Алый сумрак

Игорь без каких-либо эмоций долгое время угрюмо сидел у стены здания казино, глубоко наплевав и на Стрелкова, провались эта падла в неприкрытый канализационный люк, и на все живое близ от него. Димка. Сволочь не меньшая, слов с него нет. «Напарник!». Ух! Как же? Плечи Игоря чуть дрожат, а кулаки непроизвольно сжимаются до хруста костяшек. Хорош напарник, сдал, да вот только слишком поздно: Разумовский из живого человека обратился в бездыханный труп. Из-за последнего в груди клокотала злость и бессильная ярость на всех, но главным образом — на себя. Голова была рада лопнуть, брызнув во все стороны мелкими осколками. ОМОН ворвался в здание казино, уложив всю банду Дока мордой в пол, но что было до? А до этого Серега выигрывал время, искал пути компромисса, в то время, как Игорь нерешительно замер в толпе, переоценив парня. Понадеялся. Поверил. Это ведь Серега, о нем многие слухи ходят, да и парень он добрый, простой. Был. Был, да сплыл, и не абы куда, а в морг. Или может быть все еще лежит там, у лестницы — Гром давно потерял счет времени, как перестал наблюдать за безбашенной суматохой вокруг. Помнил ясно только осколки мгновений от страшного побоища, ухмылку Стрелкова, с довольно простой фразой после: «Ты уволен». Однако куда тяжелее в памяти осел момент падения Разумовского с лестницы. Сломал себе шею. Его глаза. Уже бывший майор полиции запомнил их навсегда, когда, наконец, удалось среди хаоса подскочить к телу, чтобы с замиранием сердца подтвердить для себя: мертв. Сломанной куклой замер на полу. Голова лежит, откинулась на бок, а рыжие пряди разметались вокруг жутким огненным ореолом, но опустевшие стеклянные глаза смотрят в никуда, не в силах больше что-либо узреть. И рука тряслась, закрывая их. А на утро Санкт-Петербург сойдет с ума, не в силах поверить в очередную, пусть и косвенную, чудовищную жертву Чумного Доктора, а Игорь Гром уже сошел, как чувствовал сам это, тихонько и сдавлено рыча от распирающей ярости. Он мог. Мог швырнуть в главаря стакан чуточку раньше, но оцепенел. Верил. И понимал, что шумиха в тот момент понесла бы, возможно, куда больше жертв, не факт, что удалось бы спасти Разумовского. Если бы в того сразу же не всадили очередь, все равно при большинстве раскладов он бы полетел с злосчастной лестницы. «Думай. Думай. Думай». Но смысл? Толку? Серому это уже не поможет, время имеет дурное свойство бешено лететь вперед, не позволяя порой исправить то, что осталось позади. И что может сделать Игорь? Ничего. Вроде бы, у нынешнего покойного ни семьи, ни детей. Малолетки и то не ревновали его громкими возгласами к кому-то конкретному, к тому же, Гром вообще сомневался, что у Разумовского с его-то волнительностью и нервозностью были когда-либо более или менее серьезные отношения. Как плюнь — такой от переживаний сбежит, запрется в своем кабинете при малейшей попытке переступить дружеские отношения. Как он только целую корпорацию на ноги смог поставить? Не сразу поверишь — поставил. Но почему же так паршиво и кошки скребут на душе? Знать его не знал. Тот умер, а на душе дикий осадок. Тем более, что «мисс рыжий ангел» был взбудораженным параноиком и тогда, в своем кабинете, когда майор явился удостовериться в возможности как-либо выследить психопата по сети. Пусть нормально он принял «гостя», но видно ведь, что он из мало общительных людей. Тихий интроверт, хоть и при таких огромных заслугах. Нервничал сильно, как на волка смотрел. А недавно Игорь собственными руками закрыл эти глаза, глупо и едва ли слышно шепнув ему что-то, что, вероятно, смогло бы успокоить. Сам факт, речь и обстоятельства смерти Сергея не давали покоя, продолжали и продолжали травить душу, а Игорь Гром был не в силах что-либо поделать. Разумовский мертв, скоро от него не останется ничего, кроме воспоминаний и трибуны с микрофоном для Чумного Доктора. Может быть, после смерти основателя дело всей его жизни станет и вовсе прахом, но… Сергей об этом уже не узнает, всего через считанное время начнет кормить собой червей. Противно, но Гром понимал: на его могиле устроят черти что в день похорон, а после туда весь сорвавшийся с цепи Петербург поспешит слететься, и многие ведь не увидят ничего в своей картине произошедшего, кроме ранней смерти идеального кумира и предмета воздыхания. Разумовский погиб, считай, от рук Чумного Доктора. Не самого — от рук подражетелей, хотя этого вполне хватит, чтобы в город приехала орава раз в десять побольше стрелковой. — Пошел ты! — в сердцах бросил Игорь, неловко вставая — тело уже успело изрядно затечь. Нельзя людей убивать направо и налево, потому что «так легче всем». Тварь в маске ему за все заплатит. После случившегося кулаки горят, жаждут сорвать с Дока его маску, чтобы увидеть, а потом хорошенько отделать лицо той мрази, что унесла жизнь не только избалованных жены и ребенка Зильченко, но не поскупилась забрать реально хорошего человека. Во что бы то ни стало, Игорь как-то встанет сейчас и чисто из злости найдет в себе силы добрести до плачущей по ремонту квартиры, пусть глаз не сомкнет — куда лучше Стрелкова зароется в дело, просчитает Чумного Доктора, найдет, как приманить того или же насядет на хвост. Быстрее, чем человек с улыбкой. Ведь тогда… Тогда… Нет!!! Игорь ударяет кулаком в стену здания, содрогаясь. А что тогда? Нельзя людей убивать, иначе все вокруг сойдет с ума, как уже изрядно сошло. Сам же об этом себе твердит, но руки жаждут сомкнуться на шее урода. Как бы не хотелось, как бы не заслуживали некоторые смерти, Чумной Доктор и так обречен на пожизненное. Порой до скрежета зубов доходит факт: лучше бы тот объявился в других странах. В конце концов, смертная казнь по закону — это иное, чем просто убийство. Да. Дока должно и нужно остановить как можно быстрее, но не теми же методами «очищения». Он вернется, непременно вернется закончить начатое — шлепнуть Бехтиева особо садистким способом, но, похоже, не в этот момент. Разумовский стал последней каплей в терпении лично Грома, доводя до белого каления. Ведь если «народный мститель» продолжит убивать, заберет еще хоть одну жизнь — смерть Сереги окажется напрасной. Неизвестно сколько будет длиться следствие, а безумец не остановится, пока не утопит весь город в крови и не сожжет его дотла, с большим риском переключившись затем на всю страну. При том будут страдать совершенно невинные люди, оказавшись на арене побоища, в которую стремительно превращается город. Как бы то ни было, Гром должен увидеть его до того момента, как решетка закроется за ним раз и навсегда.

***

Лишь в пятом часу утра Игорь сгреб с окна и смял неплохую кучу листов, небрежно бросив ту прямо на пол и завалившись на потрепанный жизнью кожаный диван. Если бы не полчище неформалов, Чумной Доктор вышел бы сам на убийство Бехтиева, а может быть и не вышел бы — все это было заранее спланировано кукловодом. Вероятнее всего, он решит закончить дело в казино, он отчасти актер, играет на публику. После случившегося смерть Альберта на месте недавнего погрома вызовет куда больше эмоций толпы. К тому же, убить Бехтиева в его доме было бы странно, не сожги Док вместе с ним казино. Мажор — в машине. Исаева — в банке. Семья — на свалке. Везде есть связь, покойные забирали с собой все «кошмары». Зажравшийся владелец казино должен окончить свой век именно, что на территории детища. Значит, придется караулить и ошиваться ближайшие ночи у здания, как придурок, надеясь перехватить. И не нужно быть полным дураком — на утро его, Игоря, не спасет от увольнения даже характер Иваныча. Стрелков добьется своего, в лучшем случае старик вынужден будет принять скомканный документ о добровольном уходе, что наверняка хранится в ящике стола Прокопенко. Само собой, без звания майора, Гром не сможет позволить себе более или менее свободно находиться близ здания казино. После случившегося там не только бешеное количество охраны понастявят, но и… полиция дежурить будет. Под каким-либо предлогом. Желудок подвывал утробным зверем, а сна ни в одном глазу. Лежать и бессильно хандрить как-то ну совсем стыдно перед собой же. Мужик он или тряпка какая? К слову о тряпках, пора бы хоть трусы на них пустить, что ли. Или еще что не особо нужное. Срач по квартире в полный ужас превратился уже! Что самому по большей части плевать, но как-то неуютно, будто перед гостями какими, которые здесь — не частый феномен. Игорь поморщился, а затем медленно свесил сперва одну ногу с дивана, коснувшись голой ступней грязного пола, а затем второю, неохотно встав и добредя до холодильника. Сгнившее яблоко или недоеденная шавуха с картофаном? Эк выбор. А теперь же, пожалуй, даже на шаверме придется экономить, пока Гром не найдет себе новую работу. Ну, по крайней мере, мусоровоз он водить умеет. А еще из головы никак не желает уходить хоть на несколько минут картина смерти Разумовского, доводя до дрожи при виде гниющего яблока и заставляя предательски что-то екнуть под ребрами, и захлопнуть холодильник с недюжей силой. Он мог что-то сделать, пожалуй, как не говори «мало вероятно». Если бы напряженно думал, а не замер, то Разумовский мог бы сегодня беспокойно спать у себя дома, а не лежать в морге. Даже парня могила будет кишить день и ночь народом более месяца, не говоря про возможную и крайне вероятную охрану от посещения чрезмерных масс. Люди с ума по нему сойдут, не давая в ближайшем будущем посетить Сергея. Совесть — горькая штука. Он… должен туда прийти. Чтобы тягучий ком вины исчез из груди, он должен извиниться, попросить прощения, пусть и стоя у молчаливого надгробия. Может быть, Гром на фоне столь нежданной смерти изменил себе, непривычно и не в духе накрутил на ум что-то, но факт в том, что неуверенный в себе рыжий парень унижался, храбрился, пока Игорь и остальные смотрели, это не перестает терзать. Разумовский — не первая смерть, которую Игорю довелось видеть, но первая, что столь сильно зацепила, впившись всеми клыками в совесть. Он ведь… Да. Он… Гром не мог ответить себе точно, что «он», просто Серега Разумовский был не таким, как все. Словно с Луны упал, как та почти-пчела из детского мультика. Нет, пожалуй, Гром все же рискнет в ближайшем будущем прийти на могилу. Пошлют, так пошлют, но Игорь не очень разборчиво купит у бабушки на раскладушке приглянувшийся глазу букет погуще и попробует пробиться к могиле Сереги, чтобы хоть по-человески отдать покойному уважение, без напускных фальшивых чувств. Чувствуя себя не в своей тарелке, скованно положит на могилу букет, что, вероятнее всего, на фоне других будет смотреться дешево и мелко, выгорит, быстро полетев в мусорку, если не выкинут ранее. Так глупо, ведь Разумовский его никогда не услышит, того попросту теперь н е. т. Но Игорь все равно будет нести всякую ненужную чушь в утешение и обещание, опустив голову. Возможно, даже расскажет ему о поимке Чумного Доктора, а потом уйдет, стараясь выбросить из головы, закрыть мрачные воспоминания в себе, чтобы когда-то вновь вернуться к Сергею, еще более глупо осознав, что тот жил и умер совершенно один, а лицемерное общество проглотило и переварило сенсацию, медленно ту позабыв. Может быть, он также продолжит нейтрально о чем-то говорить, делиться, как бабка с лавки, новостями, представляя, что там, внизу, лежит не гниющий труп, а прикорнувший на часок «тихоня», что был разбужен бесцеремонным визитом бывшего майора, но притворяется, закрывая глаза и отмалчиваясь. Слушает, не решаясь вставить комментарий, а может быть отвечает, но этого не слышит сам Игорь, принимая за крик птицы. Дверку холодильника Гром все же еще раз открыл — противная шаверма Дубина была всяко лучше голодухи. Вроде бы, особо не завоняла и лаваш плесенью не покрылся, значит, съедобна. Переться под утро в круглосуточный супермаркет было откровенно лень. Игорь вяло жевал, отодвигая ногой под диван очередное изображение средневекового Дока, как чрезмерные комья пыли. Словом, уборка бы не помешала, пыль лежит уже клочьями по полу! Но… Когда? И лень особо. Вот потому-то Федор Иваныч все никак не отстанет, приелся, как пиявка со своим «жениться тебе, Игорек, пора!». Жениться? Было бы на ком! Любая нормальная баба свалит к чертям, как только порог квартиры Грома пересечет, да и в наш век уже не так просто кого-либо сыскать без всяких там компухтеров и «Вместяк» — грустно понимал майор. Залипает народ с каждым годом все больше и больше, общается в соцсетях, а не реальности. А Прокопенко с этого еще больше неймется! Игорь не особо-то желал переселяться куда-либо со своей потертой, но привычной Нокиа, так, откладывал на неопределенное время. До смешного. Может быть, в чем-то прав старик, в конце концов, не постучится же к нему потенциальная жена средь ночи и с бодуна в дверь квартиры? Гром усмехнулся с мыслей, откусывая крупный кусок раннего завтрака, и почувствовал, как тот встал поперек горла, стоило домофону неожиданно и громко запиликать, подобрав самый неудачный для этого момент. С трудом ударив себя по груди несколько раз, Игорь с кашлем выплюнул Димкину отраву, ошарашенно утирая тыльной стороной ладони рот. «Какому полудурку там не спится?!». А после сплюнул, вспоминая, что в доме не один, опять, поди, принесло кого обдолбанного или еле стоящего на ногах, что номером квартиры запросто ошибся. — Тьфу ты! — сморщился Гром, босиком по ледяному полу прошествовав до двери и не глядя, нажал на кнопку, чтобы утренний полудурок смог зайти и кое-как отыскать свою квартиру. Раздражение набирало обороты. «Думать меньше надо» — буркнул сам себе Игорь. Думал бы меньше, не подавился бы, что глаза аж слезятся! Может быть, и уснуть бы смог хоть на час, а не все это. При всем уважении — Серега, увы, откинулся. В простонародье: сдох. Ему ни горячо, ни холодно с чьих-то там метаний на Земле. Разумовского н е т. И пора бы уже смириться с этим, отпустить его хоть на малость. Парень заслужил покой, а не якорь, тянущий обратно. Когда же в дверь квартиры бывшего майора полиции тихо поскреблись, Игорь понял — он медленно закипает.  — Дубин! И кто бы еще? Ни один другой в своем уме не рискнет яйцами завалиться к Грому в такое время. Выбор-то не особо велик: «напарник», теть Лена или Федор Иванович. Ну или алкаш этаж попутал, в самом деле. Не отец же это… Но его порой хочется до последнего ждать, сколько бы лет уже не минуло. Мертвые, однако, не ходят, и в этом все дело. Игорь тяжело и резко втянул воздух. Честно? Дубин — это последняя на планете рожа, которую он желал сейчас видеть на своем пороге. А если это Прокопенко… Как-то нелепо и совестно смотреть в глаза обоим, он сделал все, как должен был, лишь бы остановить заразу, но теперь у Федора Ивановича на работе ворох проблем покрупнее, а у тети Лены глаза будут на мокром месте. Убить же «Игорька» могли, тут уж без шуток. К двери Гром вернулся неохотно, мешкая, надеясь, что визитеры или визитер постоит за ней и уберется восвояси. Ну, не то время, не то. Не в плане утреннего, а в плане морального состояния и, ко всему прочему, разваливающейся грязной квартиры. Гром будет грубить похлеще, чем обычно, разговор не завяжется, не то слово. Стук повторился. Более того, кто-то затарабанил, как на пожар. Игорь до брызг соуса сжал остатки шавермы. Так тарабанить может только Иваныч. — Иду я, иду! — громко огрызнулся Гром, одной рукой копаясь с замком, а второй удерживая почти угробленный завтрак. — Рожаете вы там или как? В скорую звонить? — и распахнул дверь, наплевав на цепочку для «предпросмотра». И замер, разом растеряв весь пыл и недовольство. Пожалуй, крайне глупо в упор уставился за пределы порога, позабыв, как моргать. — Иг-горь… Майор, словно мальчишка, в холодном поту попятился назад, а шаверма выпала на пол из разжавшейся хватки. Покойники по гостям не ходят, вот только Разумовскому, похоже, забыли об этом сказать.