Амортенция с привкусом тоски и страха

Когда профессор Слизнорт рассаживает их по своему дурацкому списку, Грейнджер злобно выдыхает. Когда дурацкий список гласит сесть рядом с Паркинсон, Грейнджер понимает, что лёгкие отказывают. Она хочет себе сказать, что ненавидит такое стечение обстоятельств, но не может. Гермиона Грейнджер не привыкла врать. А Пэнси не привыкла говорить правду, она садится рядом с Гермионой и даже немного морщится. Хочется сказать что-нибудь едкое, чтобы выжечь кожу на щеке Гермионы, но слова почему-то пропали. Она болезненно сглатывает. – Это не Блейз, да? – тихо спрашивает Гермиона. И Пэнси хочется выблевать собственные лёгкие. Она вопросительно поднимает бровь, но обрывает себя моментально. – Не твоё дело, Грейнджер. – Я просто заметила, – Гермиона по старой привычке объяснять всё мальчишкам, начинает своё пояснение, – Ну знаешь, ты выглядишь подавленной, и ты, конечно, права, это не моё дело, но.. – Это. Не. Твоё. Дело. Грейнджер. Пэнси почти переходит на шёпот, голос от злости садится. Гермиона кивает и мысленно себя одёргивает, когда замечает, что у Пэнси на шее маленький шрам, до которого хочется дотронуться. Это всё выбивает её из колеи. Её учили другому, она училась другому. Никто не сказал, что она встретит кого-то, чей голос, даже наполненный кипящей ненавистью, будет дарить приход с жуткими отходными, превращающими твой мозг в кашу, никто не предупредил, что однажды она посмотрит на своего врага и захочет свернуться калачиком у её ног. Никто, блять, никто не говорил, что это будет она. Болезненная влюблённость, Б, Страница 113. Обусловлена недоступностью и невозможностью любви. Сопровождается сбитым дыханием, болью в рёбрах, ненавистью, яркими вспышками злобы к себе. Гермиона отводит взгляд от брюнетки. Внутренности наливаются свинцом. Тяжело. Она аккуратно выдыхает. Смотреть на неё больно, но не видеть – больнее. Гермионе кажется, что во рту вянет горькая сирень, лопается волчья ягода, отравляя. У неё когда-нибудь был шанс на счастье, на смех без тугой боли в груди? Она взглядом отыскивает Гарри. Её родного, тёплого Гарри. Он выглядит разбитым и больным. Гриффиндорка проклинает Слизнорта – они не были готовы к этому всему. Эта война сделала из них чудовищ с открытым ранами, а профессор решил их искупать в соли. Она вспоминает Джорджа. Это несправедливо, но он почувствует соль и паприку, Гермиона знает, ведь так пах, когда-то очень давно, Фред Уизли. Сейчас они все: Тонкс, Ремус, Сириус, Северус, Фред – пахнут мокрой землёй, холодом и гнилью. И это делает всех остальных, зачем-то живых, абсолютно мёртвыми. Гарри Поттер зло щерится на Драко Малфоя, стоящего рядом с ним, и Гермиона думает, что в его взгляде слишком много отчаяния, яркой ненависти. Рона глазами искать даже не хочется. У него тёплые руки и мягкие поцелуи в щёку. У него всё всегда есть – в глазах, в смехе, шёпоте. А у Гермионы Грейнджер ничего нет. Она пустая и абсолютно голая. Мертвенно холодная. Это же не предательство – любить не того человека? Урок проходит, как в тумане. Гермиона успевает выучить половину привычек Пэнси и посчитать, сколько раз та заправила прядь тёмных волос за ухо. Одиннадцать. Одиннадцать. Столько, наверное, дыр могла бы оставить в её теле Пэнси, если бы стояла напротив Гермионы с обычным магловским автоматом, но она не стоит и не смотрит, и не стреляет, и не любит. Вот оно, раздирающее изнутри, – Гермиону Грейнджер никто не станет любить за что-то банальное вроде смеха, привычки засыпать за книгами или взгляда. Так просто. Двенадцатая пуля выжигает болью левое лёгкое. Навылет. Тягучая боль вместе со словами профессора о совместном проекте. Это нечестно. Гермиона кусает щёку, опуская взгляд. Какова её любовь на вкус? Горькая. Ненужная, лишняя, невзаимная. Утром она клянётся себе, что ничего её не остановит и не сломает. Сидя в Большом зале, она перекладывает еду из одной части тарелки в другую. Хочется голодать, не есть, потерять всю плоть, чтобы больше никогда не иметь ничего общего с этим миром. – Малфой полный придурок, – ворчит Гарри, и Гермиона поднимает на него взгляд, абсолютно мёртвый. – Я клянусь, если он хоть ещё раз сотворит какую-нибудь херню, я его убью! Рон возмущён не меньше. А Гермиона м е р т в а. Если говорить о её самых тайных желаниях, то она очень-очень хочет сейчас здесь не быть. Она находит себя ебучей эгоисткой, но ей уже даже плевать, что не так с Малфоем, он свою справедливость получил, за трусость и за храбрость, по её меркам он свой второй шанс заслужил, ей, к огромному собственному сожалению, плевать, что Гарри Поттер сегодня выглядит живым и радостным, способным ругать какого-то идиота, идиота очевидно вытащившего его задницу из этой войны, что внутри каждого из них. Гермиона Грейнджер не дура и не идиотка, она знает, когда люди начинают любить, когда начинают дышать и ворчать по утрам. А ещё хочет ванильного мороженого, не магазинно-жёлтого, а белоснежного с чёрными вкраплениями. Чтобы оно таяло во рту, и чьи-то руки пытались его забрать. Что она знает о Пэнси Паркинсон? Что вообще может знать гриффиндорка о слизеринке? Гермиона Грейнджер знает гораздо больше. Так она думает, когда цепляет холод её ярких глаз в другом конце зала. Она знает, что она невыносима, что она любит покупать дорогие вещи и уделять много времени близким людям, таким как Блейз Забини, любит делать всё в последний момент, но с завидным усердием и конечным результатом. Она злится, когда кто-то недооценивает её и когда другие девчонки начинают сплетничать и заискивать перед ней. Она ходит по лезвию ножа. Гордо выпрямив спину, с улыбкой вейлы, в убийственно тяжёлой обуви. Жизнь будто колеблется вместе с ней: шаг вперёд и запах сигарет мешается с её ванильным запахом, отчётливо выделяя отчаяние, выводя на запястьях нечёткие линии, назад – сладкая патока заливает рот, глаза и нос, не позволяя осознать происходящее. Сегодня Гермиона Грейнджер утонет в её патоке, в её фантомных касаниях на плечах. – Можно подумать, что вас с Роном всегда интересует только Малфой, – произносит, смеясь, Джинни. Они оба краснеют, Рон от возмущения, и Гарри, наверное, тоже. А Гермионе просто больно. Ещё больнее в четверг, когда она идёт по подземельям позже положенного и натыкается на Пэнси. На Паркинсон неизменно чёрная одежда. Вечный траур. По больной любви Гермионы Грейнджер? Чёрная водолазка, чёрные штаны, чёрная мантия, чёрные, без единого проблеска, глаза. Гермиона боится, потому что ярче этой тьмы она ничего в своей жизни не видела. У них незаконченный проект, обрывки общения до войны, мёртвые взгляды и любовь к морю. У них ничего. – Паркинсон, – резко в воздух, видя, как спина в чёрном напрягается, как Пэнси оборачивается. Собственные пальцы не слушаются Гермиону и хватают тонкую руку Пэнси. Ядовитая гриффиндорская смелость плещется под кожей. Гермиона Грейнджер больше никогда не отступит. – Грейнджер, – даже без удивления, вырывая руку, – необязательно хватать, я не убегаю. Пэнси Паркинсон хочет сказать, что она уже очень давно не убегает, что она помнит про чёртов проект и что не станет напоминать отличнице с непослушными волосами о том общении, которое когда-то у них было. Это было до войны, до запаха гари в волосах и до ненависти, что распустилась яркими цветами в лёгких Паркинсон. – Нам нужно поговорить. В глазах Гермионы только решимость и злость. На мир, на себя, на амортенцию. – Не думаю, что есть о чём, – она не успевает договорить, Грейнджер перебивает. – Да, знаю, грязнокровка, не стоит повторяться, – Гермиона не знает даже, когда они оказались так близко. – Я, блять, знаю. Я помню, что грязнокровна, что недостойна, что недостаточно хороша, ясно? Пэнси сглатывает. – И да, я думаю, что мне есть что тебе сказать, хотя тебе, возможно, не хочется этого слышать. Я тоже не хочу этого слышать, – Гермиона задыхается от злости, – но меня никогда не спрашивали, и я тебя не спрошу, потому что, Пэнси, мать твою, Паркинсон, ты последний и единственный человек, который может меня услышать. Потому что ты единственная, кем я хочу быть услышана. И Пэнси слушает, стоит, будто даже в полоборота, и не может уйти. – Я устала бегать, Пэнси, – и у Паркинсон, в который раз, сердце глухо ухает. – Я грязнокровна, я недостойна, и я сломлена. Пополам, на две, на три, десять частей. Я не могу ровно дышать. Меня мучают кошмары. Я не хочу дышать, есть и пить, не хочу двигаться и не хочу быть. Пэнси не может уйти, она это чувствует – как рвётся желудок, лёгкие, сердце. Пэнси не может уйти. – И это всё из-за тебя, Пэнси Паркинсон. Из-за твоего смеха, твоего взгляда, твоих рук, твоего любимого запаха. Из-за того, что ты встречаешься с ебучим Блезом Забини! – Встречалась, – поправляет хрипло. Она не может уйти. – Это неважно, – она не знает, кричит ли она, или задыхается в собственном шёпоте. И Пэнси Паркинсон впервые в жизни осознаёт, что на самом деле неважно, когда на её губы обрушивается этот сухой смерчь тепла. Когда Гермиона крепко держит её за запястья, когда лопатки врезаются в стену, когда она впервые в жизни целует Гермиону Грейнджер в ответ. Когда холодные пальцы пробираются под белую рубашку и чувствуют, как бьётся сердце о рёбра, настоящее, горячее и живое. Язык мажет по небу и в животе у Грейнджер затягивается десятый, тысячный узел, она закрывает глаза, и притягивает Пэнси ближе, зарываясь руками в волосы, ближе и ближе, чтобы быть где-то не здесь, где-то совсем в ней. Гермиона с треском проваливается, слышит, как трещит весь, абсолютно весь, мир. Она дышит. Впервые за столько лет она чувствует воздух в лёгких и не боится заполнить себя полностью ванилью.