Вольный шаг в бездну твоего безумия

      Пубертатный период принес с собой уродливые красные прыщи по всему лицу, неприятную потливость, из-за которой Олег, как и другие мальчишки, начинал неприятно пахнуть, даже если совсем недавно надел стираные вещи, а еще угловатую неловкость, превращавшую его тело в непослушное нечто.       Переходный возраст — штука тяжелая, и не обошла стороной даже Разумовского, черты которого из мягких и округлых превращались в заостренные и утонченные. Пухлые детские щечки постепенно пропадали, выдавая изящный профиль, да и сам он весь как-то вытягивался, на какой-то недолгий момент даже опередив в росте Олега на пару сантиметров. Впрочем, вскоре Волков снова нагнал его и перегнал, на что Сережа даже умудрился немного обидеться. На красивом лице Разумовского тоже появлялись несовершенства: на подбородке и переносице высыпали угри, а волосы жирнели быстрее, чем обычно, превращаясь из воздушных рыжих прядей в замызганные ржавые лианы.       …И все равно для Олега не было человека прекраснее.       Осознавать иную причину своей привязанности к Сереже он начал, когда им обоим исполнилось по четырнадцать лет. Впоследствии, натыкаясь в интернете на слезливые истории ЛГБТ-подростков о том, какими неправильными и мерзкими они себя ощущали, поняв свои чувства, он искренне недоумевал. Потому что тогда, в далеком 2005 году, взглянув на Сергея не только, как на своего друга, но и как на объект вполне себе естественных любовных чувств, он не почувствовал себя странно. Потому что это и не было чем-то странным.       Быть подле Сережи было таким же естественным делом, как восход солнца по утрам или дожди осенью. В этом не крылось ничего криминального или неправильного. Он знал Сережу практически всю свою сознательную жизнь, Разумовский ему очень нравился, и Олег бы не слукавил, если сказал, что с легкостью отдал бы за него свою жизнь — так что странного в том, что он его действительно любит? По-другому бы ничего и не складывалось.       Впрочем, если приход к любви, как к некой платонической концепции, у него не вызвал проблем, то вот с ее эротической частью было посложнее и более неловко…       Олег отчетливо помнил, как однажды майским теплым денечком их согнали в спортзал и заставили сдавать нормативы. Петр Евгеньевич — коренастый и подтянутый мужичок с лысиной на макушке и смешными пушистыми усами, приказал им всем разделиться на пары для выполнения следующего задания.       — Будем учиться ходить на руках, — торжественно объявил он и дал указания: одному из пары принять упор лежа — второй подхватывает ноги первого, помогая подняться на руки. И в таком виде нужно пройти круг по спортзалу. Потом поменяться местами.       Сергей тут же заныл, ясно давая понять, что подобная авантюра ему не нравится. У него были руки «художника»: тонкие, как у девчонки, и очень нежные. Пройтись ими по затертому подошвами полу из давно некрашеных досок, значило с большой вероятностью вогнать парочку заноз в пальцы и обречь себя на страдания в виде нарывающих ранок и безвкусных мазков зеленкой.       Но делать было нечего — Евгеньевич уже начал лютовать, когда несколько девчонок отказались выполнять упражнения, так что, чтобы не навлечь на себя праведный гнев, Олег с Сергеем приступили к заданию, договорившись, что Разумовский пойдет первым.       Тот принял упор лежа. Волков пристроился сзади, несильно, но крепко сжав в ладонях чужие лодыжки. Приподнял на уровень собственных бедер… и вдруг замер, когда взгляд сам собой скользнул вниз — на спрятанные за натянутой эластичной тканью ягодицы, на оголенную из-за задравшейся футболки поясницу, на собранные в высокий хвост рыжие волосы, пряди которых все равно выбивались из поношенной синей резинки…       — Олег, ну шевелись давай!.. — скомандовал ему недовольный запыхавшийся голос снизу, и только тогда Волков понял, что Разумовский уже переставляет ладони, устремляясь вперед — побыстрее пройти этот чертов круг и забыть о задании, как о страшном сне. Олег пошел, чувствуя, как чужие голени прижимаются к его бокам, как приятной тяжестью ощущается вес другого тела, как его ладонь соскользнула с задравшейся штанины на теплую гладкую кожу…       — Повыше возьми, я сейчас упаду, — попросил Сергей спустя два десятка неловких «шажков» руками, и Волков перехватил удобнее: прижался, устраиваясь бедрами ровно между чужих разведенных ног. Близко, но в то же время слишком далеко, чтобы почувствовать пахом чужие покачивающиеся ягодицы… И постарался унять бешено колотящееся сердце и чувство покалывающего томления, начавшего приятно тяжелеть внизу живота.       До финишной прямой они добрались за пару минут. А потом поменялись. Сергею тащить ноги своего друга совсем не понравилось — он даже уронил его пару раз, не в свойственной себе манере грубо выругиваясь, и Волкова от разбитых коленок спасла лишь природная ловкость.

❖

      В ту же ночь, засыпая под тихое сопение Сережи с соседней кровати — Олег перебрался поближе к другу, когда местечко рядом с ним освободилось — он думал о тяготах прошедшего дня и об испытаниях дня грядущего: о том, что не подготовился к завтрашней контрольной по физике, что должен отдать Пашке из параллельного позаимствованную сегодня ручку, и что на полдник по средам обычно выдают песочные пирожные, а значит, очередь лучше занять пораньше. Постепенно в тяжелой голове, лежащей на скомканной ватной подушке, мысли сбивались и путались, перетекая на пространные образы: покрасневшие от упражнений ладони Разумовского, его красивые голубые глаза в обрамлении длинных рыжеватых ресниц, тонкие ноги в застиранных паленых трениках «адидас». От усталости Волков постепенно соскальзывал в уютное глухое забытье, пропадая в дымке до боли знакомых черт.       …А спустя некоторое время проснулся от чудовищно приятного, но вместе с тем нового ощущения. Когда продрал сонные глаза — ужаснулся, обнаружив себя на перепачканных простынях. Внизу живота сладко ныло постепенно ускользающее удовольствие.       Ему снился Сережа. Снилось, что они сидели на пляже, и тот был в этих своих треклятых облегающих спортивках. Что они говорили о чем-то, смеялись… а потом Сережа вдруг положил раскрытую ладонь ему на колено и потянулся целоваться…       Превозмогая накатывающий стыд, Олег старался действовать тихо, дабы никого не разбудить. Он выудил из небогатой стопки личных вещей чистое нижнее белье, собрал липкую простынь, а следом спешно пошел вниз — в прачечную, где можно было незаметно застирать последствия странного сна. Да, лежать бы пришлось на мокром… но это лучше, чем на грязном. Особенно настолько… постыдно грязном.       Так — с комком простыни в руках — его и поймал в коридоре сторож Геннадий Иванович, но даже журить не стал за столь позднее шатание по корпусу. Лишь посмотрел на него чуть озадаченно, и куда более многозначительно — на простынь, край которой грустно волочился по немытому полу. Усмехнулся как-то с иронией, но не зло.       — Что, подружка снилась? — спросил он просто, не заботясь о таких мелочах, как чувство такта. И в этой открытости было свое очарование, заставляющее даже отпетых хулиганов смотреть на немолодого дядьку с уважением.       — Да, — просто ответил Волков, не вдаваясь в подробности. Задней мыслью он догадывался — упоминать о друге не стоит, чтобы не накликать беды. Хотя сторож и был нормальным мужиком — говорили, он даже со старшаками по рюмашке не чурался пропустить — это не значило, что он мог бы закрыть глаза и на такую «странность». А вот на испорченные простыни — вполне себе.       — Эх, дело молодое… — ожидаемо усмехнулся тот, кивая сам себе, — ладно, иди, брось в стирку. Я тебе сейчас новую простынь выдам.       Спустя несколько минут в руках Олега действительно оказался аккуратно отутюженный квадрат хлопковой ткани, сложенной в несколько раз. И, казалось бы, ночной променад окончен… Только вот после этого он пошел не в общую комнату, а в каморку к сторожу — тот предложил пропустить по кружечке чего-нибудь горячего и поболтать.       — Скука смертная тут ночью, так еще и телек сломался. Так что мне компания не помешает, — пояснил Геннадий Иванович, ставя перед Волковым эмалированную кружку с крепко заваренным черным чаем и полупустой пакет с солеными крекерами в виде рыбок.       Олег от позднего угощения не отказался — зажевал сразу несколько штук, прихлебывая ароматный терпкий напиток, пока Геннадий Иванович, явно решив вспомнить молодость, затянул свою шарманку о службе в войсках. На самом деле, он почти всегда говорил об этом, и при этом выглядел таким воодушевленным и живым, словно и не терял сослуживцев на поле брани в Афганистане, не получал серьезное увечье, из-за которого теперь кукует на должности сторожа в детдоме, и вовсе не просыпался от собственного крика практически каждую ночь.       Его рассказами можно было заслушаться. Мальчишки помладше так и поступали: часто навещали каморку шумными стайками, занимая собой все свободное пространство, и слушали, раскрыв рты, о зверствах моджахедов, опасных спецоперациях и павших в бою друзьях Геннадия Ивановича.       Теперь в ночной тиши и для Олега было устроено персональное выступление. Однако он, в отличие от малышни, не только слушал, но и не стеснялся поддерживать разговор. Так, слово за слово, они перебрались на более общие темы, все равно связанные с военной тематикой. Иванович убеждал его: «В армию тебе надо, Олежка. Только там истинный характер и куется, только там мальчик действительно превращается в мужчину. Это только дилетанты всякие ноют, мол, муштра, дедовщина… А ты как попадешь туда, как отпахаешь свой первый наряд вне очереди — так сразу все на свои места встает. И мозги — в том числе. Рановато, конечно… но ты подумай-подумай! Ты — парень крепкий, котелок — варит, а такие солдаты — на вес золота. Глядишь, и до майора дослужишь, и до полковника. А чем черт не шутит, почему бы и не до генерала?!».       И он кивал, мигом очарованный всей этой милитаристской темой. Представлял себя и майором, и полковником, и, чем черт не шутит, генералом. Ух, Сережа бы им так гордился!.. Или, скорее, нет. Он-то рассказы Геннадия Ивановича не любил, а армию — презирал. «Только идиоты действуют с позиции силы, » — вступил он как-то в полемику с учителем истории, за что тот теперь пытался занижать ему оценки. Но как тут занизишь, когда Разумовский программу наперед осваивал и на уроках в ответах выдавал информации больше, чем сам несчастный преподаватель?       Кстати, о Сереже… Когда в голове возник образ рыжеволосого мальчика, Волков немного притих, утыкаясь в теплую кружку. Ощущая дружественную атмосферу и вполне себе благосклонное отношение со стороны сторожа, он вдруг решился спросить о том самом, очень смущающем… Не то, чтобы он мог подойти с этим вопросом к кому-то еще, ведь со сверстниками эту тему поднимать — себе дороже. Засмеют же! Но молчать было невозможно, слишком сильно хотелось разобраться…       — А что со мной было-то? — спросил он тихо, а на недоуменный взгляд пояснил. — Во сне… я не хотел.       — Так поллюции же, пацан. В твоем возрасте — дело обычное. Еще и снится всякое такое интересное… — фыркнул в смешке Геннадий Иванович, а следом всезнающе покачал головой, — ты просто взрослеешь, становишься нормальным мужиком.       Что подразумевается под «нормальным мужиком», и входит ли туда эрекция на лучшего друга, Олег благоразумно уточнять не стал. Догадывался и сам — то, что происходит с ним от понятия стандарта далековато. Хотя, может, это и не что-то экстрастранное… но все же.       Сторож тем временем снова пригубил из своей чашки — в ней перетекал по металлическим стенкам чифирь — и лукаво прищурился, вздергивая уголок обветренной губы.       — Красивая подружка-то?       — Ага, очень, — кивнул Олег, высыпая на ладонь остатки из растормошенного пластикового пакета: обломки крекеров и сдобную крошку, чтобы потом горстью запихать в рот.       — Ну вот, — Геннадий Иванович снова покивал со знанием дела, явно припоминая что-то свое, — значит, ты просто влюбился, а организм на это так реагирует. Ничего криминального.       «Влюбился», — повторил про себя Олег. От этого слова, на его сугубо личный взгляд, всегда веяло чем-то приторно-сахарным, несерьезным и немного противным. Но не теперь, не в этом контексте, не тогда, когда речь шла о Сереже. И все как-то разом встало на свои места.       Он вернулся в спальню практически под утро — прошмыгнул по скрипящему полу к своей кровати, накинул поверх видавшего виды матраса свеженькую простынь, не слишком заботясь о собравшихся складках. И, прежде чем юркнуть в остывшую постель, дабы успеть урвать хотя бы пару часов отдыха, посмотрел на Сережу, распластавшегося на соседней кровати. Тот закинул обе руки на подушку — словно сдавался кому-то, смешно сопел и сбил одеяло в ногах до состояния комка. Его волосы разметались, перечеркивая расслабленное красивое лицо рыжими прядями, а закрытые веки едва уловимо подрагивали, выдавая быструю фазу сна.       …И Олег подумал, что, да. Он его любит.

❖

      Открывшуюся для самого себя правду Волков никак не применяет. Ну, любит он Серегу — и ладно, дальше-то что? Ничего. Так что он просто продолжает ходить за другом хвостом, портфель его таскать, а иногда свой отдавать, потому что: «Ну что я, девчонка что ли? Раз ты мой носишь, я твой тоже донесу, чтобы честно было!», и не стесняться вступаться, когда Борька начинал особенно борзеть и на Сережку огрызаться.       …Все так же иногда Олег просыпался посреди ночи с ускользающим ощущением удовольствия и постыдной влажной лужей в трусах, сохраняя в памяти сон с улыбчивым Сережей, что не стеснялся его там — под закрытыми веками — нежно обнимать и жарко целовать. Хотя впоследствии Волков решил «предотвращать» такие ночные приключения и давать организму то, что ему нужно на своих условиях — поздним вечером, в запертой кабинке туалета, собственной рукой, под яркие фантазии о рыжем мальчишке, так основательно вскружившем ему голову.       В целом, ничего особо не поменялось. Неловкости не возникало, желания вести себя неестественно — тоже. Олег не собирал, как другие влюбленные мальчишки — мелкие цветочки с местной общипанной клумбы, чтобы подарить объекту своего обожания; не начинал навязчивого преследования, стараясь быть рядом каждую секунду (хотя они и так почти не расставались); не оставлял глупых любовных записок под чужой подушкой. Противоположными методами внимания к себе тоже не привлекал: за косички не дергал, шутливо не обзывался, и неловко заигрывать, толкаясь и задирая, тоже не пытался.       На самом деле, Олег понятия не имел, что теперь должен делать, так что рассудил, что ничего. О собственной ориентации тоже особо не задумывался, потому что теплые романтические чувства в нем вызывал исключительно Сережа, к другим парням он был равнодушен. В раздевалке, среди потных после физкультуры тел, в душе — среди обнаженных и намыленных, на тренировках, когда он случайно касался мальчишек, или когда те, наоборот, хватали его — у него не возникало реакции: ни физиологической, ни эмоциональной. Волков мог спокойно держать ноги качающего пресс Димки Воронцова, зажимая чужие стопы меж своих коленей. Нейтрально отнестись к шлепку по заднице от известного заводилы и по совместительству капитана местной волейбольной команды — Стаса Грохотова. Тот всегда отмечал выигранное очко у противника ударом сокомандника по филейной части. Также Олега абсолютно не волновали попытки Михи Козина залезть ему в ухо слюнявым пальцем… наверное, потому что он этот палец едва не вырвал с корнем, когда тот с этой же дурацкой хохмой пристал к Сереже.       К девчонкам Олег тоже никакого особого интереса не испытывал. На физкультуре мог без особого воодушевления подсадить не достающую до перекладины Алинку Зайцеву, подхватив ее руками под ягодицы, и при этом совсем не обращать внимания на смешки и шепотки со стороны ее подружек. Спокойно реагировал на тех девчонок, которые пытались показать всему миру свои начавшие расти сиськи, выталкивая их повыше к вырезу кофты с помощью ваты в лифчике, хотя и слышал от других парней сальные комментарии в стиле: «Ух, я бы ее…». В упор не замечал смущенного интереса смугленькой Элечки Лисичкиной, хотя та и старалась его проявить. Например, подсаживалась именно к Олегу на уроках и в столовой. Чаще всего, когда Сережа отправлялся на олимпиады, и не мог занять свое законное место подле Волкова, ведь если Разумовский был, то Элечку обычно мягко прогоняли словами: «Эль, тут Серый сидит, я ему место занял». Пару раз она неловко сжимала Олега за предплечье рукой, и роняла голову на его плечо, но тот никогда не реагировал должным образом: «Устала, Эль? Серый вот тоже не высыпается с этими контрольными. Конец четверти же, а ему одни пятерки нужны в журнале…».       …Попытки обратить на себя внимание были бесплотны, так что вскоре интерес в глазах девчонки потух, и сама она отстранилась. Наверное, поняла, что из лап рыжего зверя Волкова не вырвать ни под каким предлогом, ведь тот и сам из эфемерной хватки уходить не хотел — пригрелся уже.       Олег был в себе уверен: его не интересовал никто, кроме Сережи. А как иначе объяснить, что стоило тому во время перетягивания каната неловко обхватить его за торс, потянуть к себе требовательно, сопя с натугой на ухо, как Волков весь мигом подбирался — делался твердым, как скала, и пыхтя, совместными усилиями выдирал едва ли не с руками злосчастный канат у соперников, только чтобы впечатлить… Или то, как Разумовский плавно перелезал через него иногда, поднимаясь с кровати, на какое-то кроткое мгновение нависнув сверху так, что длинные рыжие локоны проезжались по лицу, а Олег замирал, задерживая дыхание, лишь бы не спровоцировать у себя неуместное возбуждение. И с пытливостью детектива записывал это воспоминание на подкорку мозга до мельчайших деталей, чтобы потом — в узкой туалетной кабинке сполна припомнить. Или то, что стоило Сереже заснуть в безразмерной футболке, которая, пока он возился, сползала ниже, оголяя плечи и красивую тонкую шею с выпирающими позвонками, как Волков закусывал губу, старательно отводя взгляд, и тяжело сглатывал, ощущая, как нестерпимо сохнет во рту.       Олег бы назвал себя «сережесексуал», но тогда он понятия не имел, что такое вообще бывает. А потому старался слишком не париться и жить с тем, что есть. А было то, что за близкие дружеские отношения сверстники обзывались «педиками». Был предрассудок о том, что если ты не заглянул под юбку поднимающейся по лестнице старшеклассницы, то ты какой-то «не мужик». Но при этом в шутку сымитировать половой акт в компании «четких пацанов» было не зазорно. Так и выходило, что даже Сережу сначала чмырили за то, что он в детстве рисовал оголенные женские фигуры — «извращенец!», а потом за то, что он их больше не рисовал — «гомик!»       Тем не менее, несмотря на всю абсурдность устоявшихся норм, жизнь в детдоме всегда требовала соблюдения определенной субординации. Так что в некоторых ситуациях, когда от Олега действительно требовалось проявление этой пресловутой «нормальной мужиковатости», он себя не выдавал.       Например, на танцевальном вечере по случаю юбилея детдома. Тогда руководство учреждения вдруг решило устроить своим воспитанникам праздник, хотя и припахало их к работе: ребята украшали шариками и мишурой большой актовый зал, развешивали под потолком гирлянды. Кто-то из воспитателей притащил старый диско-шар, так что у них появилось даже что-то вроде светомузыки. Общими усилиями откопали в чулане музыкальное оборудование — старое, но еще рабочее, подарок какой-то зарвавшейся богатой сволочи, которая таким способом пыталась отмолить грехи. Старшие девчонки во главе с парочкой учителей обещались организовать стол с угощениями, а в качестве диджея пригласили бывшего выпускника, покинувшего эти стены пару лет назад. Без преувеличений, это было одно из самых ожидаемых и ярких событий той холодной осени…       Но Сережа идти не хотел. Артачился, ссылаясь то на свою огромную занятость, то на отсутствие настроения, а иногда даже причину придумывать отказывался, удостаивая долгий монолог Олега, состоящий исключительно из уговоров, сухим и твердым: «Нет». Но тот попыток не оставлял, капая на мозги, как заевшее радио. В итоге Разумовскому не осталось ничего, кроме как раздраженно согласиться, лишь бы прекратить этот террор.       На празднике они провели большую часть вечера вместе, но Серый все равно казался напряженным. Все мусолил в руках стаканчик с «безалкогольным пуншем», на деле оказавшимся холодным киселем с противной пенкой, и жался по углам, лишь иногда покачивая в такт музыке головой, или ногой, или едва — бедрами, и Олег обычно на таких моментах сглатывал слюну чаще.       Но потом заиграл медленный танец, диджей в хрипящий микрофон призвал «кавалеров приглашать дам», и Олег без задней мысли — не вкладывая в это действие абсолютно никакого значения — покинул Разумовского и пригласил Танюху Ипатову, просто потому что надо хоть кого-нибудь, а она вроде девчонка нормальная, пусть ее и обзывают «толстушкой».       А Серега… Серегу внезапно пригласил Слава, что был на два года их младше. Паренек с дурной репутацией, как раз из тех изгоев, которые не прибились ровным счетом никуда. И травили его — жуть, а все потому, что Слава имел неосторожность что-то такое выкинуть в душевой, за что его теперь звали исключительно «пидором» и «глиномесом».       Конечно, Олегу с Сергеем тоже доставалось на этой почве, но все же шутить с ними про гомиков решался только Борька с компанией, остальные, зная, какая тяжелая рука у Олега и как изощренно потом может отомстить Серега — не лезли. Но вот со Славкой ситуация складывалась иная… с ним все было серьезно. Не раз его окунали башкой в толчок, сталкивали с лестницы, а однажды какой-то придурок и вовсе обоссал во сне. В чем причина такой ненависти история умалчивала. Олег слыхал разное: мол, тот к чьему-то бедру в душе пахом притерся и недвусмысленно подвигался, или что поймали Славку за неприличным занятием с бруском хозяйственного мыла в заднице, или что тот как змей складывался и сам у себя в рот брал… В общем, никто с ним водиться не хотел, ведь такая дружба обойдется себе дороже — за пару чмырить начнут. Олегу он всегда был как-то побоку, и теперь вдруг внезапно оказался напротив его лучшего друга. Слава, дико смущаясь, что-то лепетал себе под нос, протягивая худосочную руку…       Разумовский шарахнулся от него почти что в испуге, но очень скоро удивление сменилось раздраженной усталостью. Очевидно, он подумал, что это какая-то подстава от Борьки, который отирался рядом и мерзко смеялся, наблюдая эту сцену.       — Да-да, я понял ваши ехидные намеки. Я — педик, — раздражено произнес он, одаривая «несвятую троицу» во главе с Богдановым тяжелым взглядом. — Этой шутке столько же, сколько и мне. Могли бы за это время и поинтереснее что-нибудь придумать. А то ваша зацикленность на мне уже в нездоровую манию превращается. Глядишь, это вы у нас латентные геи.       Произнеся это, он оттолкнул плечом Славу и направился к выходу из зала. А тот смотрел ему в след несчастно и вовсе не наигранно, так, будто его и не подослали вовсе над Серым посмеяться, будто он всерьез подошел, потому что рассчитывал на танец… Что-то внутри Олега звонко щелкнуло. Он быстро отпустил Таню и понесется следом за другом, не реагируя на злобное Борькино: «На хуй сходи, пидарас рыжий. Тебе место только с такими же глиномесами».       Волков нагнал его в темном коридоре. Сергей, громко и раздраженно топая, двигался в сторону общей комнаты, в которой сейчас не было ни души — все отрывались на импровизированной вечеринке.       — Серый! — Олег окрикнул его, и Разумовский остановился, обернувшись. Выглядел раздраженным, хотя и трудновато было детально рассмотреть — освещения нет, лишь уличные фонари в окне холодным светом чуть вырисовывали чужие черты.       — Я сразу тебе сказал, что не хочу идти, а ты меня потащил! — обиженно сказал тот, щурясь на приблизившегося друга. — Вот удовольствие в очередной раз тычки этого урода терпеть! Оставь меня уже в покое. Иди, тебя вон партнерша по танцам заждалась.       — А ты куда? — тут же поинтересовался Волков озадаченно.       — Заниматься, — бросил тот и развернулся, снова зашагав, но Олег тут же поспешил следом. — У меня олимпиада через три дня, мне готовиться нужно.       — Пошли, покурим, — предложил он, схватив друга за рукав и вынуждая затормозить. Под «покурим» обычно имелось в виду: просто постоим на улице, пока я буду мусолить дешманскую сигарету. Сережа от одной этой идеи скуксился, словно лимон без сахара зажевал, и Олег попытался сгладить, положив ему ладонь на плечо. — Ну пошли. Постоим, воздухом подышим.       — Да, дыминой твоей от Беломорканала, — кисло отозвался тот, вовсе не воодушевленный, но Волков и не думал отступать.       — Ну, давай тогда просто чуть проветримся. Я даже курить не буду, обещаю, — пошел на попятную, и, тут же продолжив уговоры, легонько потрепал Разумовского по плечу, словно несговорчивую дворняжку. — Ну пошли, Серег, ну че ты? Пять минут, потом пойдешь учить.       Разумовский, для вида еще немного поломавшись, все же сдался. Кивнул обреченно, хмуро глядя в чужое мигом посветлевшее лицо, но в небольшом условии себе отказать все же не смог — природная вредность не позволяла.       — Недолго только, — обозначил полушепотом.       Волкову «долго» было и ненужно. Главное выманить друга наружу, немного остудить от всего произошедшего и успокоить. А прохладный вечерний ветерок обычно справлялся с этим замечательно: гладил Сережу по румяным щекам, чесал пушистые волосы, дуновением выравнивая длинные пряди, и тот тут же расслаблялся: переставал напоминать злого колючего ежа, готового фыркать на каждого, кто посмеет подступить слишком близко.       Они вышли на крыльцо, устраиваясь под широким металлическим козырьком. Небо было уже совсем темным: поздний вечер постепенно перетекал в ночь, сияющий круг луны скрылся за тяжелыми облаками. Лампы на столбах бледно высвечивали территорию детдомовского двора: постриженные кусты, лысоватые кроны деревьев, дорожки с разбитым асфальтом и очертания снарядов на детской площадке.       Из открытых окон актового зала, который располагался как раз на первом этаже, доносилась слезливая песенка набившей оскомину тематики типа «люблю-люблю, не брошу», которую всегда врубали на медляки. Ее чуть оттенял удаленный гул голосов, а на старом асфальте рядом с выходом, цепляя кусочек крылечка, расползались разноцветные круги допотопной светомузыки, которую какой-то умник установил на подоконнике.       — Профукал ты свой медленный танец, Олег, — заключил вдруг Сергей, поеживаясь от прохлады, — ее уже наверняка пригласили.       Волков посмотрел на чужие дрожащие плечи с беспокойством и было потянулся стянуть с себя пиджак, как вовремя вспомнил, что на нем — лишь одна потрепанная синяя рубашка — самое праздничное, что он смог откопать в своем скромном гардеробе.       — Да и ладно, я не больно-то хотел. Всегда казалось, что такие танцы надо исполнять с кем-то особенным, — отмахнулся он, борясь с желанием просто прижаться к Разумовскому сзади и согреть в своих объятьях, выдыхая горячий воздух в беззащитно открытую шею.       Они помолчали. В холодном воздухе растекались смутные обрывки песни, если вслушиваться — можно было различить слова. Какой-то сладкоголосый мужик завывал о том, что за один только взгляд своей избранницы готов перевернуть мир с ног на голову, за улыбку — принести к ее ногам все сокровища, за совместный танец…       — Сереж, а давай вместе со мной? — внезапно ляпнул Волков, даже быстрее, чем сам осознал, что хочет сделать. Идея пришла в его голову внезапно: тут же прошила мозг насквозь, и он попытался ухватиться за ее хвост, пока еще была возможность. Пока еще ему не хватило времени на то, чтобы стушеваться и струсить, отбрасывая внезапное желание как «глупое» и «смущающее».       — Что? — непонятливо переспросил Сережа, вскинув бровью. Неожиданное предложение чего бы то ни было, явно вырвало его из каких-то своих мыслей.       — Потанцуем, — просто пояснил Олег, не отрывая решительного взгляда от чужого бледного лица.       — Ты меня тоже решил за компанию травить? — недовольно скривился Разумовский, нервно дернув плечами. Демонстративно отвернулся, всматриваясь в тревожную черноту двора.       — Да ты что, я бы никогда! — моментально возразил Волков. — Я искренне. С тобой я бы правда хотел! Ты же… особенный…       — Если это шутка, то не смешно, — отозвался Сережа, так и не обернувшись. В его голосе слышалась какая-то непонятная терпкая горечь, разбавленная нотками обиды.       — Я не шучу, давай, — Олег подошел ближе, развернул к себе надутого друга, и осторожно, но крепко ухватил его за талию одной рукой, а другую положил на острое плечо, выделяющееся даже в мешковатой ткани хлопковой рубашки. Сережа посмотрел на него с большим сомнением, так что Олег снова кивнул, показывая ему одну из своих самых теплых улыбок, — немножко, хоть пару шагов. Я поведу.       …И тот сдался. Медленно поднял руки, отзеркалив чужое положение. Несмело поддался, когда Олег потянул его вперед.       Из окон теперь уже другой приятный голос пел о вечной любви. Шаг — еще шаг, они путались в ногах, немного неловко пытались подвинуть друг друга, и почти синхронно тянули в разные стороны. Согласия в движениях не было, но это лишь в первые минуты… Потом они оба — на интуитивном, на эмоциональном уровне начали улавливать малейшие сигналы друг друга. Сережа понимал, где должен повести, а где — покладисто отступить, давая партнеру пространство для маневра. Олег с благоговением осознавал, где нужно осторожно направить, а где — доверчиво последовать. Танец — словно калибровка, процесс синхронизации, в котором им внезапно стало максимально комфортно. Они оба доверяли друг другу, действовали компромиссно, не пытаясь задавить или сковать. «Я рядом», «я чувствую тебя», «я согласен с тобой», «я понимаю тебя» — все это, невыговоренное, чувствовалось в каждом движении и взгляде, в неровном дыхании и смущенном румянце на щеках.       Сердце Олега трепетало, готовое вырваться из грудной клетки беспокойной пташкой. То ли так сказывался общий антураж: рассыпающиеся совсем рядом разноцветные пятнышки света, свежий воздух, и пресловутый кисельный «пунш», куда ребята постарше все же умудрились плеснуть немного водки, то ли дурманящая близость самого желанного во всем свете человека — запах его вымытых волос, тепло ладоней, движение воздуха прямо у лица… На последнем аккорде, пока красивая мелодия гасла в ночи, Олег не выдержал и подался вперед, прихватывая чужие губы своими. Сергей вздрогнул. Поцелуй выходил неловким, смазанным, неумелым — Волков действовал инстинктивно, раньше он ни с кем не делал такого, и такие же неискусные движения в ответ заставляли его убедиться, что Сережа — тоже. Мокрое, странное, но вместе с тем безумно приятное ощущение длилось несколько секунд… и внезапно прервалось сильным толчком в грудь.       Разумовский отпихнул его, мигом краснея — смотрел бешено, глаза дико блестели. И вдруг широко мазнул рукавом по рту, вытираясь. Выглядел до страшного разочарованно и зло, и в этот миг в груди Олега что-то болезненно, с грохотом, оборвалось.       — Серый, я это… — неловко замялся он, все еще ощущая привкус чужих губ. Что сказать и как себя оправдать? Называть свой первый поцелуй «ошибкой» не хотелось — это было бы крайне кощунственно и лживо. Может, «случайностью», «необдуманным поступком»… но «ошибкой» — никогда.       — Ты понимаешь, какие проблемы из-за этого у нас могут быть? — оборвал Сергей строго, так и не позволив Волкову выдавить из себя хоть какое-нибудь жалкое подобие оправданий, — они нас убьют, если узнают.       — Кто? — тупо переспросил Олег.       — Все! — резко ответил тот, сверкая своими бешеными голубыми глазищами, — учителя, ребята, директор… да кто угодно!       — Чушь, за что тут убивать-то? — поморщился Олег, а следом выдал, как бы между прочим, свою самую главную тайну, распиравшую грудную клетку уже не первый год. Больше не было смысла таиться, — за то, что я тебя люблю?       — Ага, — твердо кивнул Разумовский, вовсе не удивленный чужим признанием, словно и ожидал услышать что-то подобное, — для них повод более чем весомый.       — Почему?       — Потому что у меня тоже член между ног, — ответил грубовато, оскаливаясь, хотя обычно себе такого не позволял. Значит, Сережа тоже очень нервничал. И вглядываясь в минимальные признаки: подрагивающие длинные ресницы, легкий тремор пальцев, компульсивное покачивание ногой, Олег лишь убеждался в этом. Разумовский был весь — как натянутая струна — коснись и лопнет, успев распороть половину лица уродливой бороздой.       В постыдных фантазиях о своем первом поцелуе, Волков, конечно, представлял иную реакцию Сережи. Тот в его грезах всегда был ласков, тепло обнимался и, доверчиво заглядывая в глаза, сам под чужие губы свой горячий ротик подставлял, не в силах напиться страстью и нежностью… Реальный же Сережа был готов то ли кого-то убить, то ли зайтись в затяжной истерике. И Олег затруднялся выбрать, что из этого хуже.       — Да и ладно, — фыркнул он, попытавшись сгладить и хоть немного выправить дико смущающую ситуацию, — тоже мне недостаток…       — Олег, — громовым раскатом припечатал родной голос, что обычно обволакивал, словно мед, но теперь звучал ударом тяжелого молотка по наковальне.       — Зато представь, мы сразу столько слухов подтвердим… — не остановился тот, пропуская нервный смешок, и ощущая, как совсем нехорошо жмет под ребрами. Казалось, если он перестанет говорить, то тяжелая напряженная тишина просто раздавит его. — Вот Богданов-то обрадуется. Наверное, из штанов выпрыгнет, оттого, что все его нападки были обоснованными…       — Олег! — оборвал Сережа и вдруг сам шагнул вперед, преодолевая им же созданное между ними расстояние. Решительно положил ладони на чужие щеки, ловя мокрое от слез лицо, и Волков наконец-то замолк, только теперь осознав, что плачет. Позорище. А ведь он даже не заметил…       — Я тоже тебя люблю, — вдруг выдохнул Сережа, глядя прямо в его глаза и нежно поглаживая чуть колючую от пробивавшейся щетины кожу, — но об этом никто не должен знать. Я тебя умоляю, мы оба не справимся с той волной ненависти, что накатит на нас, если хоть одна живая душа узнает. Мне еще нужно доучиться, поступить в вуз, мне все еще нужны ключи от библиотеки и компьютерного класса. И мне все еще нужен ты, а они сделают все что угодно, чтобы нас разлучить. Нельзя давать им такой возможности!       — …тоже любишь меня? — глупо переспросил Олег, хлопая мокрыми ресницами, и Сергей едва не закатил глаза, цокая языком.       — Ты слышал, что я говорил сейчас? — и добавляет поспешно, — после моего признания, в чувствах к тебе, которые, вообще-то, я думал, были вполне очевидны.       — Да, я понял. Никто не должен знать… — Волков кивнул, а на губах расцвела совсем дурная — глупая восторженная улыбка. Казалось, что в тот момент сбывалось его самое заветное желание — не так, как он ожидал, но все же… Осознание, что чувства, греющие изнутри не первый год, не безответны — пьянило. И он снова подался импульсивному желанию — качнулся вперед, в надежде снова почувствовать мякоть чужих губ… но вместо этого уперся ртом в ладонь.       — Никаких больше поцелуев, когда нас могут увидеть, — строго сказал Сережа, и Олег поник. Тогда тот добавил мягче, даже чуть лукаво, с внезапной усмешкой. Щеки его при этом приятно порозовели. — Хочешь еще воздухом подышать? Или, может, пойдем в спальню, где сейчас никого?       Олег восхищенно выдохнул, торопливо кивнул, теряясь в блестящих игривыми искорками бездонных глазах. Они с Сережей оба не умели целоваться, но сейчас на горизонте забрезжил шанс научиться — пока еще гремела музыка, а соседи по комнате не вернулись с вечеринки…

❖

      Новый виток отношений не особо сказался на старой дружбе. Олег и Сергей все также предпочитали проводить время в компании друг друга и вести относительно беззаботный образ жизни. После утреннего подъема Олег все так же пробивал им обоим дорогу к умывальникам, не стесняясь расталкивать локтями особо борзеющих соседей; Сережа все так же с позволения тети Маши забирал с подноса две булочки на завтрак — на себя и того парня. Волков привычно плавал у доски на уроке химии, когда нужно было составить схему образования ионной химической связи между атомами веществ, а Разумовский как всегда со своего места пытался на пальцах дать ему подсказки. Они оба уходили шарахаться по окрестностям, когда у Сережи не было завала в учебе, а Олега не дергали многочисленные воспитатели. Все также изредка Волков подворовывал в магазинах по мелочи — шоколадки, леденцы, жвачки — и все, чтобы разделить потом с другом, увидеть в его невыносимо голубых глазах искорки восхищения, которые забавно смешивались с напускным осуждением: «Олег, так же нельзя!.. Нет, шоколад, конечно, вкусный. Да, мне нравится, и я бы хотел еще… но воровать — плохо! Вдруг тебя поймают? Представляешь, что будет?». И все также оба отчаянно дрались, если кто-то осмеливался задираться.       Только теперь к этой привычной повседневности прибавилось кое-что еще — приятное и смущающее… возможность. Возможность просто попросить, и получить ласку от того, кого любишь больше всего на свете. Это нещадно кружило голову, и Волков в первое время как с цепи сорвался: в любой удобный момент пытался свои губы к Сережиным пристроить. Понимание того, что теперь — можно, что теперь — он имеет полное право прижаться к нему и поцеловать, пьянило до приятной легкости в голове.       На биологии говорили, что такая реакция — объяснима. Гормоны бьют в голову, в душе у подростков — весна, а на уме — одна любовь… Первая любовь, которая имеет свойство быстро заканчиваться. Но Олег точно знал, это — не их случай. У них все иначе — серьезно, на всю жизнь, ведь он ни на кого, кроме Сережи, взглянуть не может, да и не сможет никогда.       А потому, получив разрешение на поцелуи тем судьбоносным танцевальным вечером, он пользуется им по полной. А чего стесняться, если ему эти губы целовать и через пять лет, и через десять, и через пятьдесят?.. Уж лучше сразу наловчиться и делать все, как надо, а для этого нужна постоянная практика.       — Давай поцелуемся, — предлагал он обычно, сидя на подоконнике в укромном уголке у входа в актовый зал, куда обычно ребята приходили объясниться в чувствах или надавать тумаков какому-нибудь выскочке. Это место — слепая зона, редко кто заглядывает без особой нужды, так что они оба быстро облюбовали его.       — Прямо сейчас? — не отрываясь от учебника, стандартно интересовался Сергей, ни капли не смущенный чужим предложением, ведь времена, когда он отчаянно краснел лишь от одних легких касаний — давно прошли. Слишком много нежности растеклось по их губам за это время, чтобы испытывать стеснение.       — Ну да, — кивал Олег, и тут же интересовался, — не хочешь?       Тогда Сережа, наконец, поднимал глаза, оставляя очередной заумный талмуд без внимания, и придирчиво оглядывался по сторонам, убеждаясь, что рядом нет любопытных глаз. А следом приглашающе кивал — «хочу».       — Только быстро, чтоб никто не видел, — успевал предупредить он, когда лицо Волкова находилось уже в паре сантиметров от его собственного. Олег, чувствуя, как странно покалывает в животе от сладкого предвкушения, целовал со всей нежностью, на которую только был способен.       Они никогда не заходили дальше этих невинных ласк, даже разговоров об этом не было. Хотя Олег начал замечать, что после особо долгих лобызаний в слепом углу Сережа вдруг пропадал на какое-то время, а потом возвращался слегка румяным и довольным. Что искать его во время исчезновений надо в кабинке туалета — догадывался, но вслух никогда не говорил, и не следил. Все же, хоть и хотелось с Разумовским слиться воедино — переплестись телами и душами, и не распадаться никогда — он понимал, что тому нужно пространство, и с готовностью его предоставлял. Так было честно. В конце концов, и Сережа ничего не говорил, когда после все тех же пресловутых поцелуев на дурацких шортах Волкова из футера вдруг проявлялось едва заметное мокрое пятнышко в области паха, и он вдруг сбегал, спеша переодеться.       Когда им исполнилось по шестнадцать, Разумовский первым переступил невидимую черту, которую они оба подчеркнуто игнорировали, не замечая слона в комнате. Олегу просто пришлось признать — сам бы он никогда не решился. При всей своей смелости, когда дело касалось Сережи, возникали вещи, которых он трусил: боялся разочаровать, смутить, отвратить от себя… Ему было достаточно и того, что уже было между ними, так что он бы хорошо жил и с отсутствием чего-то большего, но видимо Сережа думал иначе.       Все изменилось теплым весенним вечерком, когда Олег прибирался в спортивном зале. Этим он занимался довольно часто с тех пор, как стал для учителя физкультуры, и по совместительству, своего личного тренера, мальчиком на побегушках. Петр Евгеньевич занимался спортивным воспитанием Волкова, готовил его к соревнованиям и чемпионатам, где нужно было защищать честь детдома, а взамен требовал дисциплины и послушания. Так что частенько отправлял его принимать нормативы с секундомером у разных классов, просил таскать документы из кабинета в кабинет, и, вообще, часто задерживал у себя, прося то заполнить за него журнал, то принести из столовой крепкий кофе.       В этот раз Петр Евгеньевич — а в детдомовском простонародье просто «Гиря» — за свой тяжелый вес, наказал Волкову собрать разбросанные после занятий маты в стопку, убрать мячи, сдвинуть козла и после всех манипуляций закрыть зал на ключ и сдать тот вахтеру. Олег все поручения выполнил, но вот с последним пунктом не торопился — как раз Сережа пришел после факультатива по физике, и у них была отличная возможность провести немного времени друг с другом, не беспокоясь, что их кто-то потревожит.       Олег запер спортзал изнутри. Сережа с важным видом прохаживался вдоль полок тесного рабочего кабинета, оборудованного тут же — в углу огромного помещения, из которого в основной зал вела обветшалая двухстворчатая дверь. Сначала он рассматривал и так изученные до последней потертости кубки, а следом разыскал в завалах на столе журнал их класса. Заглянув в него, убедился, что у него выходит отличная оценка в четверти (хотя подтягивание на перекладине можно было бы и подтянуть). А после вышел из кабинета, и они с Олегом забрались на стопку матов, осматривая пустующий зал, словно два короля — свое королевство. Болтая ногами в изношенных кроссовках, трепались о том, о сем.       Сережа рассказал, что на очередной этап олимпиады по информатике прошел — поедет через месяц в Нижний Новгород, а еще через два — в Казань, на сей раз в качестве конкурсанта-математика, в составе команды 16+ от Ленинградской области. Олег тогда лишь отвлеченно подумал, что снова придется недельку-две коротать без друга, и немного скис, но успокоил себя тем, что это будет еще нескоро. Глядишь, отменят все — и Серый тут останется… хотя, конечно, нет. Пусть лучше едет — исправлял себя Олег мысленно — для него это важно. Нужно поддерживать, и болеть.       Самому Волкову поведать было решительно нечего. Уж не рассказывать Сереже о том, что в последнее время Евгеньевич гоняет его как сидорового козла? И что по доброте душевной время за стометровый забег Полинке из параллельного немного в лучшую сторону подправил, а Богданову — наоборот, пару лишних секунд приписал, чтоб тот не высучивался лишний раз. Не о том же, что с утра с Юркой сцепился за то, что тот обзывался уебком? И уж точно ни к чему был рассказ о том, что он сегодня любимые треники порвал прямо на заднице — нитки разошлись по шву, и теперь там была стремная дыра, которую и не заштопать даже. Надо идти к девчонкам в трудовой класс и клянчить нитки с иглой, а все острое там выдавали крайне неохотно. Особенно мальчикам.       А потому Олег начал говорить о книге, взятой неделю назад в библиотеке, как раз после Разумовского, который над пожелтевшими сухими листами две ночи к ряду провел, жертвуя сном. Несмотря на огромную толщину, Сережа роман Достоевского «Братья Карамазовы» прочитал взахлеб. И даже Олег не мог убедить его отправляться на боковую хотя бы чуточку раньше, чем солнце покажется на горизонте. Для самого Волкова книга оказалась… нормальной. Не сказать, что аншлаг, но местами было интересно. Он остановился где-то на середине. Перед сном, пока не гасили лампы на потолке, успевал осилить десяток-другой страниц, пока Серый, сидя на своей кровати, возбужденно покачивался из стороны в сторону, в ожидании рецензии.       Рецензию Волков кратко выдал лишь в спортзале — сознательно приукрасив свои впечатления от истории. Сережа кивал, улыбался и делился своими мыслям, старательно пытаясь не взболтнуть лишнего и не раскрыть тем самым дальнейший сюжет.       Постепенно они наговорились и замолчали, каждый обращаясь мыслями к чему-то своему. Наслаждались тишиной и иллюзией спокойствия. Вдвоем им было комфортно даже в абсолютном безмолвии, даже будучи запертыми в огромном зале и, наверняка, потерянными для воспитателей и других учеников. Где-то, наверняка, кто-то снова разыскивал Сережу, чтобы либо похвалить за высокий балл в олимпиаде или чтобы навешать тумаков за слишком острый ум. А может, хватились Волкова с ключами от спортзала или снова искали для того, чтобы он помог что-то жутко тяжелое из кабинета в кабинет перетащить. Плевать. Они были здесь — вместе, оторваны от всего мира. И это чувство было потрясающим.       Пылинки кружились в воздухе, подсвечиваемые лучами солнца. В отдалении слышался шум с уличной площадки, да едва заметное поскрипывание кожзама на мате, когда Олег откинулся назад, упираясь спиной в прохладную стену, и прикрыл глаза, чуть задирая голову. Глубоко задышал, словно намереваясь повалиться в сладкий послеобеденный сон.       — Ты бы хотел заняться со мной любовью? — вдруг спросил Сережа шепотом, совсем бесцеремонно, и Волков распахнул глаза, резко поворачивая к нему голову. Он до последнего момента думал, что ослышался. Но нет. Друг не был ни капли смущен своим откровенным вопросом. Сидел, подтянув к груди одну ногу и улегшись щекой на колено, да пристально смотрел прямо в глаза из-под рыжей челки, ожидая ответа.       Олег тяжело сглотнул, ощущая, как было угомонившееся и размеренно бьющееся сердце с места начинает бешено качать кровь, увеличивая частоту пульса.       — Эм… да? — ответил неуверенно не потому, что сомневался, а оттого что просто не ожидал подобного вопроса именно сейчас. Конечно, они с Сережей признались друг другу, и было глупо отрицать, что определенные желания не возникали… просто это было неожиданно. И глубоко в душе Волков надеялся, что друга на подобные идеи сподвигли не «Братья Карамазовы».       Сережа чуть прищурился, будто хотел уловить в чужих словах какое-то сомнение, но следом, не обнаружив ничего подобного, сел прямее и выдал, словно о погоде говорил.       — Ну, тогда давай сделаем это.       — Че, прямо здесь? — недоуменно спросил Волков, который если и представлял первую близость с любимым человеком, то уж точно не на старых пыльных матах, — Сереж, ты сам-то этого хочешь?       — Мне любопытно, — признался тот, и тут же потянулся к своему рюкзаку, оставленному на полу. Продолжив говорить, подтянул его к себе, расстегнул молнию и запустил руку внутрь. — Я одолжил у старшаков порно-журнал за ответы по контроше. До завтра надо вернуть. Хочешь, посмотрим вместе?       Олег тяжело сглотнул и кивнул. Про этот журнал в их классе ходили легенды — не все верили в его существование, а теперь вот — этот священный Грааль любого пубертатного подростка мог предстать прямо перед его глазами.       Сережа достал потрепанный глянцевый томик. Тот был пожелтевший от времени и со слипшимися страницами… Фу! Впрочем, под затертой обложкой картинки крылись что надо: голые девушки, призывно разводившие ноги, раскрывавшие все самое интимное, что только могло находиться под их полупрозрачными трусиками. Тут же были и мужчины — крепкие, мускулистые, с налитыми кровью длинными членами, топорщащимися в обтягивающем нижнем белье. На каких-то страницах люди откровенно целовались, на каких-то — заходили чуть дальше… И все это в таких откровенных позах, что спустя пару минут просмотра Олег сел ровнее, неловко подбирая под себя ногу, и сжал бедра.       Сережа посмотрел на него с любопытством. Словно ищейка цеплялся глазами за необычные проявления: за порозовевшие щеки и кончики ушей, за испарину на лбу, за тяжелое дыхание и прикушенную губу…       — Ты возбудился? — спросил беспардонно, а Волков был готов провалиться под землю от стыда. У самого Сережи в области паха на брюках было гладко — ничто не выпирало, у него же ткань на спортивных штанах была натянута едва ли не до треска. Олег отвернулся, не находясь с ответом. Он ощущал себя мерзким и грязным — предателем. Да как он только мог испытать желание, глядя на каких-то незнакомых ему взрослых людей, да еще и у Разумовского на глазах!.. Что тот теперь подумает? Но не успел Волков окончательно утонуть в прогорклой ненависти к себе, как вдруг вздрогнул от прямого беззастенчивого вопроса. — Можно мне потрогать?       Олег шокировано перевел взгляд на друга, но тот не казался кем-то, кого застали врасплох. Был все также невозмутим. Значит, не показалось, и Сережа действительно попросил его…       — Зачем? — только и смог тупо выдохнуть Волков, вмиг теряясь от обилия противоречивых чувств, свалившихся на него в этот вечер. С одной стороны, он мечтал об этом — не раз в своих влажных снах видел, как Серый сам тянется к нему — руку кладет на бедро, медленно переползая пальчиками на… то самое, целоваться тянется первым, шепчет на ухо всякие непристойности вперемешку с признаниями… а с другой стороны, то, что происходило сейчас — сном не было. Сережа перед ним был вполне реален, и оттого было страшновато. Ночная фантазия стерпела бы все — и неумелые касания, и постыдный быстрый финал прямо в застиранные трусы, и дурацкие неуместные слова. А что реальная версия? Ему-то зачем всю эту неловкость видеть?       — Хочется, — просто ответил Разумовский, пожимая плечами, и только тогда Олег вспомнил, что, вроде как, задавал вопрос. Сережа же доверительно добавил, чуть склоняясь, — давай через одежду, если ты боишься.       — Не боюсь я! — возмутился Олег. Чего ему тут бояться? Прикосновений самого любимого и родного человека на земле? Вздор! Те, наоборот, ощущались как благословление, как дар свыше. А подобным разбрасываться было кощунственно, ведь неизвестно когда еще так повезет. Так что он тут же потянулся к своим штанам — приспустил их вместе с бельем, ощущая, как от откровенности ситуации по спине и затылку бежит табун мурашек, обнажил тонкий член с крупной розовой головкой, уже чуточку поблескивающей от предэякулята. — Трогай.       Вся эта ситуация была какой-то ненормальной… но будоражащей до чертиков. Они оба много раз видели друг друга голыми — в раздевалке после тренировок, в общем душе, даже на медосмотре, куда их загоняли группами по три человека и Олег с завидным упорством выбивал себе местечко в группе Разумовского и Редькина, игнорируя причитания воспитательницы: «Волков, куда ты? Ты на «В»! Ты в числе первых идешь, понимаешь или нет?!». …Но так открыто они еще никогда не представали друг перед другом.       Сережа внимательно оценил открывшийся ему вид: дорожку жестких черных волосков, что уходила от пупка к лобку и там преображалась в трогательно вьющуюся щетину, покрывающую основание члена, а на поджатой мошонке превращалась в мягкий кудрявый пушок. Прочертил взглядом сам ствол с едва заметными венками. Размер — чуть больше среднего, но Олег пока что только рос и надеялся, что на этой длине все не окончится. Хотя даже сейчас, припоминая дурацкую пацанскую мерялку с линейкой в раздевалке (которую Сережа прогулял из-за олимпиады, и слава всему сущему), он мог сказать, что занял почетное третье место в классе. А злющий Богданов, жалующийся на холод — лишь восьмое. Похвастаться этим, он, конечно, не мог. Особенно под этим гипнотизирующим голубым взглядом.       Сережа протянул руку, мягко обнял пальцами влажную головку, и Олег сипло выдохнул. Ощущения от прикосновения были очень приятными, а когда тот на пробу начал осторожно водить рукой вверх-вниз, то стало совсем хорошо. Это очень сильно отличалось от того, что Волков проделывал с собой раньше. Ладони Сережи были осторожнее, движения — плавнее и мягче. Он именно ласкал, нежил, гладил… в тот миг как сам Волков обычно трогал себя жестко и крепко — сдавливая член в кулаке и яростно вбиваясь в него бедрами.       Наслаждаясь новыми ощущениями, постепенно тая в нежных руках своего дорогого друга, Олег мельком глянул на него и наконец-то отметил небольшой красноречивый бугорок между чужих сведенных ног.       — У тебя не встало на журнал, но ты возбудился оттого, что дрочишь мне? — усмехнулся он несмело, плавно подаваясь бедрами навстречу чужим движениям.       — Может как раз оттого, что это ты, — ответил тот, смотря внимательно то на чужой твердый член, зажатый в собственной ладони, то в покрасневшее лицо друга, — тебе хорошо?       — Очень, — искренне признался Олег, не выдерживая и прикрывая глаза, тем самым усиливая ощущения. Синхронно с этим плоть в чужих пальцах непроизвольно дернулась, и он осмелился попросить, — сделай это так, как делаешь с собой…       …А в следующий же миг выгнулся в спине, запрокидываясь на обшарпанную стену, когда вдруг короткостриженый ноготь Сережи с силой вжался в уретру, вызывая болезненное, граничащее с агонией удовольствие. Олег не сдержал короткого и громкого стона, больше похожего на крик.       — Больно? — обеспокоенно спросил Сережа, ослабляя давление и энергичнее поглаживая подушечками пальцев по влажной головке в попытке сбить неприятные ощущения и вернуть наслаждение.       — Нет, Сер… — задыхаясь от обилия ощущений, простонал Волков, — Серый!..       На большее его не хватило. Он вдруг вскинул тазом, содрогаясь всем телом, и обильно излился, забрызгав и собственные бедра, и Сережину руку, и многострадальные маты.       — Многовато, — констатировал Разумовский с преступным спокойствием, все еще водя рукой по крепкому члену, в надежде продлить приятные ощущения от оргазма настолько, насколько возможно, — давно себя не касался?       — Давно, — хрипло отозвался Волков, ощущая приятную теплую влажность между ног, и слыша постыдное хлюпанье в чужих пальцах. Следом перевел на друга затуманенный наслаждением взгляд. Сам Разумовский все еще был возбужден, но себя совсем не касался, продолжая поглаживать Волкова. Это было так неправильно… что тот тут же вероломно потянулся рукой к чужим бедрам, — давай теперь я тебе…       Сережа внезапно дернулся и отстранился, не позволяя себя коснуться.       — Я сам, — быстро бросил, и, расстегнув ширинку под удивленным взглядом Олега, вдруг коснулся себя грязной рукой — той, что все еще была в чужом семени. И, лишь в несколько настойчивых движений кончил, прикусив губу, и болезненно зажмурившись.       Наблюдая за ним, Волков ощущал в груди странное воодушевление, перемешанное с нежностью и теплом. Подумать только, они перешли черту… Потрясающе! Олег резонно полагал, что теперь они с Сережей были не только друзьями, но и любовниками… в каком-то смысле.       — В следующий раз попробую ртом, — вдруг сказал Сережа, отдышавшись, и Волкова аж повело от подкинутой воображением картинки.       …но нужно было убрать беспорядок — оттереться самим и почистить несчастные маты. Да и, наконец-то, сдать ключ брюзжавшему вахтеру. А еще пить хотелось неимоверно, так что Олег, затыкая подальше вновь всколыхнувшееся внутри желание, решил, что для первого раза достаточно. Судя по тому, что и Разумовский снова залез в свой рюкзак и выудил пачку одноразовых носовых платков — ему тоже хватило. Пришла пора вернуться к повседневной жизни, где все уже не будет, как прежде.       Да и слава Богу.

❖

      Вопреки тому, что после того знаменательного случая в спортзале Олег и Сережа чувствовали себя так, словно открыли ящик Пандоры, и теперь перед ним лежала новая неизведанная плоскость — поле для экспериментов в их отношениях, они снова застопорились на одном месте. Поцелуи время от времени разбавились взаимной мастурбацией, но дальнейшего развития не было. Этим все и ограничивалось.       Пик близости — неловкие и быстрые обжимания в туалете, когда они быстро тискали друг друга в узкой кабинке, и тут же расходились. Олег сразу же на улицу — покурить, а Сережа — долго умываться холодной водой, чтобы унять ненормальный румянец на щеках и шальной блеск в глазах. А все потому, что одна девчонка однажды ляпнула глядя на него: «Ты че на вид такой?» «Какой?» — резонно спросил Разумовский и та, как-то неловко поведя плечами, взмахнула рукой и выдала: «Ну, такой… оттраханный что ли?»       Оттраханным выглядеть Сережа не имел права, чтобы ни у кого, включая учителей, не возникло лишних вопросов. Условие держать отношение в тайне — соблюдалось и являлось неприкосновенным, так что и Волков и Разумовский — даже в плохие для себя времена, когда приходилось спорить и ругаться, никогда не выдавали друг друга.       …И все же они были подростками, у которых уже появлялись определенные потребности, но по настоящему зайти дальше не получалось — не хватало личного пространства, рядом постоянно были люди, даже после распределения из общей спальни.       Тогда Олега, Сережу и еще двух парней заселили в одну комнату — старшим, коими они теперь и являлись, обычно предоставляли спальни поменьше, и раньше они лишь с завистью провожали взглядом ребят, которые собирали свои манатки и уходили в новое место… А теперь вот — настал и их черед. Однако отдельная комната оказалась вовсе не тем раем, на который они надеялись… Впрочем, слухи не врали — двухъярусные кровати тут реально были, а еще тумбочки для личных вещей оказались больше по размеру, и окна выходили на солнечную сторону.       Их соседями оказались Павлик Ивашкин — тихий и непримечательный ботаник, да Ринат Чуракин, который без покровительства Бориса лишний раз не рисковал лезть на конфликт. Он был трусоват для открытого противостояния да и, честно сказать, задирался только за компанию — длинные волосы Сереги или слишком теплые отношения того с Волковым его, правда, не очень волновали, но раз, типа, все смеются — то почему бы тоже не посмеяться?       Соседство выдалось терпимым, хотя, конечно, могло быть и лучше. Комната оказалось в меру просторной… но все же не подходила для реализации кипящего в обоих желания наконец-то окончательно «повзрослеть».       Так что в какой-то момент Олег и Сергей даже разработали план, резонно решив, что лучшее время для занятия сексом — глухая ночь, где ниже всего вероятность попасться кому-нибудь на глаза. Все еще стоял ребром вопрос с местом… но и он отпал когда Разумовский по давней привычке выкрал ключ от небольшой каморки у подвыпившего вахтера, а тот впоследствии побоялся докладывать об утере начальству, и смолчал.       В небольшой пыльной инвентарной с одним окошком под потолком хранилась всякая хозяйственная мелочевка, вроде строительных и садовых инструментов. Еще там была пара сломанных стульев, шкаф, забитый какими-то древними папками, и старенькая раскладушка, которая вполне себе сносно могла послужить «брачным ложем». Осталось лишь выждать момент и наведаться туда.       …Но любые попытки зайти дальше обламывались. И, как не иронично, по вине самих горе-недо-любовников. В первый раз они договорились пробраться в каморку одной из летних ночей. План был прост и гениален: в два часа ночи они уходят из спальни, добираются до инвентарной — на этаже как раз нет дежурных, да и никто туда под покровом ночи и не сунется — незачем. Они отопрут дверь краденым ключом — сделают, что намеревались, и спокойно пойдут обратно по тому же маршруту. На случай, если их отсутствие все же заметят, тоже нашлась отговорка — Серому стало плохо и Олег повел его в туалет.       Они оба ждали долгожданного момента единения с нетерпением. Волков по случаю даже раздобыл пачку каких-то дешевых презервативов. И даже не стащил, как обычно, а купил на кровно заработанные — за неофициальную подработку на складе соседнего магазинчика, куда некоторые мальчишки сбегали разгружать автомобильные фургоны. За труд они получали жалкие, но такие нужные, гроши — «на лимонад и жвачку», как выражался тамошний хозяин неславянской внешности. У Олега вышло: «на шоколад и гондоны».       Серый тоже приложил к общему делу определенные усилия — раздобыл книгу по анатомии и познакомился с ее содержимым. При этом его глаза забавно округлялись, когда он понимал что и куда его ждет.       …Но той долгожданной ночью все происходит совсем не так, как планировалось. Гениальное, как выясняется, нифига не просто! Камнем преткновения, о который все рушится, совсем внезапно стал здоровый и глубокий сон Олега.       — Ты что, заснул что ли? — возмущенно прошипел Сергей, расталкивая его глубокой ночью. Волков напоминал неживой огромный куль, который лишь покачивался из стороны в сторону на мятых простынях, и категорически отказывался подниматься, — Олег, мы ж сегодня хотели…       — Блин, Серый, ложись, — пробормотал тот, еле-еле собирая сонное мычание в членораздельные звуки, — дай поспать…       А следом еще и всхрапнул, чем полностью убил весь настрой.       Разочарованный Разумовский тогда прекратил попытки добудиться друга. Полез обратно к себе — на верхнюю койку, завернулся в легкое покрывало и возмущенно сопел в подушку до самого рассвета. А весь следующий день надутый и обиженный ходил, пока Олег пытался хотя бы вспомнить, что такого произошло ночью… Вернее, он точно понял, чего не произошло, но внутренне надеялся, что спросонья не повел себя с любимым человеком как последняя скотина.       Впрочем, и его попытки «сблизиться» тоже не находили живого отклика. Спустя пару недель после того неудачного случая, он, мягко растягивая: «Сере-е-еж», дразняще игрался на своей кровати со свесившейся сверху ногой. Скользил по чужой ступне пальцами, вызывая легкую щекотку, гладил лодыжку и хулигански крутил и дергал чужие аккуратные пальчики… за что впоследствии получил несильный пинок в тыльную сторону ладони.       — Я читать тут пытаюсь, не трогай меня! — возмущенно бухтел Разумовский сверху, но Олег не сдавался, пытаясь обратить на себя чужое внимание. Присев на своей кровати, мельком оглядел комнатушку: Ринат дрых без задних ног, Ивашкин видел седьмой сон, а на настольных часах, примостившихся на тумбе — было далеко за полночь. Но Ночи в Петербурге — белые, а оттого в помещении было светло.       — Сереж, все спят, — сказал Волков, поднимаясь со своего места, чтобы посмотреть на друга. Тот сгорбился на верхнем ярусе, завернувшись в покрывало, как в тогу, и держал на коленях толстый томик очередного чтива. «Идиот» значилось на обложке, и высунувшийся снизу Олег, был готов поклясться, что та же мысль пробежала в глазах Разумовского, когда тот недобро зыркнул на него. Так бывало всегда, когда Сережу отвлекали от чего-то важного. Но Олег не растерялся. Улыбнулся, и, протянув руку вперед, погладил по чужой вытянутой ноге, пальцы которой лишь пару мгновений назад мял и игриво дергал. Взгляд его при этом стал медовым, масляным, полным желания, а голос зазвучал с особой взрослой хрипотцой: — Пойдем? Я хочу тебя…       В секунду Разумовский стал выглядеть несчастным, а вовсе не воодушевленным. Сжался весь как-то: его брови трагично надломились над зажмурившимися глазами, а рыжий затылок уперся в крашенную стену с глухим «бухом».       — Ну, блин, ну Олег, ну всего несколько глав осталось… — расстроенно запыхтел он, вцепляясь в книгу как утопающий — в последнюю соломинку, — ну, не подождет что ли?       Конечно, подождет.       Учитывая, что у Олега еще не было никакого опыта, он не мог с уверенностью сказать, что его общество окажется лучше общества хорошего романа. А если бы Сереже не понравилось? Он бы и бухтел потом, что лучше б книгу остался читать, а это бы очень больно ударило по самолюбию.       — Ладно, читай, — без боя сдался Волков, не выдавая своей досады. Он все так же улыбался и легонько шлепнул Сережу по икре, а следом, подтянувшись, оставил легкий чмок на содранной коленке, — расскажешь потом, чем там закончилось.       — Конечно, Волче, — явно обрадовано кивнул Сережа, отвечая довольной улыбкой, и тут же уткнулся в пожелтевшие страницы, не дожидаясь, когда друг спустится к себе.       …Делать больше было нечего.       Со вздохом Олег повалился на свою кровать, чтобы заснуть и проснуться только утром. А потом глядеть на Сережу — в его покрасневшие глаза (главы явно оказались длиннее, чем предполагалось), и слушать, как тот восхищенно расписывает очередной литературный шедевр.       В общем, летом так ничего и не вышло, а впоследствии, как-то и подзабылось — начался учебный год, и стало не до чего. Купленные презервативы обменялись на пачку сигарет и две банки пепси-колы сверху еще в начале сентября, а Олег и Сережа не возвращались к своему плану с инвентарной больше никогда.

❖

      Но иногда желаемое приходит в руки — когда уже перестаешь надеяться и не ждешь. Удачный случай подворачивается глубокой осенью, на последнем году их пребывания в детском доме.       Первый раз вышел неловким, неосторожным, и произошел вовсе не на скрипящей раскладушке в пропыленном чулане, а в кромешной темноте родной спальни, на узкой одноместной кровати, куда вытянувшийся Волков даже в одиночку с трудом помещался.       Тогда Олег и Сережа остались совсем одни: Ивашкина вдруг забрали — его мать в кои-то веки пришла навестить сына трезвой. Они с ней долго сидели в обнимку на ступеньках у главного входа, женщина душила Павлика в объятьях и рыдала навзрыд. Через неделю он вышел с ней под руку из парадных дверей, и спустился по тем же злосчастным обколотым ступенькам, чтобы больше никогда не вернуться в стены детдома. Ребята говорили, что его мать долго проходила курс какой-то реабилитации и вот теперь вернулась к нормальной жизни. Ивашкину все завидовали… но не Сережа с Олегом, для которых поговорка «меньше народу — больше кислороду» была не просто красивой фразой, а правдой жизни.       Через пару дней после ухода одного соседа исчез и второй. Рината положили в больничку с аппендицитом. Так что узкая комнатушка полностью осталась в их распоряжении…       Обоим понравилось пространство, которого так не хватало из-за других, так что в тот же момент они решили, что как только выпустятся — будут снимать свою квартиру, а не ютиться со всеми в общаге. На то, что в ближайшее время удастся получить положенное от государства жилье — и не надеялись, ведь некоторым выпускникам «Радуги» было уже за тридцатник, а у тех так и не появилось родного угла. На подобное решение не в последнюю очередь повлияла и возможность без страха касаться друг друга: целоваться, не боясь быть застуканными, обниматься, не косясь взглядом по сторонам, и просто не отвлекаться от взаимной ласки на посторонние звуки.       В ту первую ночь они только разбирались со своими телами; узнавали, что с ними можно сделать, как получить желанное до дрожи в пальцах удовольствие. Было страшно неловко, и больно — тоже… в основном Сереже, самоотверженно взявшим на себя пассивную роль.       …И вместе с тем для обоих это оказался потрясающий опыт.       Обычно в тех пресловутых порно-журналах, в стыдливых пошленьких рассказах, и в откровенных видеороликах секс казался чем-то простым: перед героем-любовником послушно открывались все пространства, и он двигается, как по маслу, вырывая у своего счастливого и возбужденного партнера оргазм за оргазмом… На деле же все оказалось куда сложнее.       Достигнуть необходимого контакта удалось лишь раза с шестого — девственное тело Сережи отчаянно не желало пропускать пыхтящего Волкова слишком далеко, так что тот смог погрузиться в узкую жаркую глубь лишь на половину, а то и меньше… Олег совершил несколько рваных, неумелых фрикций. Он старался быть максимально осторожным и сдержанным, хотя было видно — хотел отпустить себя, но боялся навредить, сделать больно.       Лицо Сережи красноречиво куксилось, а уже было расцветшее возбуждение, возникшее благодаря чрезвычайно нежной прелюдии, исчезло. Он был напряженным, как перетянутая струна: замер в пластунской позе, крепко впиваясь короткостриженными ногтями в чужие предплечья, и лишний раз боялся вздохнуть и тем самым спровоцировать у себя новый приступ саднящей боли. И Волков сжалился: поцеловал в мокрый лоб, стек губами к горящей щеке, потом к алым губам — и синхронно с этим покинул чужое тело, чтобы завершить все привычным способом: взаимной лаской и горячим ртом.       Несмотря на не самый удачный первый раз, Олегу казалось, что он поймал в руки звезду. И даже если бы ему кто-то сказал, что в будущем такое близкое и трепетное единение с Сережей станет простой приятной обыденностью, он бы ни за что не поверил. Для него настолько тесно чувствовать Сережу — буквально быть в нем, ощущать горячую пульсацию, загнанное дыхание на ухо, заполошный стук сердца, отзывающийся на собственный ритм — было чем-то сродни откровения. Персональное божество удостоило его своей любовью, и он жадно впитывал каждую ее крупицу.       …Так — уединенно, в пустой комнатушке — они провели почти неделю, и все казалось мало. Постепенно, с каждым новым разом, они притирались и привыкали друг другу все больше: изучали реакции, запоминали особо чувствительные точки, и наслаждались такой долгожданной возможностью физически проявлять свои чувства.       Ради жарких ночных объятий и пьянящей ласки приходилось жертвовать сном, а на уроках клевать носом. На успеваемости это, как ни странно, не сказалось. Наверное, потому что Волков исправно расталкивал задремавшего на уроке Сережу, а на осоловелый недовольный взгляд улыбался: «Кусаю тебя за бочок, Серый». Фигуральные «укусы» Разумовский принимал стойко, сразу же выпрямляясь за партой и снова включаясь в урок. Не раз он и сам будил Олега, и неизменно возвращал усмешку со словами: «Не справляешься с обязанностями, Волчок. Вроде это ты меня кусать должен, а не наоборот». Тот лишь стандартно отмахивался и засыпал ещё крепче, отгородившись от учительницы выставленным, как щит, учебником.       Однажды к ним в гости даже зашла Анна Алексеевна — первая посетительница в их маленьком уединённом раю за ту волшебную неделю. Как-то так повелось, что именно она сопровождала Сережу в поездках на олимпиады и прочие активности. Можно сказать, он был ее протеже. И отношения между ними складывались пусть и не родственные, но тоже в меру доверительные.       Разумовский рассказывал, что она никогда не отказывала, когда после очередной олимпиады он хотел прогуляться по городу и посмотреть на достопримечательности вместо унылого сидения в отеле. Она же разыскивала для Сережи конкурсы и олимпиады, в которых тот мог бы поучаствовать, и бережно подшивала его «портфолио» для поступления в ВУЗ.       Так что не было ничего удивительного в том, что она могла запросто прийти в их комнату, привалиться к дверному косяку боком и, сложа руки на груди, добро усмехнуться, обводя небольшое помещение внимательным взглядом — словно выискивая что-то.       — Скучно вам тут, наверное, вдвоем, — протянула она тогда, едва пожимая плечами, — ну вы потерпите, скоро найдем вам соседа. Да и Ринат со дня на день вернется.       А они лишь загадочно ей улыбались, сидя на кровати Волкова, и отчаянно надеялись, что больше в их уютное убежище никого не подселят, что теперь горячие совместные ночи и беззастенчивые поцелуи без оглядки на окружающих — стали не роскошью, а повседневностью; что это пространство за хлипкой крашенной дверью — исключительно их, одно на двоих… Но миру было плевать на желания двух влюбленных сирот, так что подселение было неизбежно.       Через какое-то время на соседней нижней койке появился еще один Сергей, только не Разумовский, а Воробьев. И Олега в первое время очень раздражало, что новичок откликался на его обращения к своему Сереже. А там уж и Ринат вернулся из больнички, так что сладкой беззаботной жизни пришел конец, но и Олег, и Сережа с трепетом вспоминали эту совместную неделю, даже тогда, когда стали старше…

❖

      На семнадцатилетие Волков получает подарок, с которым не расстается всю свою последующую жизнь. С очередной поездки на конкурс по информатике Сережа привозит ему платиновую подвеску в виде волчьей скалящейся головы, спаянной с клыком. Кулон объемный — массивный, тяжеленький, и сразу становится ясно — Серый спустил на него практически весь свой выигрыш. На цепочку уже не хватило, так что в бархатной коробочке из ювелирного магазина вместе с украшением лежал тонкий кожаный гайтан с мелкой серебряной застежкой.       — Как увидел, сразу подумал о тебе, — смущенно признался Разумовский, вручая подарок прямо на улице — по пути в здание детдома, когда Олег встретил его у ворот. А у того глаза изумленно округлились, когда он представил себе стоимость этой красивой безделушки.       — Ты сдурел что ли, Серый? — журил он, но в голосе — ни капли претензий, лишь шок и восхищение, и ничем не прикрытая радость. — Ты сколько за нее отвалил?       — Разве это важно? — улыбнулся тот загадочно, что было эквивалентно честному и громкому «много». — Ты у меня — волк. Пусть все видят. С прошедшим днем рождения.       Олег надел кулон на шнурок и застегнул тот на своей шее сразу же, даже не прибегая к помощи спохватившегося было друга. Волчья морда гордо и богато блестела на фоне его застиранной черной футболки с символикой любимой группы. Выглядело максимально инородно, но ему нравилось до визга, до скрутившихся в животе кишок, до бьющегося в горле сердца. Тогда Олег, глядя в голубые глаза Сережи, поклялся и ему и себе, что больше никогда не снимет это украшение. А следом поцеловал прямо в приоткрытые губы — нежно и благодарно.       …Детдомовские пацаны подарок не оценили.       Олег чувствует на себе чужие любопытные взгляды практически сразу же. Когда они пришли в спальню, и он помогал Сереже разбирать небольшую дорожную сумку со сменной одеждой, его тезка прикусывал губу и таращился так — что мурашки по спине шли. В коридорах — мелкотня косилась с завистью — как воронята на недоступную блестяшку, а в глазах только и читалось: «украсть бы», «отнять», «огреть по голове и забрать». Они непременно осуществили бы свои подлые планы, если бы не неравная весовая категория, и если бы такая красота висела не на шее у старшака. Сверстники же шептались, ухмылялись недобро, но все же в открытый конфликт благоразумно не лезли — знали, себе дороже связываться с Волковым.       …по крайней мере, почти все. Все равно нашелся бракованный индивидуум, который решил помахать красной тряпкой перед лицом разъяренного быка. Им, совершенно предсказуемо, оказался Борька Богданов — за все эти годы прилично подросший и расширившийся, но не в области интеллекта.       Он будто специально поджидал Олега в столовой. Подошел, когда тот стоял в очереди за компотом для себя и для Сережи. Сам Разумовский в тот момент мельтешил между длинных обеденных столов с подносом в руках — выискивал более-менее уединенное местечко, куда можно присесть.       — Че, уже вернулся Серега-пидорок? Дни без траха сочтены, а? — мерзко ухмыльнулся Борька, подтрунивая над замершим Волковым, и тут его взгляд упал ниже — на блестящую подвеску, лежащую на чужой груди. — Он тебе, бля, теперь и цацки дарит? Типа как подружке? Вернее, как другу-по-заду?       — Ебало завали свое, — угрожающе процедил Олег сквозь зубы, чувствуя, как спокойствие постепенно сменяется едкой злобой — черной и бешенной. Давно уже такого не было… Выпады в сторону Сережи, конечно, всегда ощущались личным оскорблением, даже несмотря на то, что тот вполне мог постоять за себя, но сегодня бесили особенно сильно. Может, дело в том, что Олег очень сильно тосковал по другу, пока тот был в отъезде? Или в подвеске, обнимающей его шею, как символ принадлежности? Он и сам не знал.       — Ой-ой, а ты что злой такой, Волк? — покривлялся Богданов, мерзко выпячивая нижнюю губу. — Радоваться ж должен. Или что, рыжая сука приехала, а в рот дать не успела?       …поток дальнейших искрометных шуток прервался одним точным и мощный ударом кулака в лицо. Причем таким, что Олег даже почувствовал, как трещит переносица под костяшками. Борька тут же взвыл, зажимая мгновенно хлынувшую фонтаном кровь, но все равно попытался ударить в ответ. Не успел, в этот момент его уже оттаскивали назад парни из параллельного класса, а самого Волкова с силой тянули в сторону Сережины руки.       …только в этот момент он понял, что рвался вперед, дабы нанести еще один сокрушительный удар обидчику. Потому что его Борька мог обзывать, как хочет, самыми последними словами — все равно! Но когда он оскорблял Сережу, то у Олега будто красная пелена глаза застилала… и он не мог больше думать ни о чем, кроме как о том, чтобы вырвать чужой язык к чертям собачьим.       Ох, и сколько ору было в итоге! Находящиеся в столовой воспитатели сразу же погнали Волкова к директору, пока ребята потащили хныкающего Борьку в сторону лазарета. Разъяренная Раиса Геннадьевна рвала и метала: била по столу кулаком, громко отчитывая Олега, словно какого-то несмышленыша, а еще грозилась заявить куда надо, и организовать постановку на учет в ПДН, ведь он — здоровый лоб — сломал однокласснику нос, да так, что тот теперь отъедет в больничку на ближайшую пару недель.       Олег не чувствовал себя виноватым. «Хотите — ставьте», — бросил он равнодушно прямо в лицо кипящей от злости женщины, хотя и знал, что караулящий за дверьми кабинета Сережа этих слов совсем бы не одобрил.       В итоге, его так никуда и не ставят — жалеют, но обязывают походить недельку к штатному психологу и в спортзал тренироваться, чтобы «выплескивать свою злость». И это для Волкова уж точно не наказание. Наказание для него потом — это выговоры Разумовского.       — Мне не нужно, чтобы ты защищал мою честь, — просто, но жестко сказал тот, когда они сидели вдвоем в опустевшей столовой.       Все ребята уже давно резвились на улице — время обеда подошло к концу еще пару часов назад, но со всеми этими разбирательствами Олег и Сережа банально забыли поесть. Совсем без обеда оставлять драчуна и его лучшего друга руководство детдома не решилось (в основном потому, что Разумовский был одним из учеников, который регулярно защищал честь учреждения), так что после выволочки в кабинете директора молодой завуч — мужчина с дурацкими усиками с такой же кличкой «Усик» — проводил друзей до столовой и обязал повара на раздаче налить им по тарелке супа, дать второе и компот. Крохотных булочек в глазури, полагавшихся на полдник, уже не осталось, так что ребята обошлись без них.       Впрочем, «десертом» можно было и пожертвовать ради иллюзии уединения. У них даже столик был один на двоих, и Олег отчаянно представлял, что сидят они вовсе не в детдомовской столовке, а в уютном ресторане на тихой аллейке. Будто на свидании… антураж, конечно, портил недовольный стылый голос Сережи.       — Я сам могу за себя постоять, — продолжал тот журить. — А вот твои необдуманные поступки могут дорого нам обойтись.       «Нам».       Олег уцепился за это «нам», и невольно улыбнулся. Оно грело душу, даже если друг его ругал, ведь это простое слово значило, что Сережа даже мысленно не делит их, что они — одно целое… Лишь вдвоем против всего остального мира. Так было правильно.       — Знаешь, Серый, — заговорил Олег вкрадчиво, склоняясь над уже успевшими опустеть тарелками, — я бы и второй раз ему нос сломал, если б подвернулся случай. Чтоб рот свой гнилой не раскрывал.       — Тебя могли поставить на учет, — нахмурился тот, вовсе не впечатленный чужими угрозами. Волков лишь легкомысленно отмахнулся.       — И пускай ставили бы.       — Это скользкая дорожка, Олег, — мягко покачал головой Разумовский, говоря таким тоном, будто втолковывал что-то упрямому несговорчивому ребенку, — и тебе это точно не нужно. Ты способен на большее.       — Это на что? — с интересом отозвался Олег, покачиваясь на ножках стула и вовсе не боясь опрокинуться назад. Сережа помрачнел еще больше, явно не одобряя такого несерьезного отношения к сложившейся ситуации.       — На то, чтобы не позволять всяким дуракам сбивать тебя с толку, — тем не менее, терпеливо пояснил он. — У тебя блестящее будущее — высшее образование, хорошая работа…       — Скажешь тоже, — фыркнул тот, — я не такой умный, как ты. И у меня нет ни олимпиад, ни побед в конкурсах…       — Не прибедняйся, ты умный, — возразил Сережа, перебивая, — вот подтянешь учебу, я помогу, и вместе поступим в институт. Будем жить, как нормальные люди.       — «Нормальные», Сереж? — вскинул бровь Волков, не сдерживая ироничную усмешку.       — Ну, как ненормальные, но с нормальным образованием и работой, — поправил Разумовский, а следом добавил ультимативно. — Но для этого ты не должен попасть в колонию.       — Речь была только об учете.       — Олег, это первый шаг. А если ты потом его вообще убьешь случайно? Толкнешь — он свалится затылком неудачно, и все — всю жизнь тебе перечеркнет! — возразил Сергей, и на дне его глаз задребезжала нескрываемая тревога. Олег понял, что тот уже не в первый раз задумывался о подобном печальном исходе, и искренне его боялся. В груди неприятно кольнуло виной, Волков потупился. Не должен он заставлять друга так волноваться… Тот же вздернул подбородок и выдал тихо, но будто по живому отрезал, — Я этого не хочу.       «Ну, раз не хочешь — то и не будет, Серый. Ты ж меня знаешь», — подумал Олег, но вслух лишь деланно отмахнулся, сильнее откидываясь на спинку старенького скрипящего стула. Словно и не заметил чужих деструктивных эмоций.       — Да не буду я. Еще руки об этого козла марать.       Сергей посмотрел на него исподлобья внимательно, и видимо, узрел что-то такое, что его успокоило. Просто они за все это время стали настолько родными друг другу, что уже давно могли говорить без слов, и это был очень полезный навык. Ведь от одного только взгляда на друга Разумовский разом как-то мигом расслабился: напряженные плечи опали, лицо разгладилось, заставив исчезнуть тревожные морщинки, а голубые глаза, в которых лишь миг назад бушевала гроза, смягчились, и стали мирным высоким небом. Сережа приложился к практически пустому стакану компота, а следом помотал его в руке, разбалтывая на донышке фруктовую требуху.       — Что он, кстати, такого сказал, что тебя разозлил? — поинтересовался как бы между прочим, и Олег ответил честно.       — Что ты мне сосешь.       — Ну, даже не соврал, — пожал плечами Разумовский, — за что ж ты тогда его так?       — «Ведь не важно, что ты сказал, ведь не важно что, а как», — пропел Волков прилипчивую песню, которую воспиталки в последнее время повадились врубать в учительской во внеучебные часы, а следом понизив голос, сообщил, — этому гандону, блядь, шею сломать мало. Заебал, сука, страшно.       — Делать мы этого, конечно, не будем, — спокойно подвел Сережа и одним плавным движением поднялся на ноги, все также удерживая в изящных пальцах многострадальный стакан, на дне которого в тонкой мутной пленке болтались ошметки с яблок. — У меня сейчас факультатив по математике начнется, я пойду…       Он было двинулся, но Олег успел поймать его за запястье. Разумовский тут же остановился, вскинул бровь вопросительно, сохраняя невозмутимое выражение лица, мол: «Чего тебе ещё, Волче, надобно? И так дел натворил». Тот позволил себе нагловато улыбнуться.       — Не поцелуешь даже? — спросил Олег, а когда собеседник недовольно цокнул языком, собираясь ужалить едким словом, внезапно мягко перебил. — Ну, давай, Серый, тут же никого. Пожалуйста.       Уж чему-чему, а просьбам Сережа никогда не мог отказать. Требованиям, ультиматумам, угрозам — запросто, мог иссволочиться так, что мало не покажется. Но когда Волков на него в упор смотрел с чистым желанием и покорностью в глазах, когда ослаблял хватку, превращая ее в легкое поглаживание, когда именно просил, у Разумовского не было никаких шансов.       Он быстро огляделся по сторонам и, действительно не приметив никого, приблизился, лишь чтобы скупо мазнуть губами по чужой щеке.       — Мог бы и по настоящему… — отозвался Олег разочаровано. Разумовский отстранился, и, фыркнув со смехом от вида надувшегося друга, легко потрепал его ладонью по жестким всклокоченным волосам — будто собаку погладил.       — Только если будешь себя хорошо вести.

❖

      Как-то незаметно со спины подкрался последний учебный год, который хорошенько осадил всех без пяти минут выпускников детского дома «Радуга». Многие уже строили планы на дальнейшую жизнь; ждали — кто с воодушевлением, кто — с ужасом, дня «Х», когда знакомые воспитательницы утратят свою власть, а двери учреждения, заменившего дом, навсегда захлопнутся за спиной. Когда уже исключительно самостоятельно придется разбираться со своими проблемы и решать, что делать дальше и какой жизненный путь выбрать.       Эта атмосфера приближения чего-то неизбежного и неизведанного давила на плечи ребят. В попытках хоть как-то продраться через это самое «страшное» и «непонятное», и выйти в жизнь не нолями без палочки, воспитанники начали планировать будущее, осознав, что ненавистная учеба им все-таки нужна. За ум взялся даже задиристый Борька, хоть и в последний момент. А что уж говорить о Сереге, который, кажется, с самого горшка видел себя где-то на управляющей должности в роли программиста?       Он вовсе из учебников не вылезал, а вместе с ним и Олег, потому что «надо готовиться, скоро экзамены. Давай, садись, что непонятно, я объясню». И Волков послушно корпел над тетрадками, вместе с другом под боком, с изумлением понимая, что за все свое пребывание в «Радуге» еще никогда так усердно не учился. Оказывается, материал он схватывал на лету, а что тройки и четверки в журнале — так это от нежелания и лени. Так что, как и прежде, когда была возможность, Олег позволял себе списывать из любовно подставленной тетради, или вовсе принимать уже готовый решенный вариант, написанный рукой Сереги.       Впрочем, Волков не был единственным «учеником» Разумовского, хотя на правах лучшего друга (и любимого человека) всегда имел приоритет. Во время подготовки к экзаменам ценность Сергея, как части класса, возросла в разы. Девчонки, мальчишки, все — выстраивались в очередь за тем, чтобы списать или дождаться объяснений. Не бесплатно, конечно, а в обмен на всякие мелочи — сладости, безделушки, небольшую услугу, вроде: «постой на стреме пока я в журнале посмотрю, что там у Олега выходит за год». Даже бывшие враги не могли не признавать внезапно возросшего авторитета Сереги.       Борька Богданов тоже теперь не чурался просить помощи у того, кого все время шпынял и обзывал. Прибегал, правда, к этому лишь в самых крайних случаях, как, например, на финальной контрольной по математике, результаты которой влияли на итоговую оценку.       В тот миг, когда Борьку приперло, и он осознал, что мятый лист с задачами не заполнится сам собой, Сергей уже решил свой вариант и теперь был где-то на середине варианта Волкова. Тот же просто сидел, стараясь не слишком явно бездельничать. Лидия Ивановна — их училка, была хоть и строгой, но довольно доброй, чтобы не рассаживать старых друзей во время проверки знаний, а еще, чтобы благоразумно не отрывать глаза от журнала, и не замечать, как ученики обмениваются подсказками и ответами.       До конца контрольной осталось где-то двадцать минут, и Богданов чувствовал, как нехорошо распирает внутри комок острого волнения. Запуганные соседи не спешили помогать в решении длинных задач… и тогда он решился.       — Серый! — шикнул Борька, прожигая взглядом рыжую макушку. — Серега! Разум, блядь!       …Но пара голубков, сидящая от него по диагонали, не обращала на зов внимания. Хотя, Олег его уж точно прекрасно слышал, но друга звать не спешил. И Богданов, кажется, это понял, потому что следом сменил тактику и начал звать уже его.       — Эй, Волков! — отчаянно гаркнул Борька, на грани голоса, отчего рядом сидящий парнишка экстренно уронил шпаргалку на колени, побоявшись внезапного внимания учительницы, сам же Олег быстро обернулся. — Позови глухаря этого.       Тот явно нехотя тронул Разумовского за плечо, и гений всего класса обернулся, удостаивая Богданова вопросительным взглядом.       — Серый, дай списать.       — Сколько? — произнес одними губами, имея в виду, конечно же, пачки сигарет. У них в детдоме, как на зоне (что очень символично!) сигареты были своей отдельной валютой. На волшебные табачные палочки можно было наменять всяких прикольных вещей. Пару раз так Сергей обзаводился карандашами, красками и газировкой в металлических банках. А еще Олег курил, так что сигареты иногда перепадали и ему под недовольное: «Бросай ты это дело, Олеж. Нечего здоровье сажать, в последний раз отдаю». Надо ли говорить, что «последний раз» никогда не был последним?       Борька тогда показал ему один палец — указательный, хотя было ясно, что подмывает выставить средний, вот только в этом случае не видать ему решения контрольной, как своих ушей.       Разумовский в ответ показал три.       — Да ты охуел, что ли? — возмутился Богданов, на что тот пожал плечами и вернулся к решению варианта Олега. Борька чертыхнулся, но спустя десяток секунд внутренней борьбы, все же сдался. — Эй, Разум, — позвал он снова, Серега обернулся, — три так три.       — Разговоры на задних рядах! — вдруг стукнула линейкой по столу Лидия Ивановна, — Богданов — в свою тетрадь. Разумовский — уже все сделал? Тогда на выход.       Сережа только покачал головой отрицательно, глядя на нее своими огромными честными голубыми глазами, и снова вернулся к писанине. Спустя десяток минут Олег метко швырнул в Борьку скомканную бумажку с решенным вариантом, а следом начал переписывать свой в чистый лист.

❖

      Бартер после экзамена завершали за двором детдома. Там было уединенное местечко среди заросших и замусоренных кустов, куда ребята приходили покурить и покумекать о чем-нибудь не слишком законном, не беспокоясь о лишнем внимании со стороны воспитателей.       — На, — Борька пренебрежительно втюхал Сереге в руки три пачки дешевых сигарет, и не удержался от укола, — знай только, что курение — это скрытое желание сосать хуй. Или че, Волковского уже не хватает?       — Так ты и сам куришь, вообще-то, — хмыкнул Олег, как раз стряхивая пепел с недавно подожженной сигареты. Одного Разумовского он на подобные сделки не пускал — плелся следом, как хвост, и стоял за его спиной мрачным телохранителем. Не дай Бог что-то не то сказать, попытаться обмануть, или на Серегу руку поднять — вмиг сорвется в атаку, как послушная натасканная псина, и с живого обидчика уже не слезет. Борька знал это не понаслышке — Черемкину вон так досталось, что месяц глухой ходил. Но просто проглатывать чужие слова он тоже не собирался — гордость не позволяла.       — Ой, тебя вообще никто не спрашивал, ебарь, — огрызнулся он, и снова взглянул на Серегу, — сделка есть сделка.       — Сделка есть сделка, — повторил тот, пожав плечами, и вдруг оскалился в подобии ехидной улыбки, — а теперь чеши отсюда, пока я за «ебыря» тебе нос во второй раз не сломал.       Богданов фыркнул и пошел — доказывать ему было нечего, особенно когда он был один, а их — двое. Серегу хорошо поднатаскали в драках, так что он теперь тоже мог хорошенько вломить, да и нос — не казеный, с прошлого раза еще побаливал.       Как только тучная фигура Борьки затерялась в насыщенной листве, шумящей на небольшом ветру, Олег убирал одну трофейную пачку за пазуху — в личное пользование, две другие Сережа забрал себе — на обмен.       — Нафиг ты ему помогаешь вообще. И не обидно тебе, — поинтересовался Волков, прихлопывая топорщащийся кармашек на пиджаке, — в детстве он тебя так изводил.       — А я зла не держу, — просто ответил Сергей, — в каком-то смысле благодаря ему мы и познакомились. Да и что обижаться? Зная Борьку, его ждет скользкая жизненная дорожка и смерть от алкоголизма или от заточки на зоне.       — Какой ты доброжелательный, — усмехнулся Олег, снова прикладываясь к горчащему фильтру, — а меня что ждет?       — Учеба в институте, Олеж, — тут же вдохновленно объявил тот, — я тебе помогу с поступлением. Вот увидишь, скоро вместе будем на пары ходить, а уж там…       …И Сережа защебетал, как какая-то райская птичка, засиял, подобно лучикам майского солнца, расцвел как нежные цветки по весне. Он уже не чаял вступить в следующий этап, погрузиться с головой в университетскую жизнь, стать самостоятельным и независимым. В его голове созревали такие наполеоновские планы, что страшно порой делалось, но лишь потому, что когда Сережа говорил о них, любая его несуразная выдумка становилась реальной и вполне осуществимой. А то, каким счастливым он выглядел, в красках представляя их совместное счастливое будущее сначала в стенах института, а потом — в личном офисе где-нибудь в центре Петербурга, было просто невыносимо.       Олег стряхнул пепел, улыбнулся… На душе стало паршиво. Он еще не сказал, но планы у него были другие.