IV
3 июня 2021 г., 14:01
— Простите меня, отче, ибо грешен я.
От внезапного шёпота за спиной тамплиер едва ли не подскочил на месте.
Он только что завершил утреннюю мессу, на которую пришло так много народа, что пришлось оставить двери открытыми настежь. Большинство прихожан искренне участвовали в службе, а некоторые явились просто из любопытства — поглазеть на нового священника-воина. В любом случае, Бретт вёл себя как обычно, пока что оставив размышления о произошедших событиях. Единственное, что почему-то его беспокоило
— это отсутствие в толпе Фернандеса, который наверняка занимался своими прямыми обязанностями в залах покаяниях. Безусловно, они были знакомы совсем недолго, но Стоун уже ощущал зияющую пустоту в душе без южанина в поле зрения.
Впрочем, это не давало тому никакого права так бесшумно подкрадываться сзади.
— И каков твой грех? — машинально ответил епископ вместо крепкого бранного слова.
— Я тогда не поблагодарил вас за спасение моей жизни, — широко улыбнулся Диего. — Надеюсь когда-нибудь отплатить вам тем же в самый подходящий момент.
— Всё может статься. Однако я бы предпочёл в качестве благодарности твою честность. В первую нашу встречу ты был со мной не до конца откровенен, и это меня весьма печалит.
Главный зал аббатства уже опустел. На ряды массивных деревянных скамеек через витражи падали лучи тусклого солнца. Трудно было в этот миг представить в Гамлете более умиротворяющего места, но сердце тамплиера отчего-то забилось чаще.
В лице флагеллянта не дрогнул ни один мускул. Естественно, он знал, о чём шла речь и с достоинством ответил:
— Мне не в чем раскаиваться. Свет идёт через нас разными путями; иногда слов бывает недостаточно.
— Или тебя просто ослепила похоть, брат мой, — жёстко возразил Стоун. — К сожалению, такое происходит и с лучшими из нас.
— Я в состоянии отличить одно от другого, — не меняя тона, парировал южанин. — Я дал Яну всё, что мог, и отныне его душа навеки спасена.
— Невозможно спасти человеческую душу, потворствуя греху!
— Наши тела хрупки и ненадёжны. В угнетённой плоти не сохранить разума, способного воспринять помощь Света. Грех, если муж, давший клятву, изменил своей благоверной. Грех, если снасильничали над невинной девицей. Но если вы возляжете со мной добровольно, без злого умысла и корысти, какой же это грех, ваше преосвященство?
От подобного заявления Бретт онемел.
Кровь бросилась ему в голову, заставив щёки дьявольски разрумяниться. Ещё никогда прежде в его адрес не звучало столь откровенных пошлостей… и ещё никогда прежде его тело не реагировало так однозначно на этот варварский призыв. Перед мысленным взором в единый миг возникли картины чёрного как смоль прошлого; случайные открытия в тесных коридорах семинарии, сдавленные стоны в ночи и ласковые руки юных послушников, пробравшихся в его келью мимо дежурящих наставников…
Боже, за всей этой силой и ответственностью он и думать забыл, каково это.
Он даже забыл, что флагеллянт читает — просто, как алфавит — все эмоции с его лица.
— За такие речи можно отлучить тебя от церкви ещё до обеда, — низким, тяжёлым голосом произнёс Стоун; глаза предательски бегали по сторонам, пытаясь не задерживаться на чужой полуобнажённой фигуре. — Это в моей компетенции.
— Как пожелаете, ваше преосвященство, — покорно согласился Фернандес, потому что всё понял. — Я обязан вам жизнью и целиком в вашей власти.
Опустившись на колени, он поцеловал епископский перстень — и Бретту стоило огромных усилий подавить волнующую дрожь.
Каким-то образом южанин смог превратить самое обыкновенное проявление уважения в нечто интимное, даже не коснувшись и дюйма его кожи.
Остаток дня прошёл в делах и хлопотах, связанных с прямыми обязанностями епископа.
Неожиданно явился потомок — засвидетельствовать своё почтение и подробнейшим образом расспросить о деяниях своего отца. Бледный высокий юноша выглядел намного старше своих лет; проклятье Гамлета тяжким бременем легло на его плечи. Стоун пытался изо всех сил обнадёжить нового хозяина и вызвать на впалом лице хотя бы мимолётную улыбку. Кажется, ему удалось, ибо после визита молодой аристократ слегка приободрился и даже отпустил несколько мрачных шуток.
Также с барского плеча в распоряжении тамплиера оказались немалые средства, которые он был волен тратить на своё усмотрение. Без всякого промедления епископ распорядился нанять каменщиков для ремонта фундамента, основной башни и нескольких мансард. Тотчас явился казначей аббатства и сунул под нос бухгалтерские книги; как выяснилось, дому господнему требовалось ещё много всего для полноценного существования. Одно цеплялось за другое, решения порождали новые вопросы — и Бретт не заметил, как наступил вечер. Работа хорошо прочистила и остудила мозги, так что сейчас епископ почти вернул себе привычный душевный покой.
С чистой совестью он бы дошёл до своей комнаты и уснул бы, но на полу в коридоре лежала чья-то книга в твёрдой обложке.
Наверное, её выронили в спешке. Судя по двум кожаным ремешкам и крепкому переплёту, она была очень важна для владельца, который регулярно ею пользовался. Нагнувшись и взяв в руки шуршащие страницы, тамплиер вдруг понял две важные вещи: это чей-то личный дневник и в нём изящным почерком почему-то написано его имя.
Вот чёрт. Как тут успеть сдержать неуёмное любопытство?
Глаза впились в ровные строчки быстрее всякой мысли. И чем дальше он читал, тем быстрее испарялось новообретённое спокойствие.
…Бретт Стоун. Он появился здесь как гром среди ясного неба, ударил как молния, озарив Гамлет светом новой надежды. Пока мне не довелось познакомиться с ним лично, но в городе его явно знают. Торговка яблоками сказала мне, что была близка с его семьёй. Он здесь родился и «в детстве был тем ещё сорванцом, уж поверь, дорогуша». Сейчас, конечно, просто невозможно о нём так фамильярно подумать. Своим неприступным и гордым видом он внушает мне благоговейный страх; от его голоса у меня потеют ладони и трясутся поджилки. Однако рано или поздно мне придётся с ним говорить: теперь он — глава аббатства и будет совершать все необходимые обряды, в том числе принимать исповеди. Как странно: я убивала мерзких свинолюдей в заповеднике, я видела моря крови и внутренности моих товарищей, но вот Бретт Стоун…
Свет, дай к тому времени мне отваги не сбежать подальше в первую же секунду, как он со мной поздоровается.
19 ноября 17… г
Сегодня Дисмас подарил мне изумруд размером с мой кулак. Понятия не имею, где он его достал, ведь в карманах у него уже не первый день пусто. Я попробовала отказаться, но Дисмас насильно впихнул камень мне в руку и сказал, что он и вполовину не так красив, как мои глаза. Я думала, что окончательно задушила в себе это чувство, но его прикосновения по-прежнему заставляют меня пылать инквизиторским костром. При каждой встрече — намеренной или случайной — его сверкающий взгляд, будто разом снимает с меня всю одежду и, видит Свет, у меня всё меньше решимости сопротивляться этому зову…
В отчаянии я попросила Фернандеса об очищении. Его сочувствие к грешникам не знает предела; выслушав меня, он сказал, что плеть мне не поможет. Я настояла и получила всего лишь пять щадящих ударов. Даже крови не показалось, одни бесполезные отметины. К сожалению, Диего был прав: мне стало легче, но только на мгновение. Видимо, это мой крест, и мне суждено смиренно пронести его сквозь года, невзирая на тяжёсть. Долг перед милостивым Светом важнее какого-то беспутного разбойника, погрязшего в долгах и не видящего своей жизни дальше одного дня...
Вот что он мне сказал однажды на привале: «Ты меня совсем не знаешь, радость моя, я буду ждать, пока не сдохну в этих чёртовых лесах».
Мужчины так непостоянны в своих убеждениях, однако на этот раз я уверена: Дисмас не врёт, потому что знает заранее, какой исход нас ожидает на самом деле. Я не знаю, когда и как моя решимость меня подведёт, но молюсь, чтобы Свет не оставил падшую женщину прозябать во тьме.
Я намерена превратить изумруд в деньги и пожертвовать их аббатству. Жаль, что это не самый обычный булыжник: тогда можно было бы оставить его себе и не отрывать его от сердца…
Когда Джуния вернулась из похода по руинам, Бретт уже ждал её на пороге.
Он хотел сказать много важного. Правда, очень хотел.
А затем просто протянул чуть не плачущей весталке дневник и очень убедительно велел:
— Никогда — слышишь, никогда! — не отдавай этот изумруд. Храни его, как зеницу ока. Ты поняла?
— Да, ваше преосвященство, — изумлённо откликнулась Джуния сквозь слёзы.
И улыбнулась с горячей благодарностью.
