Глава первая: с первого взгляда
23 мая 2021 г., 17:31
Олег оказался на пороге детского дома «Радуга» в свои неполные девять лет. Он отчетливо помнил этот день: небо было высоким и голубым, с мерно проплывающими по нему пушистыми облаками. Солнце светило ярко, а весеннее душистое тепло приятно скользило по коже слабым ветерком.
Казенное четырехэтажное здание с кое-где отвалившейся побелкой и неприветливыми глазищами деревянных окон возвышалось за черным кованым забором холодной горой. И маленькому Олегу Волкову еще только предстояло покорить эту вершину.
Его детскую ладошку сжимала соцработница и тяжко вздыхала, пропуская иногда в свое шумное дыхание «ох» и «ой». Тамара Арсеновна всегда так делала, и было даже забавно, словно ее постоянно что-то сильно заботило до глубины души. Вот и сейчас она посмотрела на маленького черноволосого мальчика, держащего за лямку накинутый на спину рюкзак с брелоком в виде плюшевого волчонка, и тревожно вздохнула.
— Не переживай, Олежек, — попыталась она ободрить его, хотя он-то, на самом деле, и не переживал — не было уже смысла. Раньше, когда к пьяному отцу приходили собутыльники и начинали громко выяснять отношения на кухне, он еще мог бы заволноваться. Или когда тот слишком долго не просыпался от уничтоженных накануне бутылок со спиртным… Или когда опасно перевешивался с балкона, угрожая сигануть вниз и разбить себе голову, потому что «…жизнь пошла по пизде, ведь маманя твоя оказалась шлюхой». Но теперь, когда отец отправился в мир иной, а разысканная органами опеки мама даже видеть его не захотела, Олегу уже не было страшно. И волнительно — тоже. Так что если Тамара Арсеновна и пыталась кого-то успокоить, то, вероятнее, себя.
— Сначала, может, непросто будет, но ты быстро освоишься… — сказала женщина, утирая носовым платком потную то ли от жары, то ли от волнения шею. Она потянула его за собой, бойко семеня пухлыми ногами в коричневых туфлях-лодочках. Олег чисто из-за интереса попытался подстроиться под ее шаг, но не получалось — ноги были коротковаты. Она меж тем продолжала ворковать. — Ты очень умный и славный мальчик, так что быстро найдешь общий язык с другими ребятами. Да и учителя тут хорошие… вообще, этот приют считается одним из лучших в области, или даже в стране! Можно сказать, что тебе повезло.
Будь Олег постарше хотя бы лет на пять, он бы сказал ей что-то из разряда: «Окстись, женщина, в чем мне повезло? Мой отец помер от цирроза печени в тридцать семь, а мать даже взглянуть на меня не захотела». Но сейчас вместо этого он лишь бойчее зашлепал потрепанными кроссовками по горячему асфальту, не больно вслушиваясь в последующую ободряющую речь, да попытался хоть что-нибудь разглядеть в глянцевых окнах постепенно наползающего на них здания.
❖
Заселение проходит относительно гладко — Олег не оказался больно кому интересным, воспитанники лишь внимательно поглядывали на него, когда воспитательница, имя которой он не успел запомнить, проводила его в общую комнату на двадцать коек и приказала занять одну из них. Однако и это любопытство быстро иссякло, оставляя после себя лишь ровную, как гладь зеркала, отрешенность. Потом его приставили к какой-то девчонке постарше и та бегло, явно нехотя, прошлась с ним по огромным коридорам, проведя мини-экскурсию. Рассказала, где тут располагаются классы, туалеты, столовая и куда можно отдать на стирку грязные вещи. С новичком ей явно было некомфортно — девчонка только и искала повода сбежать, и вскоре он представился, когда им навстречу из кабинета вышли ее подруги. Олег тогда остался один, и за неимением чего-то лучшего, поплелся обратно в спальню. По пути и на месте с ним вступали в разговор некоторые ребята, и он пытался быть в достаточной степени общительным, чтобы завести друзей. …И усилия дали свои результаты — в этот же день у него появилась не ахти какая, но компания. Трио закадычных друзей: низенький и светловолосый Юрка Шажков; черный, как уголек, Чуракин Ринат с вечно подбитым левым глазом, и негласный лидер группы — широкоплечий Борька Богданов с двумя выбитыми передними зубами. Мальчишки задиристые, но, вроде, неплохие. По крайней мере, к новичку они отнеслись нормально, хотя сначала, конечно, и поддели немного. — Че это у тебя за хреновина плюшевая на рюкзаке? — спросил Борька, подойдя к его кровати, и грубо дернув брелок — подарок Тамары Арсеновны. Но когда на очевидный тычок Олег агрессивно оскалился, полностью оправдывая свою фамилию, троица хулиганов тут же пошла на попятную. Задира разулыбался, выставляя вперед ладошки, — Воу, да ты не нервничай так, новичок, не надо, мы ж просто познакомиться хотим. …Ну и познакомились — вместе сходили в столовку за сладким чаем, свистнули с подноса пару ломтиков черного хлеба с маслом и сахаром, прошлись по коридорам. Олега спрашивали, откуда он, и как здесь оказался, а сами — с гордостью давно сидящих тюремщиков рассказывали о себе. От Рината, вот, в роддоме отказались, у Юрки — родители пьют, а Борька сам убежал еще когда совсем мелким был да так и потерялся. «…Или предки просто искать не стали,» — легкомысленно отмахнулся он, кривя перепачканный в жиру рот. Волков свою историю жизни тоже поведал, но без особого фанатизма — гордиться пьющим и уже мертвым отцом он не мог, как и оставившей его матерью. Потом парни перешли на то, как живут тут, взаперти, под надзором бдящих воспитательниц, и чем промышляют. Поделились секретами, как незаметно под носом у дежурных ночью из комнаты сбегать, рассказали, где находится черный ход и лаз на чердак, и как у старшаков клевые штуки наменять. При этом Богданов не преминул похвастаться своим самым ценным приобретением — металлической зажигалкой, которую еще каким-то чудом не заметили воспитатели. Она была большой, фигурной, с красивым выпуклым узором из ромбов и овалов, а ее необычно высокий огонек завораживающе дрожал. Олег смотрел, раскрыв рот, и тоже испытал острую потребность в такой необычной взрослой игрушке… Борька лишь усмехнулся, игриво подбрасывая выключенный металлический прямоугольничек в руке. — Будешь со мной водиться — и не такие штуки сможешь раздобыть, — пообещал он, хвастая, а следом заискивающе поинтересовался, укладывая свою руку на чужое плечо, — Ну? Мы теперь друзья, Волк? Тот кивнул, особо не задумываясь и внутренне радуясь, что поиск друзей начался и завершился так быстро. Хоть он и провел в стенах приюта всего лишь несколько часов, но уже из разговоров взрослых в опеке успел усвоить — выживать в приюте лучше группой, ведь одиночек, в свое время никуда не прибившихся, страшно травят и бьют. Под вечер о нем вспомнила воспитательница. Она принесла явно не новое, но вполне чистое белье. Олег сам застилал свою неказистую узкую кровать, ощущая, как тяготы прошедшего дня наваливаются на плечи. Закончив, быстро юркнул под одеяло. Соседи по койкам ему пока что были незнакомы, но он и не стремился сразу же налаживать диалог — уж больно сильно усталость давила тело, а глаза слипались. Волков заснул мертвым сном, проваливаясь в черное забытье, как в какой-то момент его разбудил жутко громкий крик откуда-то с дальней стороны комнаты. Отчаянный перепуганный вопль вскоре прерывался глухим ударом — словно кого-то больно саданули кулаком через одеяло — и послышался возмущенный голос. — Да заткнись ты, мудак шизоидный! Следом кто-то с соседних коек начал давить смешки, кто-то добавил еще пару нелестных слов в адрес кричавшего… но среди чужих ехидных и злых голосов Олег отчетливо слышал приглушаемый подушкой плач и вспоминал себя. Наверняка, он звучал также, когда отец по пьяни поднимал на него руку, а он прятался под старым покрывалом, наивно полагая, что это спасет от боли. Кто-то на другом конце огромной комнаты сейчас тоже был напуган, потерян и абсолютно одинок в своей беде… и этого кого-то Олег понимал каждой клеточкой своей души. …Но он ничего не мог с этим сделать — ведь даже не знал, кто именно проснулся от удушающего кошмара, а потому лишь уткнулся в собственную подушку, да натянул одеяло повыше, закрывая уши. Чтобы не слышать и не думать. Плач затихает нескоро. Олег не засыпает до самого утра.❖
Следующие пару недель Олег проводит в новой компании, в которую вписывается удивительно органично. Храбрый и молчаливый — он прекрасно дополняет идейного Борьку, туповатого Юрку и трусливого Рината. За ним постепенно закрепляется статус такого же хулигана, а воспитатели отныне смотрят на него с неодобрением и ворчат: «Связался же с шалопаями, Волков!» Остальные ребята образовавшегося квартета сторонятся, не навлекая на себя лишних бед. А все потому, что уж больно остро Борька мог реагировать на замечания, а любой конфликт стремился решить дракой. С новой боевой единицей в виде Олега, которому палец в рот не клади — так вовсе распоясался, и задираться первым начинал. А лишние синяки никому были не нужны. Самого Волкова не очень интересовали другие воспитанники, пока однажды в столовке он не наткнулся взглядом на странного ребенка за обеденным столом. Девчонка не ела, как все нормальные люди, а рисовала. И проходя мимо нее, Олег невольно бросил любопытный взгляд на листы — и едва не ахнул от изумления! На бумаге красовались красивые черные птицы с большими крыльями, ровными глянцевыми клювами и яркими, будто светящимися, оранжево-желтыми глазами. Художница внезапного зрителя не заметила — ее руки бегло перемещались над листом, заштриховывая черные перья, да ярко-рыжие локоны покачивались, когда она, от усердия высовывая кончик языка, чуть поворачивала голову, глядя на свой рисунок под разными углами. Олег не понял, что за чувство тогда пронзило его грудь, и что это за игла внезапной живой заинтересованности прошила мозг, и отчего вдруг так заполошно сердце забилось в самом горле… Лишь по прошествии многих лет он бы с уверенностью дал определение тому, что произошло, и назвал бы это «любовью с первого взгляда». …но тогда — сопливый мальчуган с разбитыми коленками, он лишь прошел мимо, так и не решаясь оторвать взгляд от объекта своего интереса, и едва не навернулся об чьи-то раскинутые в проходе ноги. А когда сел за оккупированный Борькой и его командой столик, снова уставился на незнакомку. — А это что за девчонка? — спросил он, привлекая к себе внимание мальчишек. Богданов, лениво пережевывая подсохший хлеб, окинул взглядом гудящую столовку, где девчонок было — как рыбы в море. — Которая? — спросил он с набитым ртом, теряя пару крошек. — Вон за дальним столом, — кивнул Олег, — рыжая такая. Приятель проследил его взгляд, а следом неприятно лающе заржал. Ринат и Юрка недоуменно вскинулись, оторвавшись от своих порций прогорклого риса с маленькими мясными тефтельками. — Слышьте, пацаны?! А Волк-то тоже в теме, хотя и недавно приехал, — восхищенно произнес Борька и щелкнул грубовато, но по-дружески Олега по плечу, поясняя, — а это, друг, наша местная звездочка. Умничка и красавица — Серега Разумовский. Редкостный педик. Патлы отрастил длинные, ходит вечно с одухотворенной задумчивой рожей, будто лучше всех остальных. И калякает в своем блокнотике всякую порнуху. А еще по ночам дурью орет. Мы его не уважаем и время от времени даем пиздюлей, чтоб неповадно было. Волков хмыкнул, замечая как мальчик, которого он по ошибке принял за девочку, вдруг поднимается, быстро кидает в потрепанный портфель альбом и карандаши, забирает пустой стакан из-под компота, и направляется на выход. Провожая взглядом рыжую макушку, Олег невольно отвернулся от своего стола. Несмотря на вполне четкую характеристику, даже тени неприязни в нем к этому Сергею не появилось. Наоборот, даже интересно стало… …Но в следующий же миг его требовательно потянули обратно за рукав старенького свитера. — Ты лучше вот че, Волк, скажи, — заговорщицким шепотом начал Борис, — ты воровал когда-нибудь булки с подноса под носом у теть Маши? — Не, — отрицательно покачал тот головой, испытывая смутное неудовлетворение оттого, что ему не позволили до конца рассмотреть этого загадочного Разумовского. Богданов удовлетворенно кивнул, выпуская из пальцев шерстяную ткань. — Вот пойдем и стащим. Эта старая сука бойчее разъяренного быка. Будет тебе как окончательная инициация в нашем клубе, да и отпраздновать ее будет чем.❖
С тех пор Олег невольно заострял внимание на том самом мальчике с альбомом из столовки — взор будто сам к нему приковывался, а глаза машинально выискивали в толпе всклокоченных и давно немытых голов — кудрявых, бритых или нечесаных — рыжую макушку. Олег все так же провожал Сережу взглядом, если случалось увидеть его в коридоре или столовке, а в классе на уроках и вовсе мог залипнуть неприлично долго, попуская мимо ушей все объяснения учителей. Наблюдение помогло узнать о Разумовском немного больше. Для начала, тот был очень умным парнем — воспитатели его в основном любили, ну за исключением Марьи Ивановны и еще парочки таких же стервозных дур. У Сережи всегда на все был ответ, он хорошо учился и обладал практически идеальным характером: довольно послушным, спокойным и тихим. В конфликты не влезал и их старался не провоцировать. А вот с друзьями у него было туго. Когда Олег вместе с Борькиной бандой после уроков убегали во двор — скакать по недавно поставленным снарядам, Сережа плелся в комнату для отдыха, или в библиотеку, или вовсе пробирался в компьютерный кабинет (пару раз ему делали выволочку на глазах всего класса за то, что он снова стащил ключи у вахтера). А бывало, просто забирался на любой свободный подоконник, чтобы порисовать. И все — в полном одиночестве. Были и те пресловутые странности, о которых говорили пацаны. Разумовского действительно мучали кошмары — он мог проснуться глубокой ночью и перебудить криком всю спальню, за что ребята не стеснялись отвешивать ему тумаки и обидно обзываться. Впрочем, с недавнего времени медсестра начала приносить ему какие-то таблетки, после которых Сережа дрых как убитый и уже никому не мешал. Олег наблюдал за странным мальчиком издалека, не решаясь нарушить выстроенную неясно кем дистанцию. Да этого и не нужно было — тому вполне комфортно одному, а Волков хорошо себя чувствовал в компании «несвятой троицы» — как прозвали Борькину банду воспитатели. …Да и казалось, что они слишком разные, чтобы вот так просто непринужденно подойти — запрыгнуть рядом на подоконник и со всей непосредственностью спросить: «Здарова, Серый, че рисуешь?». Впрочем, жизнь — штука сложная, и иногда вселенная может столкнуть даже совсем непохожие миры, особенно тогда, когда этого никто не ждет… В один из дней Олега задержали после уроков — Марья Ивановна надменным тоном попросила помочь ей дотащить до учительской стопку тяжелых старых учебников. Выбор пал именно на него, потому что Волков был единственным, кто замешкался, и начал завязывать разболтавшийся шнурок на драном кеде, не успев вылететь вслед за остальными ребятами в коридор сразу же после звонка. Борька с компанией ушли без него, как высказался Богданов «преподать урок длинноволосой гниде». Волков понятия не имел, о ком шла речь, но на правах полноправного члена группы хотел присоединиться, а заодно и выяснить чем эта гнида им насолила. Покидав учебники на учительский стол под недовольный цокот Марьи Ивановны, он тут же вылетел из кабинета и помчался по коридорам, планируя поскорее найти своих друзей, как внезапно наткнулся на них уже за поворотом — услышал неприятно искаженный в издевке голос Борьки. — Че ты, сучка рыжеволосая, моську свою пидорскую скалишь, — смеялся он, пока Юрка и Ринат держали по сторонам — каждый за руку, чуть выкручивая и заламывая — того самого мальчика из столовой — Сережу Разумовского, — бесишь ты меня, сил нет. — Ну, так может, и отвалили бы тогда, раз бешу? — гневно ответил тот, пытаясь освободиться, но парни зажали его крепко, и, лишь покачиваясь немного от чужих потуг, посмеивались, — сами же постоянно лезете! В голосе Сережи читалась обида — он явно ничем эту взбучку не заслужил. Сидел себе спокойно на подоконнике, рисовал в альбоме… который теперь неприкаянно валялся у батареи листами вниз. Распахнутый, с отчетливым следом от подошвы на обложке. — А таких, как ты проучивать надо, чтоб нос не задирали, — мстительно произнес Борька, подходя и унизительно хватая Разумовского рукой за лицо, грубо впиваясь пальцами в бледные щеки. Тот обидчика попытался пнуть, за что два прихвостня тут же уронили его на спину, придавливая руки коленями, чем сделали мальчишку абсолютно беспомощным. Сережа заскреб ногами по полу и тяжело засопел, гневно провожая взглядом Борьку, вальяжно проследовавшего к окошку — его внимание привлек забытый на полу распахнутый альбом. Олег в этот момент наблюдал из-за угла, пытаясь угомонить быстро стучащее сердце и жгучее ощущение несправедливости в груди. Нет, он, как любой нормальный мальчишка, уважал хорошую драку. Честную. С поводом. Но не когда трое набрасывались на одного — словно стая бродячих собак, и лупили без причины. Не потому что тот обзывался, не потому что начинал первым… а просто потому, что это давало чувство извращенного веселья и позволяло выплеснуть жестокость. — Ну, показывай, что там у тебя, — Богданов поднял потрепанный альбом, небрежно распахнул его, пробегаясь глазами по страничкам, — опять птицы какие-то. Че, больше баб голых не рисуешь? Я ж говорю — педик. — Не рисовал я голых баб! — яро возразил Разумовский, — это была Венера Боттичелли! Отдай обратно! — Ага, ща, — огрызнулся тот, небрежно встряхивая чужие художества, — дай только внесу пару коррективов… Хотя знаешь, эту мазню и не исправить уже. Осталось только выжигать. Волков видит, как та самая трофейная зажигалка, которой Борька так яро хвастался перед ним, вспыхивает фитильком пламени опасно близко к Сережиному альбому. А сам Богданов неприятно кривится в злодейской ухмылке, наблюдая ужас в голубых глазах напротив… И издеваясь, плавно водит огоньком прямо под бумажным уголком. Олег бросается вперед, влетая в Борьку со спины всем тем весом, что в нем был. Он делает это быстрее, чем успевает осознать, быстрее, чем мозг отдает в напружиненные тощие ноги команду «бежать», а в тонкие руки с узловатыми кулачками — «бить». Папа, когда еще не спился и не умер, наказывал: «надо защищать слабых», а еще говорил: «лежачих не бьют». Но особенно четко Олег помнил слова, которые тот произнес, когда немного выплыл из алкогольного дурмана, это было незадолго до того, как его самого увели из родного дома люди из опеки с пластиковыми сочувствующими улыбками: «Если драки не избежать — бей первым». Борька выронил из рук и альбом, и зажигалку, едва не клюнул носом пол, лишь в последний момент изогнувшись своим тучным, но на удивление юрким телом так, что снова оказался в вертикальном положении. — Волк, ты че? — тупо спросил он, хлопая глазами, но очень скоро изумление сменилось детской яростью, когда в мрачном мальчишеском лице напротив он обнаружил холодный протест, а не очередного подпевалу, готового травить любого, на кого он укажет. Пухлые губы искривились, черты лица заострились. — Че, жалко этого пидора стало? — прорычал Богданов, закатывая рукава безразмерного свитера для драки, — Так ты и сам пидор значит! — Наваляй ему, — подначил Юрка, сильнее надавливая на руку попытавшегося снова выбраться Сережи, а Ринат с другого края просто захихикал, предчувствуя знатную потасовку. Олег выдохнул, мельком взглянул на явно не понимающего, что происходит Разумовского, а уже в следующий момент что есть мочи замахнулся на бывшего приятеля…❖
— Ну и зачем? — Сережа не выглядел удивленным или впечатленным его помощью, скорее просто уставшим. — Не нужно было вмешиваться. Подумаешь, альбом… не первый раз уже, самые ценные рисунки у меня в комнате. А это — так. Сожгли бы, я и не расстроился. — Ну и зря, — прокряхтел с кровати Олег, посматривая на него одним заплывшим глазом, — красивые птицы. Сережа, кажется, немного смутился, но постарался не подавать виду. И, не найдясь с ответом, просто рассматривал мальчика, лежащего перед ним на кровати. Тот был усыпан синяками, на его носу, щеках и подбородке красовались пластыри, не до конца скрывшие кровоподтеки, а правая рука и вовсе была закована в гипс — банда Борьки помогла своему «боссу», когда поняла, что тот сдает под ударами Волкова, а дальше силы были неравны… Олега повалили на холодный кафельный пол, и кто-то из мальчишек прыгнул ему на руку. Забытый всеми Сергей тогда не полез в общую кучу, он, как умный ребенок, сиганул дальше по коридору, заверещав как маленькая сигнальная сирена, чем тут же привлек внимание находившихся рядом воспитателей. Драку разняли. Волкова в итоге с переломом и ушибами разной степени тяжести отправили на больничную койку в лазарет, а Богданова с подпевалами — в кабинет директора. Хотел бы Разумовский, чтобы их перевели куда-нибудь в другое место… но это вряд ли, так что пострадал новенький зазря. …Но было глупо отрицать, такой его жест что-то всколыхнул в душе Сережи. За него еще никогда никто не вступался, и это было настолько в новинку, что он из любопытства даже пришел в медпункт, просто посидеть рядышком на стуле и ну… поддержать хоть так. — Нарисуешь мне на гипсе одну? — вдруг спросил Олег, вырывая рыжеволосого мальчика из размышлений. Тот вздрогнул, моргнул, явно силясь припомнить, о чем шел разговор, и тут же переспросил, поддавшись вперед. — Что, прости? — На гипсе, говорю, нарисуй птицу, — улыбнулся Олег несмело, — или несколько. Сережа задумался на миг, рассматривая растрепанного мальчишку, и тут же предложил другой вариант. — А давай лучше волка? Эта идея тому понравилась даже больше, судя по ярким звездочкам, замерцавшим в карих глазах. Олег с готовностью кивнул. — Давай волка. И ворону еще рядом можно, — все же не сдался он.❖
Вот так они и нажили себе общих врагов. А сами — стали друзьями, о которых еще говорят «не разлей вода». Дружба с Сережей действительно оказалась для Олега самым ценным, что он только имел в жизни. Все же предчувствие его не обманывало, даже тогда, когда он еще просто следил взглядом за рыжеволосым мальчиком, находясь в стае хулиганов — тот действительно идеально ему подходил. С ним было интересно все, начиная от спокойных посиделок на подоконнике, когда Олег лениво посматривал в окошко, а Разумовский сосредоточенно выводил в альбоме очередной шедевр, и заканчивая энергичными играми на спортивной площадке и лазаньем по крышам гаражей. Сережа был очень умным и всегда уделял много времени учебе, чем постепенно тянул за собой и Олега, у которого двойки перестали появляться в классном журнале, сменившись на твердые тройки, а иногда даже четверки и пятерки проскакивали. А все потому, что Сережа не стеснялся на контрольных класть свою тетрадь так, чтобы Волков, сидящий обычно за ним, мог быстро все списать. А если их не рассаживали, то Разумовский шептал правильные ответы прямо другу на ухо. Когда случалось, что Олега вызывали к доске, то Сережа усиленно подсказывал, забавно жестикулируя и едва не привставая из-за парты, но стоило учительнице бросить на него испепеляющий взгляд — как тут же садился ровно… чтобы в следующий же миг — пока та отвернулась — опять продолжить свою непонятную пантомиму. А еще благодаря ему Олег понял, что тетя Маша из столовки — вовсе не такая плохая, как говорил Борька. Она была как раз из тех, кто любил Сережу, и даже сама предлагала ему булочки, лишь завидев неподалеку. В то время как Богданов, и ему подобные задиры, пытались выкрасть ароматный хлеб и нередко опускались до откровенных оскорблений и травли, дети вроде Сережи получали булочки спокойно — без боя и кровопролития. Просто потому что в глазах буфетчицы они были хорошими мальчиками и девочками. — Сереженька, держи булочку, — позвала она однажды, когда они шли мимо, а заметив Олега за чужой спиной, который под ее взглядом невольно сжался, вдруг улыбнулась ему — будто он и не ошивался рядом, когда Борька ей грубил, словно и не воровал с подноса еще горячую сдобу, — и другу своему захвати. — Спасибо, теть Маш, — просто ответил Разумовский, и было видно, для него подобное не в новинку. Свою булку он сразу же засунул в рот, удерживая зубами, еще одну протянул Волкову. — Как хорошо, что вы подружились, — умиленно сказала женщина, поглядывая то на одного, то на другого, — теперь и тебе, Сережа, скучно не будет, да и Олегу компания — намного достойнее прежней. Тогда они, немного отойдя от буфета, жевали еще теплый хлеб, а Олегу было жутко стыдно за то, что в прошлом он доводил эту милую женщину до истерик… Впрочем та, видно, зла не держала. Так что и к нему время от времени обращалась, когда он один в столовую спускался, если Сережу задерживали учителя или он засиживался в компьютерном классе. — Олежек, возьми себе булочку и Сереже тоже отнеси, — говорила тетя Маша, а потом, глядя ему прямо в глаза довольно улыбалась. — Хорошо, что ты с ним подружился, он очень добрый мальчик. Больно было смотреть, что вечно один. Ты, можно сказать, сделал его жизнь лучше. В это утверждение Олегу верилось слабо, если честно. Но он согласно кивал, принимая аппетитно пахнущее угощение. На деле же думал, что это именно Сережа привнес в его жизнь много хорошего, а ему теперь лишь оставалось пытаться отплатить той же монетой. Волков не считал себя особо умным, так что помогать в учебе другу не мог; любим учителями и воспитателями тоже не был, чтобы и к Разумовскому, на пару с ним, стали относиться лучше… но у него при себе все еще оставались кулаки и умение хорошо драться. Так что именно это и стало его основным способом проявлять свою привязанность. Олег защищал Сережу, и не раз ввязывался в потасовки, когда Борька или другие задиры начинали пытаться травить его за длинные волосы, за неконфликтный характер или за похвалу от преподавателей. На самом же деле всем этим уродам даже особого повода было не нужно — Разумовского задирали просто за то, что он был другим, был лучше, чем они. Очень скоро Волков заработал себе репутацию не столько отличного драчуна, после кулаков которого синяки долго не сходили, а ранки не заживали, сколько личного телохранителя Сережи. Богданов за это не чурался называть его «педиковская подстилка», но стоило за эти слова пару раз съездить ему в лицо и выбить оставшийся передний зуб, как поток брани поубавился, хотя и не прекратился. В итоге, они начали жить относительно спокойно… а потом Олег заболел. Тогда им было по десять лет, и он часто ходил по улице в расстегнутой куртке. Легкая простуда постепенно перетекла в воспаление легких. Однажды ночью дежурная воспитательница, приложив ладонь к его горячему и мокрому лбу, громко охнула и умчалась куда-то… а уже через полчаса фельдшеры в белых халатах забрали размякшего и лихорадящего Волкова в областную детскую больницу. Он плохо помнил что-то из того времени, кроме того, что в палате лежал не один, а с другими — домашними — детьми. Они были младше, а потому находились в стационаре вместе с мамами. Сердобольные женщины приглядывали и за ним, при этом приятно дивились тому, какой он самостоятельный и умный мальчик. Самому Олегу, несмотря на угощения в виде конфет и участливые жесты с добрыми словами, было тоскливо: он вдруг вспомнил, что где-то есть и его мама, которой он оказался не нужен. Впрочем, все упаднические настроения проходили, когда его раз в несколько дней навещала Анна Алексеевна — одна из немногих нормальных воспитательниц. Она приходила, чтобы поинтересоваться его здоровьем, а еще передавала булочки из столовой в целлофановом пакете и Сережины рисунки. Тот часто писал на обороте изображений волков, лисиц, птиц и их самих в виде смешных человечков, слова поддержки, и, наверное, даже не представлял, как много это значило для Волкова… Спустя две недели Олег — уже здоровый, но все еще испытывающий легкую слабость — вернулся в стены родного детдома, предвкушая теплую встречу с другом, по которому жутко успел соскучиться… Как тут же обнаружил Сережу с огромной ссадиной на скуле, разбитой губой, синяками на руках и пластырями на пальцах. — Это откуда? — первым делом спросил он, хмурясь. Тот помялся немного, но все же ответил. — Борька и его прихлебалы, — а заметив разбушевавшийся гневный огонь в глазах друга, поспешил добавить, — не волнуйся, им тоже досталось. Юрке щеку зашивали — как я зубами вцепился… — Пойдем, — тут же потянул его Олег, и они молча двинулись на выход. Зачем-то вышли во двор, замерли друг напротив друга на пустой площадке. Сергей, явно не понимая, что они тут делают, осмотрелся по сторонам — пространство вокруг было серым и унылым. Тяжелые небеса цвета старой ваты отражались в коричневых лужах, а кое-где на проталинах еще лежал нерастаявший снег, смешанный с сором. Из-под него выглядывала черная земля с прошлогодней гниющей травой. На дворе март-месяц, и ветер все еще был жутко холодным — даже слабым дуновением легко забирался под одежду, выстуживая покрывающуюся мурашками кожу. Разумовский перевел взгляд на хмурого Олега — тот натурально «пырился» на него, одаривая злобным взглядом исподлобья, но Сережа этого будто и не замечал. Единственное, что его беспокоило, так это снова расстегнутая болоньевая куртка, что болталась мешком на исхудавшем после болезни теле, отсутствие шапки, да тонкая удавка детского шарфа, толком не прикрывающая горло. — Олег, зачем мы здесь? — спросил он озабочено, кивая на здание приюта, — Пошли внутрь, ты же с больницы только. Не хватало второй раз простудиться, чтобы… Договорить Сергей не успевает — слова обрываются, когда Волков вдруг мощным рывком бросается вперед и сильно толкает его в грудь, заставляя потерять равновесие. Разумовский неуклюже падает на задницу — прямо на мокрый от талой воды асфальт, и смотрит на своего внезапного обидчика распахнутыми голубыми глазами, в которых отражается только непонимание и ужас. — Олег, ты чего? — только и успевает сказать он, прежде чем новый удар прилетает ему в плечо, а следом другая рука хватает за волосы, сильно дергая голову в сторону. Сергей вскрикивает от боли и неожиданности и, наконец-то, вцепляется в удерживающую его руку со всей силы, оставляя на чужом запястье наливающиеся кровавые полумесяцы от ногтей. Взгляд Сережи моментально меняется: растерянность пропадает, давая выход внезапной злости. Брови ломаются, нависая над большими голубыми глазами. Он выплевывает слова, глядя прямо в лицо другу. — Сдурел что ли, сука? — Дай сдачи, — тихо и отчетливо приказал Волков сквозь зубы. — Отпусти, — угрожающе прорычал Разумовский, сильнее сжимая руку, надрывая бледную кожу царапинами, — отпусти, говорю. — Так заставь меня. …И Сереже не нужно было повторять. Он вдруг выгнулся и с силой пнул Олега по колену. Тот от неожиданности выпустил чужие волосы из захвата, и Сергей повалил его в ближайшую лужу, чтобы тут же напрыгнуть сверху. Но его без особых усилий оттолкнули — Разумовский отлетел в сторону, и больше не пытался напасть. Лишь встал — грязный и потрепанный — в какую-то нелепую защитную позу, и только тогда Олег увидел, как в глазах друга стоят злые слезы от непонимания и мерзкого чувства предательства. — Что ты пристал ко мне? Что тебе надо? — глотая всхлипы от подступающей истерики, спросил Сережа, его подбородок очень сильно дрожал. — Я драться не хочу! Олег смягчился. Конечно, он повел себя немного неправильно — излишне импульсивно и агрессивно… Просто вдруг так сильно разозлился, увидев следы чужого насилия на родном лице! Но вместе с тем, отчетливо понял одну вещь: допускать подобного больше нельзя. А для этого нужно показать другу, что всегда надо быть начеку и уметь давать отпор. Даже тому, кому он доверяет. — А придется, Сереж, — сказал, поднимаясь с земли и отряхиваясь. Разумовский смотрел на него огромными мокрыми глазами и жалко поскуливал сквозь стиснутые зубы, — Да не реви ты, я просто тебя проверял. Волков направился к мальчику, но тот напрягся, отступая на полшага назад. — Не надо, — жалкой просьбой сорвалось с чужих губ, хотя Разумовский явно хотел звучать твердо. И даже эта маленькая деталь убедила Олега в том, что ему предстоит еще очень много работы… — Не буду больше, всё, — примирительно выставив вперед ладони, он все же подошел ближе, и принялся отряхивать чужое поношенное пальтишко, — прости. — Зачем ты так? — спросил Сережа с щемящей душу обидой. Одна слезинка все же скатилась по его бледной щеке, не удержавшись на по-девичьи длинных светлых ресницах. Косые хлопки Волкова все еще бестолково пытались сбить с одежды корку влажной грязи. — Интересно было, как ты себя поведешь. Ты — молодец, не спасовал, даже передо мной, — похвалил Олег, и тут же добавил, — но обороняешься, конечно, слабовато. Ничего, я буду учить тебя драться. — Не хочу я драться! — отозвался тот в искреннем возмущении, позволяя товарищу чуть развернуть себя и отбивать ладонью мягкое место, наиболее пострадавшее от весенней лужи. — Тебе надо — ты и дерись! — И буду, Сереж. Но ты тоже должен уметь. Мало ли что еще может случиться, — попытался убедить Волков капризничающего друга, — вдруг останешься тут один, и продыху давать не будут. Надо уметь постоять за себя. — Что еще может случиться? И куда ты от меня собрался? Опять в больничку свою? — насупился Разумовский. — Никуда я не собрался, просто на всякий случай. Самооборона — это такой навык, который каждому нужен. Так папа говорил. Я покажу, как надо, — Олег выпрямился, оставив чужую одежду (которая, откровенно говоря, не стала чище) в покое, и, посмотрев в лицо Сереже, виновато улыбнулся. — Ну прости, что толкнул и за волосы схватил, ладно? Самое главное, что ты не испугался ударить в ответ, значит, не безнадежен. Сережа лишь насупился сильнее, явно не впечатленный такой проверкой, и тогда Олег попытался максимально сгладить ситуацию, пустив в ход «тяжелую артиллерию». — А я тебе конфеты привез шоколадные — соседи по палате угостили. Мишку косолапого и цитрон, твои любимые. — Вот с этого и надо было начинать, а ты бить полез, — пробубнил Разумовский, обходя его и вместе с тем, прихватывая за отворот расстегнутой куртки, — пошли обратно, пока снова не продуло. Сейчас нам Ивановна даст за грязные вещи… …и он был прав — дала. Да так, что теперь они оба должны были по классу дежурить аж две недели кряду. А вот трофейные конфеты в итоге разделили поровну, когда Сережа, наконец, отошел от неординарного урока воспитания и перестал дуться на Олега.❖
Очень скоро Сережа понял, что в навыке самообороны действительно есть свои плюсы. Да не абы какие, а очень большие. Теперь из мальчика для битья он превратился в того, кого лучше лишний раз не задирать, а то можно схлопотать так, что мало не покажется. Впрочем, до уровня своего «учителя» Разумовскому все еще было далековато. Откровенно говоря, он и не думал, что когда-нибудь сможет нагнать Олега… но все равно, как хороший ученик, продолжал пытаться. Они занимались во дворе, когда выходили погулять; в опустевшем спортзале; а иногда — и в комнате. Однажды, зайдя за чем-то в спальню, воспитательница Анна Алексеевна так театрально завизжала, обнаружив двух лучших друзей сплетенными в тугой клубок прямо на полу, что, казалось, стекла в окнах задребезжали. Они тогда тренировали захваты и вовсе не рассчитывали на внезапного зрителя. — Волков, а ну мигом слезь с него! Ты так задушишь! — потребовала женщина, когда способность говорить членораздельно вернулась к ней. — Вы что тут устроили?! Мальчишки замерли, глядя на нее удивленно. Олег моментально разжал руку, обмотанную вокруг шеи Сережи, тот прекратил сдавливать чужие бока коленями. Они расцепились, видимо, как-то слишком спокойно и покладисто для тех, кто дрался не на жизнь, а насмерть. И это немного смутило воспитательницу, ведь она знала: парней в боевом запале оторвать друг от друга можно было лишь титаническими усилиями. На ее крик уже прибежали старшаки и теперь с любопытством заглядывали в дверной проем, надеясь узреть нечто большее, чем двух растрепанных младшеклашек в обносках. Сережа нашелся первым. — А мы не деремся, — сказал он быстро, понимая, что у них обоих могут быть проблемы, если не объяснить все быстро, — это тренировка. — Волков, ты что, тренируешь боевые приемы на лучшем друге?! — поразилась воспитательница, всплеснув руками. Она все еще игнорировала Разумовского, прожигая диким взглядом Олега. Тот от этого стушевался, и Сереже снова пришлось взять ситуацию в свои руки. Буквально. Он вдруг приобнял друга за плечи — по-пацански, как было принято, не слишком прижимаясь, чтобы не удостоиться обидного «педики» от сверстников, и вдруг широко улыбнулся. — Нет, Анна Алексеевна, это я на нем тренируюсь. Лицо у воспитательницы в изумлении вытянулось. Она явно не ожидала ничего подобного от хрупкого Сережи. Это Волков стандартно в глазах учителей являлся драчуном и хулиганом (спасибо прошлому в компании Борьки), а вот Разумовский — прилежный отличник, к конфликтам не привыкший и драки не переносивший. Представить такого в качестве бойца было невозможно. — Чтобы я такого больше не видела, — все же погрозилась Анна Алексеевна для порядка, потряхивая в воздухе своим тонким пальцем, — нужно жить дружно. Кажется, она им не до конца поверила, но это и неважно. Сережа кивнул с готовностью, и Олег вторил ему. В дверном проеме за спиной воспитательницы уже полностью рассосались прибежавшие на помощь ребята, так и не получив своих зрелищ. Этот случай научил их обоих действовать осторожнее, но тренировки не прекратились. Просто перекочевали в более уединенные места. Впрочем, свидетельства «обучения» иногда оставались на коже — в виде нечаянно поставленных синяков и царапин, которые потом на разный манер приходилось оправдывать перед учителями. Однажды во время одного из занятий Олег заехал Сереже в глаз, и потом извинялся за это несколько дней кряду, хотя и ударил-то несильно — лишь крохотное фиолетовое пятнышко осталось под нижним веком. Волков почему-то воспринял это как личную трагедию, хотя Разумовский на него совсем не злился. В итоге, Волков в один из дней даже батончик «Милки Вея» приволок в качестве откупа, который предварительно стащил из универсама, расположенного неподалеку. — А если б тебя поймали, дурак? — пожурил его Сережа, все равно принимая сладкое лакомство. Все же о таких шоколадках они оба могли только мечтать и лишь иногда — находить в новогодних сладких подарках от спонсоров детдома. — Не страшно. Что они мне сделают? — шмыгнул носом Олег, и, проглотив невеселый смешок, добавил. — Родителям расскажут? Друг одарил его тяжелым взглядом исподлобья, от которого, видно, расхотелось шутить. Уголки губ вяло опустились. — Все равно больше так не делай, — наказал Сережа и, с легкостью сдернув упаковку, отломил кусок батончика, утонув ногтем в мягкой нуге. — Не, не, не, — тут же замотал головой Олег, для верности даже отходя на шаг назад, — я не буду. Это твое. Сережа вскинул бровь недоуменно, но упрашивать не стал. И, черт возьми, добытая незаконным путем шоколадка от лучшего друга была самой вкусной в его жизни. …Синяки и прочие легкие увечья были малой ценой за получаемые бесценные навыки боя. Потому что уже в следующий раз, когда Разумовского подкараулили Борька с приятелями, тот сам смог дать достойный отпор. Волков подоспел к концу потасовки, и помог разобраться с теми, кто остался. Оба друга отделались малой кровью: фингал и пара ссадин. Зато с тех пор «несвятая троица» больше не напрашивались, и не рисковала нападать на Сережу исподтишка, даже когда тот находился в полном одиночестве. Олег собой гордился.❖
Летняя пора всегда была особенной, хотя бы потому, что из душного и грязного Санкт-Петербурга воспитанников увозили в лагерь, затерянный где-то среди лесов. А там все было по-особому: свободный распорядок дня, лишенный нудных уроков и скучных внеклассных занятий; чистый воздух, которым невозможно было надышаться; комнаты в деревянных домиках, рассчитанные лишь на десятерых человек; новые знакомства, а еще неповторимая атмосфера беззаботного лета, когда наконец-то можно просто наслаждаться теплом солнышка и прохладой игривого ветерка. Все детдомовские ждали летних каникул с особым трепетом. И Олег с Сережей не были исключением — они всегда начинали готовиться к поездке заранее и частенько перед сном фантазировали о том, как в этот раз пройдет сезон. Для Волкова милее всего была активность на открытом воздухе — веселые старты, соревнования по спортивному ориентированию, походы и посиделки у вечернего костра под гитару. Разумовского же больше всего притягивала красота природы — в этот период в его альбоме появлялось удивительно много зарисовок всяких веточек-листиков-цветов и грибов, а извечные черные вороны разбавлялись скетчами ежей, белок, дятлов и особо интересно выглядящих жуков. Песни у костра он тоже любил, хотя и стеснялся подпевать. Но все же особым фаворитом у них обоих, как и у многих остальных ребят, оставались страшные истории, рассказанные ночью под дребезжащим светом луны, заглядывающим в окошко общей спальни. Тогда они всей своей маленькой группой устраивались поудобнее под коневыми покрывалами, прислушивались к далекому угугуканью диких сов и словам товарищей. Сашка Зубов — владелец такой роскоши, как китайский фонарик — доставал свое сокровище, и под жуткие истории маленьких рассказчиков на стенах возникали длинные черные тени, когтистыми скрюченными пальцами нависающие над головами ребят или мглистой обширной волной расползающиеся по стенам. Слушали страшилки Олег и Сережа всегда вместе — усаживались на кровати последнего, деля на двоих одно одеяло. Разумовский был чересчур впечатлительным, так что когда он вздрагивал на особо страшных моментах, или когда Ромка Вишнин громко вскрикивал — пугая всех без исключения — Олег брал его за руку, одним жестом говоря: «Не бойся, я здесь, я тебя от всего защищу,» — и страх действительно отступал. Для самого Волкова такое положение было еще и физически необходимо — его кровать стояла в самом углу, и на ней по ночам было невыносимо душно, как в печке. А вот у Сережи койка располагалась прямо под приветливо распахнутым окошком, откуда приятно тянул летний ветерок, пахнущий сосновыми ветками и спящим лесом. В ту ночь они всей своей группой снова устроили ночь страшилок — ребята по очереди делились историями, и среди них были как действительно леденящие душу рассказы, так и уже набившие оскомину сказки про автобус с черными шторками и красное пятно на потолке. Сам Волков лишь пару раз травил замшелые байки, которые узнал от соседских мальчишек еще когда жил в семье. Разумовский же обычно выступал лишь в качестве слушателя. …Но сейчас Валера — самый младший в их отряде, рассказывал историю о преступлении в заброшенном доме — та была нелепой и полной сюжетных дыр, однако он рьяно доказывал, что каждое его слово — правдиво, и эта несуразица действительно происходила в жизни. В какой-то момент Сережа не выдержал и решил взять слово. — Да глупость это какая-то. Как же труп в доме нашли, а милиция ничего не сделала? По закону так нельзя. Следствие должно начаться, тело должны забрать на экспертизу… никто бы не стал просто сжигать место преступления, — возразил он, перебивая вошедшего в раж рассказчика. Валера моментально обиделся, смешно надувая губы. — А ты раз такой умный, свою страшилку расскажи, — потребовал он пискляво, хмуря жиденькие брови, — и чтобы правдоподобно было! И всамделишно! — Да легко, — пожал Сережа плечами, принимая вызов, — и это даже не страшилка, а реальная задокументированная история. Только сегодня в библиотеке был, а там архив… — В библиотеке был? — вскинул бровь Сашок с дальней кровати, направляя луч фонаря на зажмурившегося Сережу. — В лагере? Вот уж точно неправдоподобно. Сейчас бы летом да за книжками сидеть. — Представь себе, не всем хочется хвосты собакам крутить, — мстительно, но без малейшей нотки злости, оскалился Разумовский. А Волков, удобнее подкладывая под голову чужую подушку, лишь усмехнулся, ведь точно знал — врал Серый, но даже маленьким движением мышц этого не выдавал. Не был он ни в какой библиотеке сегодня. Они сначала устроили небольшую тренировку за вожатским домиком, а потом кузнечиков ловили в старую банку из-под Несквика. Ох, и жутко же воняли эти насекомыши… — …Так вот, по документам, оказывается, наш лагерь построен на языческом славянском кладбище, — меж тем продолжил Разумовский, с удовольствием отмечая, как пришипились товарищи на своих койках, полностью обращаясь в слух, — а еще тут дети пропадали. — Да врешь ты все, — снова подал голос Зубов, но звучал уже не так уверенно. — А я расскажу. Там личное дело было. Пионера, возраста такого же, как мы с вами. Звали его Гоша Васичкин, и жил он как раз в этой комнате, — Серый с вызовом стрельнул глазами на Сашку, — может даже спал на твоей кровати. — Или на твоей, — без запала возразил тот, но Разумовский проигнорировал, продолжая свой страшный рассказ. — Ну, вы же знаете, что в СССР нельзя было верить во всякую чертовщину? Вот и он не верил, пока однажды ночью не проснулся от стука в окно… И потекла история: про доблестного атеиста-пионера, столкнувшегося с необъяснимыми паранормальными вещами; про духа старого колдуна, таящегося под окошками каждую ночь и иссохшими костлявыми пальцами тарабанящего по стеклу. Про то, как малец-пионер верить не хотел в творящуюся вокруг него бесовщину, но постепенно сходил с ума, и в итоге в горячке в лес ночью сиганул — прямо к болотистым топям. Изображая старого колдуна, Серега вскочил на кровати — в желтом свете фонарика его волосы казались пламенем — схватил сбитую в ногах у Волкова коневку и накинул на себя на манер старой потрепанной мантии. Его слушали раскрыв рты, и Олег им тогда откровенно любовался — такого театрала в вечно спокойном друге было приятно видеть, да и сам Волков наслаждался интересным рассказом, покачиваясь на пружинах чужой кровати, когда Сережа топал по матрасу. —…а руки вылезли из болота — старые, скрюченные. Как сухие ветки. И потянулись когтистыми пальцами к пионеру, а он от страха онемел, и пошевелиться не может. И тогда одна — ХВАТЬ! его за красный галстук, да как потянула в черные топи. А узел крепкий, не развязать. Смотрит перепуганный Гоша, а там из тины огромная морда появляется — птичья с широкими оранжевыми глазами… с пятью! И смотрит прямо на него, и… — Сережка внезапно замолк, и, кокетничая, прошелся по кровати туда-сюда, наслаждаясь напряженной тишиной, пока кто-то с дальней кровати не выдержал. — Ну что дальше то было, Серый? — А ничего, — пожал плечами тот, — в архиве документ есть, что в 1982 году из болота скелет обглоданный изъяли. И экспертиза определила, что принадлежал он пионеру Васечкину… А колдун до сих пор на болотах живет и в окна домиков по ночам заглядывает. Ищет, чем бы накормить свое языческое божество. Чарующий тихий полумрак комнаты внезапно нарушил грохот распахнувшийся двери. Несколько ребят громко вскрикнули от неожиданности, но на пороге, в свете желтых ламп из коридора, оказался не мистический костлявый изверг из Сережиного рассказа, но кое-кто не менее злой и жаждущий крови — воспитательница Дарья Николаевна, даром не Салтыкова, а Пирогова. — Так, это еще что за посиделки?! — гаркнула она грозно, оглушительно топая ногой по бетонной стяжке с кусками присохшего линолеума. Все тут же попрятались в кроватях. На замешкавшегося Олега вдруг упало одеяло, скрывая его от чужого взгляда, а в следующий миг рядом рухнул и сам Сережа, — Зубов, ну-ка убрал фонарик, пока не отобрала! Устроили тут шабаш, черти малолетние! Быстро всем спать, а то завтра устрою вам подъем в шесть — и будете коридоры подметать! Тонкой тенью Дарья Николаевна прошла внутрь спальни, упирая руки в бока, и будто бы разом заняла собой все пространство. Воспитанники притихли, загораживаясь от ястребиных глаз одеялами и подушками, а воспитательница не спешила уходить, стоя на фоне распахнутой двери — как цербер у врат ада. Олег остался в кровати Сережи. Момент, когда под общую шумиху он мог выскользнуть и добраться до своей койки, был безнадежно упущен. Все же необдуманно друг его спрятал… теперь, вот, все усугублялось. — Что делать будем? — на грани слышимости прошелестел губами перепуганный Сережа, и его лицо было так близко, что Волков ненароком отвлекся на поблескивающие в лунном свете глаза и серебрящиеся длинные волосы. Но все же привстал чуть, поглядывая на устроившуюся у выхода воспиталку. — Сейчас она уйдет, и я пойду к себе, — сказал он, Разумовский кивнул. Только вот Дарья Николаевна уходить не спешила — прошла дальше, села за стоящий у выхода стол. Следом щелкнула настольная лампа, рассеивая светом сгустившуюся в углу тьму. Зашелестел старый выпуск сканвордов… Она здесь засела. …А Сережа пах так вкусно и успокаивающе — молоком, мылом, и немного зубной пастой, что Олег, на самом деле, не очень-то хотел уходить, несмотря на угловатые локти, больно вдавливающиеся ему в бок, и холодные пятки на голени… Своего лучшего и единственного друга ему, наоборот, хотелось обнять — улечься клубком сплетенных конечностей, и заснуть на этих сбитых простынях и жесткой подушке, ощущая, как нежно гладит по щекам ночной летний ветерок, задувающий из приоткрытого окна, чужое дыхание оседает на открытой шее, а в груди мерно отдается на стук чужого — собственное сердце… Думая об этом, Олег постепенно проваливался в зыбкий сон, ровно, как и Сережа, вдруг согнувшийся и прижавшийся лбом к его груди, а затылком — к подбородку. Волков положил свою руку поверх него — словно крылом укрыл, и впервые за долгое время под закрытыми веками увидел дымку чарующих образов… Сны ему обычно не снились, а если и появлялись — то серые, неприветливые и тревожные. В этот же раз сознание словно вспомнило, что он все еще ребенок, и подарило ему воздушные картинки причудливых белых ворон, клевавших на цветущем кусте ягоды шиповника… Как вдруг он резко вздрогнул, вырвавшись из сладкого марева от жесткого голоса Дарьи Николаевны. — Так, это что такое?! Волков, ну-ка живо в свою кровать! — гневно заорала она, и Сережа тоже резко проснулся, дернувшись и чуть не зарядив головой по чужой челюсти — благо Олег успел увернуться. — Устроили тут безобразие! Оба завтра без сладкого останетесь! Волков нехотя вылез из чужой кровати под суровым взглядом воспитательницы и шквалом гаденьких смешков со стороны других мальчишек. И подумал, что раз уж лишают сладкого, то хотя бы позволили бы спать в обнимку с Сережей… ради этого он бы и сам от конфет отказался.❖
Все детдомовские дети мечтают о семье — и Олег с Сережей не были исключением, но оба не строили ложных надежд. Обоим уже одиннадцать — возраст совсем не тот, который жаждут видеть названные родители. Охотнее забирают грудничков и малышей до трех лет, а чем старше становишься — тем ниже вероятность стать для кого-нибудь приемным ребенком. Впрочем, это их не особо печалило. Но однажды на пороге приюта появилась молодая пара — Илья и Маша Яшины, по каким-то внутренним убеждениям решившие не рожать собственного ребенка, а взять на воспитание детдомовского, да не маленького, а как раз их возраста. Директриса Раиса Геннадьевна тут же подорвалась искать им приличного кандидата на роль нового члена семьи. И, конечно же, первым делом привела их знакомиться с Разумовским, у которого была самая высокая успеваемость в классе, да и в целом в детдоме. Волков тогда, как обычно, просто ошивался рядом, и сперва даже не понял, почему какие-то люди остановили их с Сережей в коридоре, а директриса ворковала, как немолодая любвеобильная голубка, рекламируя мальчишек, словно полезный товар. — Сережа у нас такой любознательный умница! В какой олимпиаде не участвует — везде призовые места занимает. Настоящая творческая личность: рисует хорошо, из пластилина лепит, компьютерами сильно увлекается. Очень толковый мальчик, мы ему даже ключ от кабинета информатики дали, чтобы он мог заниматься. И характер у него хороший: спокойный, неконфликтный. Даже робкий немного, но ему с этим помогает Олежек… — следом ее хищный взгляд упал и на Волкова. — Олег тоже наш воспитанник, настоящий маленький мужчина. Делает успехи в спорте, на всех стартах представляет наше учреждение. А вот в учебе… не очень себя проявляет, однако, сам по себе очень умный и рассудительный. Защитник. Ни себя, ни Сережу в обиду не дает, но в драки первым никогда не лезет. Вообще, практически беспроблемный ребенок с твердым характером. Они стояли тогда, смотрели в улыбающиеся лица потенциальных опекунов, и ощущали себя героями телешоу. И это чувство лишь усилилось, когда неравнодушные мужчина и женщина подарили им по набору со сладостями и две мягкие игрушки. С тех пор Илья и Маша навещали их время от времени. Даже несколько раз брали к себе на выходные — и Сережа был так счастлив побывать в Кунсткамере, а Олег — на хоккейном матче, что волей-неволей оба пропитывались к необычайно добрым взрослым симпатией. Их возможные родители оказались милыми людьми: они не орали за случайно разбитую чашку и не журили за испачканную одежду. Хорошо обращались — делились советами, рассказывали интересные истории из жизни, знакомили со своими друзьями и покупали всякие вкусности в качестве угощения. Визиты Ильи и Маши продолжались около полугода, и Сережа с Олегом после таких странных «свиданий» любили представлять свою жизнь в новой семье. Вплоть до того, что даже примеряли друг на друга чужую фамилию. — Олег Викторович Яшин, — рассуждал Сергей, лежа поперек своей кровати и пятками упираясь в немытый пол, — не, не могу тебя с такой представить. Ты — Волк, Волком и должен оставаться. Волковым, вернее. — А ты — разумом, Разумовский Сергей Александрович, — отозвался тот сбоку, ощущая, как немеют ноги, закинутые на стенку, — ну вроде фамилии могут и не менять. На это согласие нужно с нашей стороны, нам уже по десять. — Откуда знаешь? — Ритка рассказывала, у нее сестру удочерили, и фамилию поменяли, а она не хотела. Мол, потом отыскать будет трудно. — А как думаешь, они нам разрешат завести собаку? — внезапно перевел тему Сережа, поворачивая голову и одаряя друга любопытным взглядом. — Может быть, — предположил тот, пожимая плечами настолько, насколько это было возможно сделать в его положении: когда ладони были сцеплены под собственным затылком. — Надеюсь только не маленькую, они бесячие. Хочу овчарку. — О, я тоже! — оживился Разумовский, — Назвал бы Марго. — У тебя, что не животина женского пола — все Марго, — усмехнулся Волков. — Имя нравится, — пожал плечами Сережа, — однажды она у меня обязательно появится. Марго. Какая-нибудь. И Олег согласно кивнул, поигрывая пальцами ног в дырявых носках — конечно, появится. Хоть кошка, хоть птичка, хоть рыбка. Сережа заслуживал того, чтобы его желания сбывались. Так и должно быть. Ну а если по какой-то причине нет, то он сам их осуществит как-нибудь… Хотя, с питомцем, конечно, придется повременить до момента, когда они вырастут.❖
В этот раз встреча проходила как-то странно, хотя бы потому что Маша и Илья первым делом направились не к своим подопечным, а в кабинет к директрисе, и засели там настолько, что даже солнце на ярко-голубом июльском небе начало клониться к горизонту. В ожидании потенциальных опекунов Олег и Сережа прозябали на детской площадке, лениво перебираясь с одного снаряда на другой. Они то вскарабкивались на полукруглую лесенку, на которой сидели, болтая ногами, то по очереди скакали по врытым в землю мятым крашеным покрышкам, то просто разваливались на крутящейся карусели, нехотя раскручивая ее слабыми толчками ступней в землю. Стояла такая жарища, что в пору было бы окунуться в речку, или засесть с мороженном в тенечке… но они оба все еще рассчитывали урвать некое подобие родительской ласки от пришлых гостей, так что не рисковали уходить с площадки. И через некоторое время их ожидание было вознаграждено. У выхода из главного здания замаячила аккуратная фигурка новенькой воспитательницы. Та трусцой — явно спешила — преодолела небольшое расстояние и подошла к ним. Требовательным взглядом осмотрела обоих мальчишек с ног до головы, но обратилась почему-то исключительно к Олегу. — Волков, пойдем, — протянула руку, бесцеремонно хватая его за рукав футболки, но тут же ойкнула, и, бегло лизнув собственные пальцы, принялась тщательно тереть его щеку, — ну что ты чумазый такой? Где успел-то? Пошли скорее… Олег растерялся, так что даже не сопротивлялся, когда воспитательница потянула его за собой, и лишь спустя пару шагов, по инерции, обернулся растерянно на сконфуженного друга, и тут же уперся пятками в землю, противясь чужим движениям. — А как же Сережа? Молодая женщина удивленно вскинула брови, одарив позабытого рыжеволосого мальчика таким взглядом, словно только что его заметила. — А что Сережа? — риторически сказала она и, снова отвернувшись, продолжила путь к зданию, волоча Олега за собой, словно на буксире. — Погуляй пока еще, Сережа. У нас тут важные дела.❖
Олег не совсем понимал, что тут происходит. Зачем ему вдруг пришлось оставлять друга за спиной, и какого черта его приволокли к кабинету директора, если он уже неделю как не участвовал в драках и даже почти не безобразничал? То ли в желании разобраться, то ли из-за рук воспитательницы, подталкивающих его под лопатки, он распахнул дверь в злополучный кабинет, ассоциировавшийся у него исключительно с наказаниями и воспитательной бубнежкой. Внутри находились Маша и Илья. Когда они увидели Волкова, то оба синхронно заулыбались и тепло его поприветствовали. Раиса Геннадьевна тоже была здесь — как всегда возвышалась над своим аляповатым темным столом. Только вот в этот раз не начала ругать за отвратительное поведение, а предложила сесть на пустующий стул, ровно между мужчиной и женщиной. — Олег, — сказала она, на его памяти едва ли не впервые глядя на него с такой благоговейностью, — тебя хотят усыновить. …Эта новость прозвучала выстрелом в его сознании. И он окаменел, не веря до конца в то, что услышанное — правда, а не какая-то глупая слуховая галлюцинация. Неужели, все будет так, как они с Сережей и мечтали? Свой дом с лужайкой во дворе, где можно выгуливать собаку… и собака! Обязательно большая и очень игривая! Будут родители, свое собственное место, куда можно будет вернуться в любой из дней. Будет вкусная еда, пышные дни Рождения, вдоволь сладостей. Будет семья, забота и любовь… — У тебя появится собственный дом, — сладким дурманом растекся в затуманенном эйфорией сознании голос Маши, когда она мягко положила ладонь на его сложенные на коленях руки, — и если хочешь, Олежек, мы могли бы завести собаку. — Мы уже выбрали школу, куда бы ты мог пойти учиться, — вмешался с доброй улыбкой Илья, потрепывая его, обескураженного и вмиг онемевшего, по черноволосой макушке, — ты бы выбрал себе секцию по интересам… Здорово, да? О да, очень здорово! Сережа же так хотел заниматься информатикой, и теперь, благодаря новым родителям, сможет. Его отдадут в кружок, он станет еще умнее… Олег затрепетал внутренне, уже представляя, как они с Сережей, теперь уже не просто друзья — братья! — идут вместе в школу и, отсидев уроки, возвращаются домой — одной тропинкой на двоих. Он заторможенно кивнул. Потом еще раз. Раиса Геннадьевна весело усмехнулась. — Вон как обрадовался, аж язык проглотил, — сказала она, словно извиняясь перед усыновителями за чужое молчание, — ничего, скоро отойдет. Иди пока, Олег, собирай вещи, прощайся с друзьями, а мы разберемся с оставшимися документами. Мальчик моментально вскочил на ноги, переживая острую эйфорию, как тут же у него внутри словно все оборвалось. «Прощайся с друзьями». Что все это значило? Он взглянул в окно — на хрупкую фигурку с огненно-рыжими длинными волосами, что одиноко сидела на рассохшихся качелях, упирая взгляд в пыльные кроссовки… — А Сережа? — только и прошептал Волков, достаточно громко, чтобы его услышали. Маша как-то скуксилась — словно только и ждала этого вопроса, и он казался ей крайне неприятным. Прикусила пухлую губу неловко, посмотрела на притихшего мужа, и ответила первой. — Мы не сможем потянуть вас двоих… — призналась она, — Сережа останется здесь, а ты, Олег, поедешь с нами. Ты же этого хочешь, правда? Нет, этого он не хотел. Так не хотел. Волков перевел обескураженный взгляд сначала на потенциальную маму, потом на потенциального папу, а потом и на нахмурившуюся директрису, не находя ни в одном из этих лиц такой необходимой сейчас поддержки. Они на полном серьезе предлагали ему… Боже, даже подумать о таком было трудно и кощунственно! — Я никуда не поеду, — сорвалось с его по-детски пухлых губ как-то непривычно и по взрослому твердо, — я лучше останусь с Сережей. — Волков, сцен тут не надо устраивать, — предостерегла его Раиса Геннадьевна вроде и говоря спокойно, а в оттенках звуков ее голоса все равно слышалось грозное шипение, — иди, собирай вещи. Ты еще просто не понял, как тебе повезло. — Я никуда не поеду! — в этот раз он закричал — визгливо, громко, ему не свойственно. В нос вдруг ударило какое-то неприятное свербение, а из глаз брызнули непрошеные злые слезы. — Никуда не поеду! Без Сережи никуда не поеду! И, финальным аккордом Олег бросился бегом на выход — влетел в дверь, чуть не уронив караулящую за дверьми воспитательницу, и припустил по коридору на выход — к детской площадке, где он оставил самое дорогое, что только было в его жизни. — Ты че? — только и успел изумленно выдохнуть Разумовский, прежде чем на него невнятным хныкающим торнадо налетел Волков, сразу же заграбастывая в крепкие объятья. …А в это время в большом кабинете, где антураж не менялся с советского времени, директриса Раиса Геннадьевна устало вздохнула, смотря на поникших приемных «родителей». — Я вам говорила, бесполезно. Они не разлей вода, только парочкой и ходят, — а следом опустила глаза в личное дело, где среди строчек убористого текста красовалась маленькая черно-белая фотография Волкова, сделанная еще при приеме в учреждение, — К сожалению, принудить Олега нельзя. Ему уже десять и закон обязывает нас получать согласие ребенка. — Мы все понимаем, — тяжко кивнул мужчина, словно его голова оказалась на пару килограммов тяжелее положенного, — нам тоже было сложно выбирать из них двоих. Но обоих… нет, это нам не по силам. — Олежа поспокойнее, а вот Сережа на него иногда не очень хорошо влияет, — устремив взгляд в пол, кротко резюмировала Маша, еле шевеля бледными губами, — подрастет, и сладу с ним не будет. — Я могу предложить вам другого ребенка, — попыталась убедить Раиса Геннадьевна, бегло перебирая руками еще несколько личных дел, лежащих на ее столе, — конечно, знакомство, доверие… все придется делать заново, но мы сможем… — Мы подумаем, — твердо перебил мужчина, отвечая сразу за двоих, — пока что нам нужно оправиться от отказа.❖
Сергей друга за такое радикальное решение в итоге отругал. И даже не разговаривал с ним до вечера — разозлился и обиделся, неясно отчего: оттого что выбрали не его, или оттого что Волков профукал свой шанс на нормальную жизнь. Впрочем, к ночи сменил гнев на милость. Они даже смогли устроить себе некое подобие ночевки. И хотя свет уже давно погас и был объявлен отбой, лежали на одной кровати, глядя в разрисованный лунным светом потолок. Разумовский журил друга вполголоса, стараясь не разбудить соседей по комнате. — Дурак ты, Олег, надо было соглашаться. Ты представляешь, у тебя бы и своя комната была, и собака, и конфеты… Тот лишь фыркнул и ответил просто, ни капли не кривя душой. — Да не нужна мне никакая комната, и собака, и конфеты, если тебя рядом нет.
