Алый сумрак

Игорь рассеянно переводил взгляд с ватки на чекушку водки и обратно. Среди всех прочих «это уже не смешно», данное определенно занимало первое место: не стирается и не отдирается, вот и все тут. Ни в какую. Лицо вторженца не отмыть, раскрывая истинное. Как скорую вызывать прикажете? Как узрят это недоразумение, загремит ведь потом. Но... Напуская бледность лица более, чем настоящая, чего уж говорить про синяки под глазами. Более того, настоящее само лицо, как не пробуй сковырнуть силикон — его нет. Это не пластический грим, а двойник Сереги взаправду бледен, как Смерть. Двойник? Логично. Разумовский был миллиардером, пока не погиб. Мог ли он иметь двойников на случай чего? И если один из них сейчас вздумал прибрать все имущество и власть себе? Этакий Лжедмитрий, с оговоркой на современность. Нет, нет. Хм. А что если на мероприятии был двойник, не настоящий Сережа? Все более и более, чем странно. Игорь много разных людей за годы службы успел лицезреть и, правду сказать, того еще дерьма хлебнул, но этот лжец особенный, сердце аж тюкнуло и в пятки свалилось. Хотелось отчаянно верить — он настоящий. Лежит сейчас на диване Грома настоящий Серега, а Игорь все мечется по квартире, не знает, что делать. Дотащил того до своего потрепанного дивана и укутал, как ребенка малого, в плед, по-отечески смахнув с лица рыжие пряди. А Серый, признаться, дрожал весь, как лист. Оно и видно, дома у Грома холодно, квартира находится в плачевном состоянии. Сквозь сгнившее старое окно сифонит только так, да и практически чердачное помещение — не залог теплой берлоги. Игорь привык, не был особой неженкой, закалился, а вот Разумовский сжался весь... Его знобило. Оказалось, не только от холода. Когда Сережа заметался, словно в бреду, Игорь в рассеянности дотронулся до кожи, намереваясь вновь смахнуть рыжую паклю с лица. Остолбенел, в изумлении понимая — Серега весь горит и дело не в содержимом чекушки, которым Гром тайком ранее аккуратно тер его лицо, надеясь отмыть заразу и поглядеть на нее сквозь ширму грима. А потом, в аккурат с холодком по спине, дошло, что Разумовский же ранее кашлял. Страшно, будто задыхался и в то же время готов был выплюнуть все, что внутри. А Игорь... А что Игорь? На эмоциях, не осознавая, что толком делает, оказал медвежью услугу — подал воды, когда Сергея отпустило. И все бы ничего, но чайник с прошлого утра не подогревался, а дома холодно, иногда казалось — холоднее, чем на улице. Вода была, в лучшем случае, прохладной. Неужели так скосило от нее? Нет, он уже был плох, а здесь только добавили мора. Не может же у Сереги, в добавок ко всему, быть аллергия на водку? Бред же, бред, но Игорь понимает, что его затрясло не хуже — он все утро гробит человека, не отдавая себе отчета. Психически. Теперь физически. Сережа что-то невнятно, обрывисто шепчет в бреду, хмурится, а паникующий Игорь силится приблизиться, чтобы расслышать. Не понимает ни слова, но понимает, что ноги опять готовы отказать держать вес тела. Потому что от Сереги пахнет гнилью. Терпкий запах разложения, не силен, но ощутим. Что-то гниет, а запах идет от тела. Вернее, от едва уловимого дыхания Разумовского. Если раньше казалось, что вонь можно спутать с потом, то теперь Гром понимал, это никакой не пот. От Сереги, мать его, несет разложением не хуже любого киношного зомбаря, и это тот еще звоночек, чтобы отскочить, как молнией ударенный, и заметаться по квартире, выискивая, куда дел телефон. Потому что тот кашель — одно дело, при котором уже нужно срочно сдавать Серегу медикам, не мешкать, колупаясь с гримом, как делает бывший майор. А ведь запах гниения — это полный... — Ну же! — рявкнул Игорь, отыскав Нокиа в кармане кожанки. Разрядилась. Неубиваемый телефон сдох от нехватки зарядки, а Гром вспомнил, что запамятовал, когда в последний раз ее заряжал. И где искать зарядку. Как подстреленный лось, носился он по квартире, переворачивая все. Нет! Зарядка. Зарядка. Зарядка. Как сквозь землю. Думай. Думай. Думай. К черту! Хватать на руки и бежать, но куда? Утро раннее, транспорта почти нет. К соседям в дверь тарабанить? Выбора нет, пусть матом шлют, пусть хоть что потом говорят, но у Грома дома человек умирает! Со стороны дивана долетел слабый шорох, отрывая от хаотичной попытки нацепить на себя валяющуюся далеко от прихожей обувь — не босиком же бежать, и кожанку бы желательно надеть. Не в грязной же майке идти, подумают еще, мол, с бодуна привиделось. Игорь мельком одарил взглядом больного, ожидая увидеть беспокойный сон, бред, но никак не два желтых глаза, не добро подсматривающих из-под пледа. Сердце пропустило удар. — Очнулся? — буквально отлегло у хозяина квартиры. — Ты как там? Очнулся — это хорошо, нет слов, как хорошо. Значит, не все так плохо, как уже успел надумать он, почувствовав душистый запашок Сережи. — Никак. Ты чего удумал? — хмуро осведомился Разумовский, крепче сжимая край пледа. — Лежи и не вздумай вставать! — Игорь распрямился, нахмурившись. — Не надо мне всех этих показных геройств. — Я спрашиваю: чего удумал? — с нажимом произнес Сергей. — До соседей схожу, скорую вызывать, — не скрывая, признался Гром. — Иначе ты у меня на диване коньки второй раз двинешь. Мне оно надо? На радость скотине из Москвы. — Скотине? — Сережа попробовал привстать. — О чем ты? Не смей никуда идти! — Совсем мозги отшибло? — Игорь отвлекся от процесса впопыхах надеть кожанку прямо поверх растянутой потной майки, давно не видевшей стирки. Честно сказать, вот теперь-то точно Лжедмитрий показал себя во всей красе — видно, что сквозит гнилью, не только реальной, но и человеческой. Разумовский был в чем-то наивен, неуверен, тихий. Мягкий. Но теперь на диване лежит совершенно другой человек такой же внешности... Стоп. — А почему глаза-то желтые? — обомлел Гром, припоминая еще недавно как раз таки темно-синие, может, карие но уж точно не янтарные. Конечно, приходилось слышать когда-то давно, еще в школе, что у некоторых людей цвет глаз заметно меняется в зависимости от настроения или ряда других факторов, но чтобы уж так? — Меньше знаешь — дольше живешь. Никогда не слышал о таком, м, Гром? — «Разумовский» снова закашлялся, но нашел силы выдавить кривую усмешку. Игорь осекся. Сергей старался обращаться вежливо и по имени, насколько он помнил. На пороге его квартиры точно нес жалобное «Игорь». — Слыш, цаца моя, ты б не борзел сильно, — не стерпел майор. — Иначе личико пойдешь умывать под утренний дождь, а там уж кто быстрее в ментовку сдаст. — Выставишь на улицу больного человека? — усмешка стала шире, хоть Сергея и согнуло на диване. — Где же сострадание? О, я понял. Лицемер. Оно исчезло безбожно давно, когда ты людей лупил налево и направо; его нет, есть лишь ложь. — В твоих же планах дожить до скорой, — спокойно произнес майор, не показывая, насколько глубоко могли впиться в надломленные сознание слова. Разумовский переменился в лице. — Не надо! — тревожно выкрикнул визитер, теряя злую уверенность, не на шутку перепугавшись от подобного расклада. — Гром... Игорь, ты хоть понимаешь, что они сотворят с н... мной?! — Вылечат? — съязвил он в ответ. — Не смей! — отчаянно рявкнул Сергей, понимая, что к горлу, в очередной по счету раз за сутки, подкатывает тошнота. — Со мной все будет в порядке! Я, так и быть, как-нибудь уберусь из твоего бомжатника, дай только в себя прийти! — Ты сдохнуть решил, значит? — вскипел Игорь. — Так вперед! — он прошел до входной двери, быстро и яро отпирая, распахивая настеж. — Только не в моей квартире! Зачем только приперся? Решил сдохнуть — не покидал бы морг. — А ты сволочь, я посмотрю, — прошипел Сергей, с трудом вставая с дивана, волоча плед за собой на плечах. — Не хуже московской. — И плед оставить не забудь, — Гром показательно протянул руку, ничуть не сбавляя серьезности ни в лице, ни в голосе. Разумовский фыркнул, презрительно сбрасывая тряпку и переступая через нее. Готов был на самом деле, вот так, в одном халате и босой выйти на улицу. И, проходя мимо, Сергей презрительно бросил, задевая плечом: — Ясно. Чтоб Доктор тебе градусник вставил в одно место, мусор. — Пасмурно. Посмотрим, — холодно отозвался Игорь, захлопывая дверь за спиной отбитого компьютерного гения. Вот так в жизни и случается. Симпатизируешь, симпатизируешь человеку, а потом оказывается, что он кусок дерьма, а ты его ровным счетом не знал, наставив вокруг красивых иллюзий и обожествив. Не суди человека по первому впечатлению, право слово, таких граблей избежишь! Или неумолимо наступишь. «Лучше бы не приходил» — разбито мелькнула мысль. Горько. Так паршиво. Настоящий или нет, Сергей оставил на душе рваную рану похлеще, чем была та, вызванная смертью. И куда его такого отпустишь? Питер — не Сочи. А тем более с утра, когда еще дождь, возможно, пойдет. По прогнозу погоды точно что-то обещали. Насколько правда — неизвестно. Даже экстрасенсы меньше ошибаются, чем прогноз погоды, но они ведь в Питере. Угробится, получит еще более тяжелые осложнения. Как не корчись с его закидонов, но ведь взаправду смерти Игорь никому не желал, даже самым настоящим уродам. С минуту Гром постоял, подпирая собой дверь, а затем, наплюнув на все, живо открыл, быстро спускаясь по лестнице, чтобы остановить гада. Одних ледяных ступеней босыми ногами тому уже с лихвой хватит. — Чего тебе? — огрызнулся на этаж ниже вцепившийся в перила Сережа, едва стоя на ногах. — Решил с лестницы меня скинуть, чтобы убедиться, что сдохну уж наверняка? Вперед! Я жду. Игорь, мрачно и быстро спустившись, готов был выругаться от картины повисшего мешком на перилах тела. — Подняться сможешь? — Смог бы — спустился, — зло выдохнул Разумовский. — Понятно, — бросил Игорь и, особо не церемонясь, сократил дистанцию, аккуратно перехватывая тело на руки. Конечно, больше хотелось наплевательски взвалить то на плечо, но это только повредит. Птица приоткрыл рот, не в силах придумать издевку или съязвить — настолько обомлел от действия, растеряв бойкость и позволяя мужчине затащить себя в квартиру, вернув на диван. Стоит признать — пяткой в бок сумел заехать всего один раз, не особо-то вырываясь. — Тут, — Игорь хмуро ткнул в кожаную обивку дивана, — сидеть, понял? Я к соседям. Ноги переломаю, если встанешь. На удивление возражения не последовало, последовали лишь бульканье и мелкая контузия, как при предстоящей рвоте, означающей, что для Сергея короткая поездка на руках не прошла без последствий — укачало. — Ебушек-воробушек, что с тобой не так! — выругался Гром, быстро засеменив по квартире в поисках таза, но из всего подходящего быстро отыскалась только, разве что, кастрюля в мойке. — На! — не пожалел он, с грохотом ставя ту на пол. — Сюда блевать, понял? Диван или пол мне испоганишь — на колбасу пущу! Разумовского просить дважды не пришлось — вывернуло вниз, аккурат в поставленную вовремя кастрюлю. Игорь страдальчески покривился, скорбя о потере ценной, хоть и редко востребованной, кухонной боевой единицы. Он не помнил, когда что-то варил в ней в последний раз, питаясь практически одной шавермой, но жаба душила, впиваясь когтями в плечи. Буквально нависала над бывшим полицейским, сочувствовашему больше кастрюле, чем Разумовскому. Вторая личность Сергея вымотано опоржнила желудок в громову кастрюлю, с минуту безвольно свисая над ней с дивана, когда выплевывать наружу стало просто нечего, кроме стремной по цвету жижи, столь отвратно заполонившей и нос. В сознании Птицу, казалось, держало только упрямство и спазмы желудка. Игорю не ведомо, сколько боли натерпелась сущность, выталкивая, закрывая собой настоящего Сережу от всех кошмаршейших метаморфоз, и даже теперь, когда неимоверно сильно хочется отойти на второй план, заснуть, восстанавливая себя по кусочкам, Птица не может. Потому что Тряпка, возможно, не перенесет. Ему никогда не хватало силы воли и духу, он сдастся, позволяя врачам себя забрать, а им нельзя в больницу. Да, он они не в лучшем состоянии; да, они не знают, что за ужас творится с их телом, но Сергей пострадал значительно меньше, весь удар пришелся не на него, а на альтер-эго, разбитое, еле находящее силы на сознание. В отличие от Сережи, Птица ясно осознает одно: они умерли. По крайней мере, были оба какое-то время клинически мертвы, пока их тело не подало новые признаки жизни в морге, и ничего хорошего это не сулит. Мертвые не оживают, а Птица знает — от них смердит. Чувствует, как в животе что-то бухнет, словно скользит и куда-то проваливается, собираясь в чем-то, противно хлюпая. Урчит, но это не голод, голод не стреляет периодической острой режущей болью тут и там, будто их изнутри рвут когтями, целясь каждый раз в произвольное место. Но они живы. И Птица боится. Боится реакции врачей и того, что они скажут. Того, что они сделают. Они с Тряпкой гниют изнутри, что-то необратимое происходит с их органами, отсюда идет кашель и вонь, но они все еще живы. Страшно осознать, что происходит у них в грудной клетке и животе. Врачи же попытаются срочно... ампутировать что-то, это наверняка. Они могут убить. Оказать медвежью услугу похлеще Грома, из-за которого кажется, что выпитая вода течет где-то не в желудке, а незнамо где. Внутри словно растет настоящий пузырь, набивая чем-то брюхо. Это не утихает. Внутри больно. И порой кажется, что становится слишком мало места. Птице страшно. Очень страшно — похоже, они вновь умирают. Разлагаются слишком быстро, настолько, что их распирает от газа, а недавно из глотки кусками вывалилось и шмякнулось в кастрюлю что-то склизкое и большое. Птица зажмурил глаза, не желая видеть, что это было. Тошнота миновала, но это только пока, скоро она вернется вновь, а сейчас прохладные руки Игоря помогают занять удобное место на диване, словно бы утешая, а через несколько мгновений утирают лицо полотенцем, давая высморкать в него всю дрянь, оккупировавшую нос. Игорь что-то невнятно бурчит, кривится, поднимая с пола кастрюлю и направляясь к жуткому туалету без двери. А Птица жмурится, кусает губы, страшась, что Гром может рассмотреть содержимое кастрюли, и он рассматривает, включая лампочку Ильича в темном туалете, дабы не промазать и не брызнуть мимо. Кастрюля с грохотом падает на пол, а человек матерится, покрываясь холодным потом. Еще недавно он обещал сделать из Разумовского колбасу, если тот встанет, а теперь в кастрюле плавает какая-то дрянь, что как будто добровольно пожертвованна организмом "благому" делу. Бывший майор не сразу понимает, что это, пока не приглядывается к ошметкам на полу у унитаза — похоже на печень. Или легкое, но ненормальное — куски, будто лопнувшие ошметки. А это что? Гной? Быть такого не может! Само по себе невозможно, чтобы человек через желудок выплюнул свою печень или еще что, однако, на полу, на темной плитке валяется в запекшейся крови и еще неясно в чем гнилое, полуразложившееся нечто, чему нет объяснения. Смердит. — Что там? — голос Птицы сел, но глаза он не открыл и не решился обернуться в сторону туалета. А Игорь стоял и понимал, что не может выдавить из себя ни звука, глупо открывая и закрывая рот. Органы отдаленно похожи на почти переваренные, но явно человеку не проглотить без жевания столь огромные куски, не подавившись. Тем более сырое «мясо». Разумовский не съел это, а выплюнул свое родное. Гром с круглыми мальчишескими глазами обернулся к Сереге. Снял бы в шоке кепку, будь она на нем. — Чт... ты в последний раз ел? — он прошептал. — Я не понимаю... Это же не может, ну... Твое? — Игорь, что там?! — в истерике кричит уже Птица, навевая мысли поведением о Сергее. — Херь какая-то, — честно отвечает мужчина. — Никогда такого не видел. Птица на диване копошится, нервничает, но по-прежнему не смотрит в сторону Игоря: — Я что, — пересохли губы, — умираю? Игорь смолчал, ошарашенно обернувшись к мерзости на полу. — Да ты уже, походу... Я не знаю даже, что это. Похоже на остатки печени или легких... Тут все в гное, крови и еще какой-то х... Но Птица уже не слышит, схватившись за голову, совсем как Сережа. — Я... Я не дышу, — в ужасе глобального шока понимает существо. — Только для разговора. — Значит, печень, — впрочем, никакого облегчения ответ не прибавил. Гром чувствует себя идиотом, говоря такое, но адекватных, нормальных мыслей не осталось. Что там, вторая личность Сережи бьется в истерике! Впрочем, о ней и не знаешь, принимая за настоящего Серегу. Где лежит веник — сложно сказать, да и как им заметешь такое? Поэтому Игорь, пройдя до кухни на деревянных ногах, находит в ящике лопатку, но, недолго подумав, все же берет вилку и завалявшуюся тарелку. Листами бумаги дрянь подпехивать к ней нет никакого желания, риск куда больший замараться. На Птицу страшно смотреть, когда взгляд желтых глаз встречает в руках владельца квартиры вилку с тарелкой, а Гром идет мимо, к туалету. Кастрюля лежит, испачкавшись в луже дряни, нет никакого желания засовывать в нее обратно серегины творения, плевать, но Разумовский теперь должен ему посуду. С цоканьем мужчина возвращается на кухню и берет полотенце, намочив водой и обматывая им лицо — дышать невозможно. Как склонишься над ошметками, плохо становится, вплоть до потемнения в глазах. Не угарный газ, но зловонием не менее опасная штука. Содержимое долго в тарелке не задерживается, быстро перекочевав в унитаз, а Игорь, утешающе бубня себе что-то под нос, пытается неоднократно смыть. Это дико. Не до шуток, как дико, а главное — невозможно. Человек не может вот так лежать на диване, пусть и в истерике, когда выплюнул собственные органы. Но Серега по-прежнему жив. Не-жив, но существует, бешено видоизменяясь внутри, а не нужное выплюнув наружу. Птицу бросает в нездоровый смех: — Игорь~ Колбасы уже перехотел? Отличное «мясо», между прочим! Брал бы, разрешаю. — Заткнись, — Гром пустым взглядом смотрел в унитаз. — Я... Я что и правда только что смыл туда чью-то печень? Однако, смех Разумовского быстро стихает, сменяясь на звук новой рвоты.

***

Где-то в одиннадцатом часу утра Игорь сидел слева от дивана ни жив, ни мертв, неотрывно смотря в одну точку, не видя и не слыша ничего. Это Ад. Был. И есть. Нереально. Невозможно. Ни физически, ни биологически, вообще никак, словно гребанная фантастическая страшилка вдруг воплотилась в реальность. Не бывает так с людьми, просто не бывает. Никак. Все вокруг от дивана — место обитания мясника или декорация для хоррора. Извращенная, взятая из самого страшного ночного кошмара, ведь Серега заблевал буквально все: и диван, и пол. Желудок, почки, кишечник, прочее. Тут и там валялись они, сгнившее и по частям — ошметки, будто взорвались или их что-то раздробило. Неимоверно смердит тухлятиной. Разумовский кричал, окончательно будя соседей, когда его начинало рвать. Это не было возможно, но оно было. С каждым новым разом он пустел все больше и все больнее давался процесс, но... не умирал. Он уже был мертв, а теперь лишь окончательно менялся, извергая содержимое новой, нечеловеческой полости или органов внутри, пожравших неясным пока образом остальные. Затих только тогда, когда вывернуло наизнанку и затянуло во что-то легкие и он их выплюнул затем, спустя не такое долгое время, лишившись возможности пользоваться голосовыми связками. В конечном, безумном тошнотворном итоге, у Игоря по квартире лежал почти полный ассортимент из людских ошметков систем органов. Странно только, что внешне тело «цело», а Сергей мозг через нос таки не выхаркнул, да половая система органов не лежит неполным комплектом рядом с остатками выделительной. Гром понимал, что после сегодняшнего утра он, возможно, уже седой. На полу же можно собрать целое дикарское украшение из зубов с дорогими пломбами и клыков. Сергей замер на диване, не то отключился, не то уже все, а Игорь сидит и думает — очевидно, он сошел с ума. Возможно, до такого, что выкрал из морга и распотрошил труп, не понимал лишь, почему все вокруг гнилое. Может быть, со смерти Разумовского минул месяц как, ежели не больше. А потом, потом тело на диване зашевелилось, травя обоим душу еще больше. Птица ушла, оставив беззащитного Сережу на произвол судьбы и злого угрюмого Грома. Но Сережа, вопреки всему, чувствовал себя неплохо. Даже хорошо, если не взирать на странную легкость и бодрость спросонья. В животе не урчало, но отчего-то ныл позвоночник и зубы, а горло тянуло. — Есть хочу, — почти прохныкал Разумовский, не понимая, где он и что с ним. «Надо же. Говорит! И не шепелявит, паскуда. Шиза? Или новый комплект отрастил...». Хотя Игорь бы уже ничему не удивился. Мертвецы воскресают, приходят к нему, заблевывают квартиру содержимым своего тела, а после интересуются нет ли чего пожрать. — Во что? — без эмоций донеслось откуда-то из-за кожаного перила. — Игорь? — выдохнул Разумовский, поспешно садясь и неожиданно охая — центр тяжести стал непривычен. — У меня яблоко в холодильнике лежит. Можешь попытаться запихнуть в остатки своего желудка на полу, но я бы не надеялся шибко на удачу. — Что за вонь... — это было второе, что осознал Сергей. — Постой, в каком смысле «на полу»?