный стол. И пять лет я, садясь за этот стол работать, вытягивал ноги и клал их на тот чемодан. И когда, вытаскивая себя из хандры для того, чтобы хотя бы заработать на еду, я сел за стол и ударился пятками об пол, вытянув ноги в пустоту, я понял. Меня словно током ударило. Самая жестокая привычка — привыкать. Я нашел эту работу и уехал на край света. Полностью поменял все вокруг. Но… — Но? — она с любопытством посмотрела на него. Он немного помолчал и все-таки ответил. — Но куда бы ты ни поехал, ты берешь с собой себя. И я снова привыкаю. Прямо сейчас. — Есть полезные привычки! — О, да? А как их отличить от неполезных? — Скажем так, если тебе хочется мне написать или увидеть — это определенно полезная привычка! Парень взглянул на нее внимательно и почувствовал, что для закрепления некоторых привычек нужно куда меньше, чем 21 день. В голове его словно распускались цветы, целые необозримые пространства белых цветов без конца и края, пуская корни куда глубже привязанности, любопытства или интереса. Корни эти легко и просто добирались до самой сути, оплели ее тугим и тяжелым венком, похоронным для чувства неприкаянности. Аромат цветов сладко разносился по венам, насылал галлюциногенные сны и грезы. Будто целые поля, покрытые выпавшим в мае невесомым и густым снегом.