Небылицы

      Будучи физически зажатым в крепких объятиях Чжун Ли и морально раздавленным тремя парами изучающих глаз, Чайльд вспомнил мудрые слова отца: «Если напали — бей первым». Поверит ли полиция Ли Юэ, что он оборонялся и пытался спасти себя, а не просто захотел крови одного раздражающего человека? Или какой срок могут получить трое взрослых, убивших его, маленького и невинного, совсем не специально увидевшего то, что не предназначалось для чужих глаз? — Приветик, — размышления Чайльда прервал парень с синими волосами, помахав ему ладонью в перчатке и улыбнувшись, подобно довольному коту. Затем он вернул эту руку на лохматый красный затылок, придвигая чужую голову ближе к своему паху. В полумраке ангара глаза его неестественно светились, и Чайльд подумал о всяких демонах искусителях. — Сильнее, — обратился он к девушке, а затем посмотрел прямо в глаза Чайльда. — Чжун Ли, а ты не говорил, что у нас новый работник. Да ещё и ребенок. — Нет, Кэйа, он внук госпожи Жо, я же рассказывал, — спокойно ответил ему Чжун Ли, положив подбородок на макушку Чайльда, который скосил глаза на стену ангара и тут же похолодел от ужаса, увидев там мизгиря. Что там говорят? Пауки к деньгам? Да с ху- — Точно, — наигранно охнул Кэйа, а затем прикусил нижнюю губу и прикрыл на секунду глаза, когда по помещению раздался влажный звук снизу. — Быстрее. Чайльд, побледнев, смотрел в маленькие чёрные глазки упитанного паука с длинными мохнатыми лапками. Он буквально бросал вызов юноше, застыв на уровне его лица, испытывая и так шаткие нервы. — По-моему, твой малыш сейчас задохнётся, не хочешь его отпустить? Или у вас, — Кэйа плавно двинул бедрами, вызывая усмешку на лице Чжун Ли, — практикуется… Даже не знаю, что это такое. Что это, Дилюк? Он опустил взгляд, смотря на покрасневшие губы, обхватившие его член. Скопившийся жар внизу живота предупреждающе вспыхнул в его венах. — Заткнись, — хрипло раздалось в ответ, и Чайльд, не удержавшись, отвлёкся от паука и снова посмотрел на них. К слову, картина была довольно горячей. «Все-таки не девушка», — подметил Чайльд. Он не сразу понял, что длинные волосы принадлежали мужчине, а у девушек не настолько широкие плечи и накачанные руки. — Не обращай на них внимания, — фыркнул Чжун Ли, убирая руку со рта Чайльда и кладя её на талию. — Опять отлыниваете от работы? — посмотрел он на нагло улыбающегося Кэйю. Дальше Чайльд не слушал, потому что паук, находившийся под его периферийным взглядом, исчез, а это было хуже всего. Быстро оглядев высокие стены и не найдя ничего, Чайльд на каком-то седьмом или восьмом чувстве ощутил острые лапки, семенящие по его тонкой кофте, а ехидные глазки издевательски сверкнули, когда он нашел паука на своей груди. Сначала Чжун Ли охнул от боли, прострелившей его челюсть, потом его предплечья больно поцарапали, растоптали ноги, после заехали острым локтем в живот, а по итогу оглушили тонким высоким визгом, тут же перешедшим в хрипы и маты. — Снимите его с меня! Помогите, он меня сожрёт! — Чайльд начал скакать на месте, боясь прикоснуться к пауку и смахнуть его, в итоге только бешено размахивал руками и кричал, совсем не обращая внимания на выступившие слёзы. — Это пиз- Чжун Ли обнял его со спины, хватая за тонкие кисти рук. Перед Чайльдом появился Кэйа, длинными пальцами, облаченными в черную перчатку, обхватил его подбородок и заставил смотреть в глаза. — Успокойся, он совсем не страшный, — произнес он, протягивая руку и раскрывая ладонь, на которую паук переместился, перед этим (как показалось Тарталье) злобно фыркнув. — Видишь? Кэйа отошёл в сторону и отпустил его в высокую траву. — Жив? — спросил Чжун Ли, склонившись к ушку дрожащего Чайльда. Мокрые щёчки залились румянцем, и Чжун Ли улыбнулся. Какой же он ребенок, совсем нежный и неприспособленный к деревенской жизни. — Всё в порядке? — Чайльд, доверчиво обмякнув в руках Чжун Ли, безразлично посмотрел на Дилюка и отстраненно кивнул, думая о том, как хорошо было в безопасной комнатке в Снежной, без всяких страшных пауков. Да даже в доме бабули он не видел ни одного паука, разве что в огороде, на внешних стенах, в теплице… — Советую привыкать к ним поскорее, иначе пропадёшь ведь до конца лета, — Дилюк взъерошил Тарталье волосы, а затем подмигнул, приблизившись к его лицу: — Знаешь, в этих краях есть вещи пострашнее паучков. — Не пугай ребёнка! — Кэйа хлопнул Дилюка по спине. — Тебе нечего бояться, малыш, разве что диких кабанов и охотников за сокровищами, ну, это обычные браконьеры. Они, кстати, только в лесах обитают, так что не гуляй сильно там в одиночестве и ночью. Чайльд кивнул и попросился: — Я хочу домой, — зная, что Чжун Ли слышит его. — Я отвезу тебя.

***

      Время после обеда пролетело со скоростью света, Чайльд даже не помнил, что он делал. И на зов друзей выйти погулять он отмахнулся. Единственное, что осталось в его голове, было возвращение домой. В салоне дорогой машины пахло чем-то ненавязчивым и приятным, а вождение Чжун Ли было мягким и баюкающим. Несмотря на то, что приехали они минут за десять, Чайльд успел задремать, потому очнулся он уже в комнате, когда Чжун Ли расшнуровывал ему кроссовки. Тарталья не успел ничего сказать, а мужчина, пожелав ему хорошо отдохнуть, ушёл. Некоторое время он слышал голоса бабули и Чжун Ли, обсуждающих примерный урожай осенью. Дождей в последнее время здесь было мало, что заставляло фермеров, да и в принципе всех жителей напряжённо вслушиваться каждое утро в прогноз погоды. Отужинав с бабулей чаем и пирожками, Чайльд ушёл в комнату, а сама госпожа Жо направилась к соседке на вечернюю беседу. Оставшись один, Тарталья принял душ, проверил на всякий случай одежду на наличие всяких ползучих тварей и закинул её стираться, а затем залез под одеяло. Он вздохнул, перевернувшись на другой бок и закрыв глаза, вспоминал увиденное в ангаре. Хоть это и было неправильным с его стороны, в каком-то смысле отвратительным наблюдать за чужой личной жизнью, но Чайльд нашёл себя за тем, что в целом ему понравилась эта картина. Не было неприятного ощущения чужих холодных прикосновений, не давило на виски, не казалось, что он тонет в беспроглядной тьме, в ушах не слышались мерзкие смешки. Только неловкость, волнение и жар. Он… больше не боялся. Где-то через час, когда он уже засыпал, телефон громко пиликнул на прикроватной тумбочке, осветив нависшую темноту. Глаза не хотели привыкать к яркому свету, но Чайльд нахмурился и напрягся, смахивая блокировку и открывая уведомления твиттера. Скарамучча отметил его на одной из фотографий выпускного вечера в средней школе и подписал её очередным смайликом. На первой был Скарамучча, пьяно улыбаясь и пытаясь по телефону уверить маму, что они с друзьями смотрят фильмы, а не напиваются вусмерть. Потом были фотки одноклассников, разбитых бутылок и телевизора. На второй Чайльд нашёл себя между Синьорой и Скарамуччей, возвышающимся над ними на целую голову, с счастливой улыбкой до самых ушей, в выглаженном чёрном костюме и чёрной рубашке. Тарталья с экрана телефона смотрел на него сверкающими глазами, прижимая к себе одной рукой Синьору, пока та, положив голову ему на плечо, держала в руках редкие в их краях цветы, другой Скарамуччу, показывающего язык. Рядом с ним стоял Дайнслейф с надменным взглядом. В тот момент он ещё не поделился с ним своим планом по завоеванию Синьоры, не признался ей, наивно веря, что это было взаимно, не поцеловал её, приняв улыбку за согласие. Он радостно улыбался, обнимая своих друзей. Пока не остался наедине в самой дальней комнате большого коттеджа Нин Гуан с тем, кого он считал своим другом. Но он ошибся. Всё, что случилось после, теперь осталось одним большим чёрным пятном в его памяти, шрамами на теле и горьким опытом, научившим его не доверять людям. Однако с того момента прошло по большей мере два года, за которые Чайльд сумел в одиночку справиться, хоть криво и косо, но воспринимать чужие прикосновения и не бояться присутствия кого-то больше, чем он сам, он мог без панических атак или дрожи от страха в теле.

***

      Вручение аттестатов прошло мимо Чайльда. Казалось, его продуманный — в течение нескольких месяцев — план волновал его больше, чем официальная часть выпускного в целом. У него дрожали коленки, потели ладони, воротник рубашки сдавливал горло, из-за чего он расстегнул первые три пуговицы, открывая красивый обзор на острые ключицы и подтянутые мышцы груди. Укладку, над которой корпела его мама, Чайльд испортил, превратив её, по её же словам, в гнездо особо свирепых воробушков, любящих вандальные вечеринки. Когда он отдавал родителям грамоты, медали и аттестат, потом отбивался от их поцелуев и объятий, торопясь к друзьям, Чайльд был уверен во всём. И родители, пожелавшие ему удачи, вселяли надежду, что все пройдет отлично. С букетом роз за спиной, широкой улыбкой и блестящими глазами, Чайльд направлялся к друзьям, собравшимся в холле школы, чтобы после уехать в коттедж Нин Гуан и продолжить празднование там. — Эй, Чайльд, быстрее! Нам нужно запечатлеть этот момент, — поторопил его Дайнслейф, когда заметил рыжую макушку в толпе. Синьора, обернувшись к нему, протянула руку, чтобы Чайльд схватился за неё, однако он остановился перед девушкой, глядя в её холодные глаза. В его груди с огромной скоростью стучало сердце, щёки горели огнем, а на кончике языка замерло множество слов, которые ему так хотелось ей сказать. Но вокруг было слишком много людей, потому он лишь протянул ей цветы, наблюдая за тем, как в красивых глазах промелькнуло удивление, переменившееся чем-то, что Чайльд не распознал. Синьора улыбнулась, принимая розы и разглядывая их вблизи, а затем приподнялась на носочки и поцеловала его в щёку. — Спасибо, Чайльд. — Простите, дорогие мои, — прервал их Скарамучча, смотря на них с лукавой улыбкой, — Не хочу прерывать вас, но давайте сделаем уже фотографию и поедем напиваться. Жесть как хочу напиться! Они разразились смехом. Следующие полчаса Чайльд не запомнил, будучи витающим в облаках после поцелуя в щёку от Синьоры, хотел свернуть горы и кричать всем, как сильно он счастлив. Но главного хода он ещё не сделал, потому, от переизбытка чувств, он понял, что если срочно не поделится этим с кем-то ещё, то точно задохнётся. Выбор его пал на Дайнслейфа, помогавшего остальным с напитками на кухне, пока Скарамучча и Синьора издевались над их незаметным одноклассником в очках, имя которого Чайльд не помнил. — Я хочу признаться Синьоре в любви, — выпалил Чайльд, неспокойно крутясь возле друга, который был на год их старше и сейчас перешел в выпускной класс старшей школы. — Дайн, слышишь? Я хочу признаться ей! Я… — Плохая идея, — сказал Дайнслейф, прерывая едва начавшийся поток влюблённых слов друга. — Ты же знаешь, что она никого не любит. Чайльд застыл от такого заявления, а потом расхохотался, ударяя в плечо парня, что был выше на целую голову. — Ты правда веришь в то, что люди могут прожить без любви? — невинно улыбнулся Чайльд, заглядывая в его равнодушное лицо. — Конечно. Посмотри на Синьору, она не умеет любить. И никогда не сможет, такой человек просто не создан для таких чувств. Чайльд хмыкнул. Его пессимистичный друг всегда забавлял его. — Однажды ты сам влюбишься в кого-то и поймёшь меня, как сильно я её люблю. И моей любви хватит на нас двоих, так что я уверен, что она примет мои чувства. Ради неё я готов на всё, — голубые глаза сверкнули, когда Дайнслейф проводил рыжий ворох волос до дверей кухни. Настоящее веселье и вечеринка начались ближе к полуночи, когда большая часть выпускников уже напилась, а оставшиеся и ещё вменяемые медленно раскачивались в танце в большом зале. Заказанный на эту ночь диско-шар игривыми разноцветными пятнами перебегал по всем поверхностям, а музыка приятно ласкала уши. На взгляд Тартальи, осмелившегося пригласить Синьору на танец, это был самый лучший момент для признания. Синьора прижималась к нему очень близко, положив голову ему на плечо и задумавшись о чем-то своём, пока Чайльд волновался о своих потеющих ладонях на тонкой талии подруги и подгадывал момент, чтобы сказать заветные слова. «Знаешь, Синьора, я, кажется, люблю тебя», — Чайльд фыркнул. Ему не казалось, он знал это. «Твои родители случайно не шахтеры? Нет? Тогда почему у них такой драгоценный камень?» — Чайльд фыркнул снова — её родители были бизнесменами, и история их семьи была довольно темной и загадочной. «Иногда я смотрю на луну и понимаю, что она так далеко, но это расстояние соразмерно моей любви к тебе…» — Чайльд расстроенно нахмурился, вряд ли Синьоре понравится это. «Я пожертвую всем миром ради тебя, Синьора, потому что…» — Чайльд? — Я люблю тебя. Он замер, как и замерла в его руках Синьора. Она подняла голову, заглядывая ему в глаза. Под её правой рукой, которая лежала на вздымающейся груди, билось сердце, отбивая сильные удары. — Что? — Я л-люблю тебя. Она молча стояла, и Чайльд, расценив это по-своему, поцеловал её, просто прижавшись губами к чужим. Длилось это меньше секунды, но Чайльд отстранился сразу, ища в её эмоциях что-нибудь, что сгладило бы его столь смелый поступок. Ожидая после слов Дайнслейфа как минимум удар, Чайльд встретил улыбку, а затем Синьора ушла, мягко убрав его руки. — Дай ей время, — раздался голос Скарамуччи за его спиной, и Чайльд обернулся. — Пойду проведаю её, — сказал он и поспешил за ней, оставляя Тарталью с Дайнслейфом. — Как прошло? — спросил старшеклассник, кладя руку на плечо друга. — Я признался ей и поцеловал, а она просто улыбнулась и всё, — Тарталья хотел пойти следом, но понимал, что это не лучший вариант, потому на предложение Дайнслейфа выпить и поиграть в карты бездумно поспешил за ним. Может, ему нужно было послушать свой внутренний голос и пойти всё же за Синьорой. Может, Дайнслейф и не был никогда его другом. Может, это было наказание за все его проступки, ведь хорошим человеком он не был. В той комнате, в которую Дайнслейф его привел, сидели ещё два человека, которых Чайльд не знал. Однако наивный Чайльд, никогда не сомневающийся в друзьях, вошёл в комнату и не услышал звук ключа, запирающего дверь. Общительный и весёлый Тарталья познакомился с ними, храбро принял условия игры, в которой с каждым проигрышем прибавлялся шот алкоголя. Когда их стало семь, а Чайльд уже не контролировал свои руки, с лихорадочным блеском в глазах пьяно улыбался и приваливался на плечо чёрноволосого парня со странным заморским именем, которое он так и не смог запомнить, он почувствовал на внутреннем бедре чужую горячую ладонь. Затем голова закружилась из-за резкой смены положения, когда его прижали лицом к ворсистому ковру. Не понимая, что происходит, Тарталья начал неуклюже барахтаться, пытаясь подняться, но когда чувствительной шеи коснулись мокрые губы, а со спины к нему прижалась чья-то грудь, вдавив в пол, Чайльд резко протрезвел, застыв каменным изваянием. — Знаешь, милый мой Чайльд, — жёсткая рука Дайнслейфа, играющего в баскетбол, за волосы подняла его голову, чтобы Тарталья видел хищную улыбку. — Синьора — моя. Она была моей, является и будет моей. Не понимаю, с чего ты решил, что у тебя вообще есть шанс на неё? Ты себя видел? Заморыш. — Отпусти меня, — Чайльд старался сбросить с себя навалившегося парня, но тот будто становился лишь тяжелее. — Я думал, мы друзья. Дайнслейф никогда не смеялся громко, не улыбался широко и никаким образом не показывал яркие эмоции, но сейчас Чайльд услышал этот смех, увидел недобрый блеск в глазах напротив и понял, что он был наивным идиотом. — Ты сказал, что готов ради Синьоры на всё, так покажи мне это, — клацнул тот зубами, проводя пальцами по губам друга. — Как только ты посмел её поцеловать… Ну, я быстро сотру с твоих губ этот поцелуй. По словам мамы, Чайльд всегда был сильным мальчиком. Упорным, трудолюбивым и самым смелым. Она всегда хвалила или направляла, если он оступался и шёл неправильно. По мнению папы, Тарталья мог покорить мир. По мнению самого Чайльда, закрывшего глаза и мыслями потерявшегося где-то в другом месте, он был слабаком и самым глупым человеком. Придавленный к полу, впивающийся зубами в какую-то ткань, заглушающую крики, Чайльд думал о том, как сильно может измениться жизнь за какие-то считанные часы. Было больно. Между ног разрывало, горело и что-то текло. Его тело, не затрагивая шею, разукрашивали красными метками и следами от зубов, на бедрах и талии остались пятна от пальцев. Горло саднило, края губ горели. В самом конце, когда Чайльд не желал глотать ничего от Дайнслейфа, тот заставил его, прижимаясь к нему губами и сдавливая горло. — Жаль, Синьора не видит тебя таким, а ведь ты такой сладкий, — Дайнслейф оскалился, отстраняясь от него и поднимаясь на ноги. — Разве родители тебя не учили, что пить в незнакомой компании — нельзя? Чайльд хотел ответить, что он его друг. Чайльд хотел вернуть время вспять и не идти за ним. Чайльд засомневался в своих чувствах. — Синьора не умеет любить, Чайльд, — повторил Дайнслейф, подходя к двери, пока его друзья поправляли одежду. — Я тебе говорил это. Она погубит любого, кто свяжется с ней. Скарамучча давно погряз в своем аду, а ты… — он хмыкнул, поворачивая ключ, — Мне тебя жаль. Это всё было лишь очередной актерской драмой. — Синьора… знает об этом? — хрипло выдал Чайльд, глаза уже раздражённо чесались от слёз. — Не знает, и не советую ей говорить что-либо, — Дайнслейф махнул ему рукой: — Увидимся в следующем году, приятель. Дверь захлопнулась, а в душе Тартальи что-то треснуло.