Ангельские крылья

      Воспоминания — неподвластное человеку явление, что показывает в неожиданный момент события прошлого. Люди запоминают различные явления, ситуации, поведение других, жесты и реакции, при этом раскладывая всё на нетерпеливых полочках своего сознания, а после воспроизводят их спустя некоторое время, включая, порой неожиданные, подробности. Причём оставаться там могут как хорошие, так и плохие воспоминания. Вдобавок такой способ намного лучше фото, аудио или видео. Ведь так человек переносит с собой в будущее лишь малую часть, фрагменты, а просто запоминая что-то, он уносит и картинку, и звуки, что не опишешь, и ощущения, и обстоятельства. И иногда, как бы человек того не желал, стереть, вычеркнуть, вернуть на место это уже попросту невозможно.       Да, есть ситуации, в которых самовнушение настолько огромно, что людям удаётся убедить собственную память в том, что данные картинки им в жизни не нужны, отчего та, покорно соглашаясь, удаляет то, что не нравится её хозяину. И кто знает, какой была причина: боль, утрата, горечь, злость или же просто отсутствие необходимости? Но чаще всего случается что-то такое, что даже спустя года вспоминается во всех красках, не важно что — радость или печаль. А иногда всё совершенно наоборот — человек забывает то, что так ему было нужно, будь то стих, который он учил весь вечер перед уроком литературы, важный пароль от чего-либо, адрес намеченного мероприятия или, банально, ключи от квартиры.       Такая уж эта штука — воспоминания, иногда вообще делает так, что от события, произошедшего буквально минуту назад, ты не помнишь вообще ни капли, ни одного слова: тут уж в ход вступает состояние хозяина, ведь если то слишком туманно, перенести в будущее ничего и не выйдет. Но с помощью них формируется личность человека, появляются страхи, комплексы, складывается определённый характер, ведь только анализируя своё прошлое, свои ошибки и неудачи, можно вырасти, постепенно исправляясь и меняясь.       Но сейчас остолбеневший Антон сидит на коричневом кожаном диване и устало смотрит на пушистые связанные перья. Пока другие парни убежали на скорые поиски коллеги, он мог лишь печально гладить забытые тем крылья, в попытке успокоиться и понять, что недавно произошло. Что же это такое было, внезапный срыв, актёрский образ, неудачная шутка? Ну уж нет, Арс смышлёный парень, он бы ни за что так не поступил. Чёртовы Ангельские чувства, сжирающие его изнутри? Если и так, то откуда они взялись, что пошло не так, как великий Попов мог… чёрт возьми, пора принять это слово, влюбиться в такого, как Антон? Как так вышло, что раньше он их не замечал, этих неуместных эмоций, но… Он же просто коллега, просто друг, они так много времени провели вместе, отпускали столько шуток, сыграли столько сценок, примерили столько ролей… Они же оба парни… Ему… Ему нельзя.       Он понимает это, прекрасно понимает, что ничего быть не может, да и поступок графа не кажется ему опрометчивым, ведь тот только что разрушил их любимую дружбу, чего ещё оставалось, кроме бегства? Конечно, ему сейчас наверняка безумно стыдно и больно, ведь, споро́в ерунду про какую-то любовь, эгоистичный Ангел сорвал долгожданный концерт, лишил зрителей того, на что они потратили много денег, да и подорвал их ценное доверие. Им пришлось выкручиваться, придумывать отмазки, оправдывая того, кому просто неловко, блин. И так ведёт себя взрослый мужчина? Сначала вкидывает чепуху про использования, а потом, как слабая девчонка, которой вдруг взбрело в голову, что она вольная королева, сбегает с места преступления и скрывается в далёком замке. А хотя… А стоит ли ему злиться?       Если так подумать, то чем сам Шаст лучше? Он же, наверное, всё это и начал, пусть добраться до того, как именно, у того не получается. Антон вдруг вспоминает своё неуместное порой поведение, да, пусть он и думал, что на коллегу, с которым они были уже во множестве туров, такая ерунда, как полуголый парнишка в кровати и не подействует, но… Зная этого глупого графа, всё началось не вчера и не сегодня… А может, Шастун сам провоцировал? Он же шёл на контакт, на объятья, в чертовски романтичной обстановке (как он понял только что) награждал того словами благодарности, так крепко держал, смотрел прямо в бездонные глаза… Может, он первый начал тонуть в этой хрени, а значит, сам и виноват, отчего злость на сбежавшего друга — неуместная и несправедливая эмоция?       Но Антон же не маленькая девочка, он, несмотря на многие заманчивые для парочек ситуации, мог же контролировать свои действия и слова, здраво оценивать ситуацию, разделять дружбу и любовь?.. Он же на сто процентов уверен, что не хочет с податливым другом всех этих нежностей, беспонтовых разговоров по душам, безобразных прикосновений и прочего, что там делают парочки, верно? Или хочет… Ему же хотелось тогда поблагодарить Арсения за его заботу, хотелось с ним прогуляться, хотелось обнять и утешить, хотелось подарить ему крылья? Или же ему всё это хотелось лишь как доброму другу…       Стоп, а как же работа? Ведь теперь они вряд ли смогут выступать вместе, к тому же, как минимум, всё это слишком неловко. Стас не одобрит подобных заигрываний, уж слишком кардинально меняется при этом отношения в коллективе, а значит и само шоу. И так уже есть толпы фанатов, которые шипперят его с очаровательным другом, что и в такой форме не одобряет продюсер, а если Арс выпалит ещё и… А вдруг Стас обвинит в порче его актёра зрителей, приписывая им то, что именно они спровоцировали смену ориентации Попова?.. А эти люди же ни в чём не виноваты, нет, их уж точно вплетать сюда нельзя.       Стоп, он назвал Арсения очаровательным?.. Пусть и в мыслях, но что-то явно странное происходит…       Но Шаст может осознать, что, пусть и не влюблён в Арса, но чрезвычайно им дорожит, так что видеть его боль и слёзы не может… Стоп, а сейчас?.. Ему же сейчас, скорее всего, невыносимо больно, ведь, пусть и столь внезапно, но он смог найти силы и выдавить из себя такие тяжёлые слова, при этом получив в ответ лишь томное молчание и смешки от сотен людей… Даже представить сложно, насколько ему сейчас грустно и одиноко… А Антон сидит тут и просто думает, в то время как его другу разбили сердце. Хотя и это был он сам.       Шастун чётко прояснил для себя две вещи: первое — дружба — хорошо, а любовь — ядовитый коктейль в баре, поначалу вкусно и приятно, а после лишь ссоры, расставания, проблемы, а там и смерть; и второе — ему стоит потом разобраться в том, насколько много для него значит Арс, а сейчас нужно поспешить к нему, ведь кто знает, что он там способен натворить.       Он по себе знает, что человека с травмой оставлять опасно. Не зря раны на руках сейчас болезненно заныли.       Пусть он и понимает, что богоизбранный граф в корне не такой, как не любящий жизнь Антон, но лишнее беспокойство всё равно присутствует.       — Придурок, я же волнуюсь за тебя, — наконец окончательно решился Шаст, вставая с дивана.       Он последний раз со скорбью посмотрел на облачные брошенные своим хозяином крылья, отдавая себе отчёт в том, что Арсений должен быть таким, каким был, когда надевал подобное роскошное украшение. А именно сумасшедше радостным, улыбающимся и вечно фотографирующимся бешеным Ангелом, что от ветра своих больших крыльев скидывает все бумаги на пол. Хоть кто-то в этой притворной жизни должен стать счастливым.       — Ты показал мне счастье, я покажу его тебе в ответ, — утверждал он сам себе, выбегая из здания проведения концерта, ловя на себе множество взглядов уходящих, таких расстроенных зрителей.       И кто знает, опечалены они сорванным наслаждением, словами Серёжи о травме Арса или же и тем, и тем. А может у неосторожных прохожих у самих есть бесчисленное количество причин для беспокойств, а сложившаяся ситуация лишь добивала их ещё сильнее, отчего сейчас кто-то придёт домой, наберёт тёплую ванную, возьмёт нож и… Главное не думать об этом! Ведь подсознание Антона рисует на месте этого случайного прохожего кислую мину обмякшего коллеги… Только не это. Не так. Так оказаться ни за что не должно.       Плевать сейчас на агрессию Стаса и на то, что он вообще не согласованно с другими импровизаторами отправился на поиски, проводя личное расследование, ему важно лишь найти Арса. Два слова, что засели в его голове: найти Арса. Непонятно откуда взявшаяся паника заставляет парнишку ускоряться, пытаясь собрать в голове пазл, найти какие-либо подсказки, где искать этого идиота в незнакомом городе. Да и куда пошли ребята, он тоже не знает.       Антон долго думал, куда направилась творческая личность, бегая по завораживающим паркам и многолюдным причалам. После первого получаса отыскать хоть кого-то так и не удалось, а вот поглазеть на кучу так раздражающих сейчас влюблённых пар получилось сполна. Они лишь подогревают всю атмосферу, вынуждая запыхавшегося Антона быстрее бежать, бежать, всматриваясь в черты каждого проходящего мимо человека. Куда он мог пойти, что он бы сейчас хотел: отдыха, поесть? Нет, точно не еда, хотя тот и ел за день скорее всего только нечто вроде «ничего», но может, кофе? Расслабиться, погулять, прогуляться по магазинам? Арсения не знает никто, чего он, блять, в его состоянии сейчас хочет. В надежде отыскать его живым и невредимым, Шастун посетил и разнообразные летние сады, где нашёл лишь прекрасные цветы, и сомнительные памятники ВОВ, что неодобряюще грызли взглядом парнишку, и даже какой-то парк развлечений, где пришлось вглядываться в каждую проезжающую мимо кабинку колеса обозрения, с мыслью обнаружить его хоть там, но нигде парня не было. Даже зашёл в пару магазинов, запасливо покупая немного закусок, считая, что если вдруг обнаружит коллегу, срочной необходимостью будет его накормить. И ладно, что как мамочка, Шасту правда становилось плохо от собственных мыслей, пусть будет жив, а остальное заботливый друг ему обеспечит. Антон бегал по улицам, изучал кафе и рестораны, куда беглец мог пойти, даже думал насчёт отелей, куда тот мог бы смыться. Он звонил, много-много звонил, прекрасно понимая, что его гудки не сменятся ничем кроме доставучего голоса диктора, но всё равно продолжал, нажимая кнопку вызова вновь из раза в раз. Чёрт, если Арс думал, что его никто не найдёт, то он, скотина, оказался прав.       — Ещё не всё… Может, в городе есть выставки какие? — вновь задал себе же вопрос Шаст, пытаясь отдышаться от очередного панического марафона.       Он уже больше двух часов носится по Смоленску, изучая такую ненужную сейчас культуру города, пытается выудить какие-нибудь записи в интернете, мол, вдруг кто видел беглеца, запечатлел его на фотке какой, обновлял его страницу, думая, что там будут хоть какие-то намёки, но нет, ничего не помогало.       А на что он вообще надеялся, на что?.. Что Арсений, получив жёсткий срыв своих эмоций, будет спокойно гулять по городу, изучая новые виды цветков в садах? Или что он, сорвав концерт, будет покорно фотографироваться со всеми узнавшими его фанатами? Что ему полученное свободное время срочно необходимо потратить на обработку недавно сделанных фотографий? Или же что он желает в данный момент посетить какую-нибудь выставку современного искусства, где мог бы удовлетворённо отвлечься от произошедшего? Резонно, что Арсения нигде нет.       — Идиот, — осознал Антон, прекращая свой двухчасовой забег, — Какой же я идиот…       Будто пародируя самого себя, недовольный парнишка подошёл к одному из немногих Смоленских мостов, посмотрел на проклятый Днепр и, будто найдя себе нового психолога, начал интересоваться у того, за что же он такой идиот…       Его воспоминания рисовали картинки, в которых, казалось, совсем недавно, стоя в такой же позе, но смотря на другую реку, другие мосты, парнишка чувствовал ещё и счастливого Арса у себя за спиной... Больная память вновь не вовремя подкидывает то, что делало лишь хуже, ведь было время, когда совершенно иные дома наблюдали за диалогом двух друзей.       Воспоминания такая штука, на важных моментах запоминается всё, даже мелкие детали, вроде колебаний волн на непослушной речке, крики прохожих о всякой ерунде или номера уезжающих вдаль машин. И Арсений. Такой заботливый и напряжённый от собственных мыслей Арсений, кардинально меняющийся в лице, когда Антон указал ему на вечернюю Питерскую красоту: мосты, фонари, чайки, тихий голос… Светящиеся от радости глаза Попова, когда тот получил столь необычные слова, его немного смущённый вид, развевающиеся на ветру волосы, мелкая дрожь, что была явно не от холода… И ведь только сейчас всё в мозгу Антона складывалось в единую верную картинку. Он достал сигареты и, укоризненно переговариваясь с шумящей речкой, затянулся одной из них.       — Днепр, за что я такой дурак? — задал очередной глупый вопрос начинающий понимать многое давно прошедшее Шаст, получая в ответ лишь жалкие дуновения ветра и шелест журчащей воды.       Наверное, он выглядит сейчас так странно, остановившись на одном месте на фоне вечно опаздывающей куда-то толпы. Пока его печальные раздумья не прервала вибрация телефонного звонка.       — Антон, мы нашли его, — волнение в сердце лишь усилилось от столь внезапно вброшенной фразы после моментально поднятой трубки.

***

      — …так сильно люблю тебя, — отразилось от кафеля гнетущей ванной, где сидел вновь плачущий Арсений.       Зачем ему всё это, за что такое наказание? Он же хороший, добрый человек, который никогда никому не причинял зла, старался избегать неудобств, при этом оставаясь максимально толерантным и понимающим. Не мешать, не доставлять проблем, лишь любить и помогать… И любовь его тоже была светлой. Кому, кроме него самого, было плохо до сегодняшнего дня? Серёже, которому регулярно приходилось выслушивать пьяные монологи окрылённого графа? Девушкам, что не могли быть со своей идеальной мечтой, постоянно удивляясь, слыша от галантного мужчины отказ уделить прекрасной даме немного больше желанного «внимания»? Ну уж простите, он не виновен в том, что родился жалким геем, как он уже говорил Антону, он его не выбирал на кастинге моделей.       Зато сейчас он один. Можно спокойно дать волю переполняющим чувствам, зная, что никто этого не услышит. Можно сидеть в холодной ванной, наслаждаясь звоном падающей воды; еле смеяться, пытаясь перестать совершать эти надоевшие действия, так как здравая часть ещё не согласна терять рассудок, записывая хозяина в ближайшую психушку; подолгу переживать и, спустя около полутора часов, начать возвращаться в нормальное состояние, тратя все сжигающие изнутри нервы.       Когда последние всхлипы утихли, Арсений остановил поток оживляющей воды, утёр застывшую во времени слезу, как бы декламируя, что запас иссяк окончательно, а после и стянул с вешалки любезно предложенное гостю полотенце, закутался в него, чувствуя охватывающее парня тепло, и вышел из комнаты, оставляя за собой раздражающий мокрый след.       Арсению не хочется в мягкую кровать с нежным, бархатным покрывалом, ему сейчас больше по душе такой холодный пол в коридоре, ведь накинутого полотенца и правда достаточно, чтобы понимать, что ты ещё жив. Ведь забыться в заботе и провалиться в сон опять будет значить то, что он предпочитает сбегать ото всего, вместо того, чтобы принимать жалкие проблемы. А так он чувствует холод, ощущает дрожь ледяной стены, слышит скрипы деревянного пола под ним, видит мир таким, какой он и есть, не ту «пушистую» обложку, а совершенно другую сторону, никем не любимую изнанку, что несёт в себе одиночество. Осознание того факта, что ты не просто находишься в этом мире, а ещё и живёшь, понимаешь, осязаешь, значит лишь то, что в твоей душе не только пустота, всегда найдётся место хотя бы под проводящие внешние сигналы нервы, а значит, ты ещё жив.       Сломан внутри, но дышишь.       Обняв худые колени руками и накрыв голову полотенцем, Арсений чуть не уснул, так удобно пристроившись в позе мне-правда-не-грустно. Зато спокойнее.

***

      Антон вбегает в какую-то отдалённую гостиницу, где, по словам ребят, сейчас был Арсений. Так оказалось, что благодаря своим перебежкам, он очутился ближе остальных к этому месту, так что проверить там выпало ему. Да и он не против, скоро завернув за угол какого-то дома, через деревья и парки он добрался до огороженной территории, где находилась небольшая двухэтажная гостиница и одноимённый бело-бордовый ресторан рядом. Буквально вынося все двери на своём пути, Шаст застает врасплох хостес, что крайне возмущена поведением гостя. Хотя, ему на это немного плевать.       — Здравствуйте, к вам приходил сегодня этот мужчина? — показывая заготовленную фотографию друга, поинтересовался запыхавшийся марафонец.       Работница взглянула на протянутый ей телефон, не сразу распознав в улыбчивом красавце сегодняшнего взбалмошного чудика, но, рассматривая уже самого парнишку, решила предостеречься, уж слишком подозрительно выглядел вспотевший от бега под палящим солнцем человек напротив.       — Извините, мы не можем разглашать личную информацию о постояльцах отеля, — серьёзно ответила девушка, стараясь выпроводить отсюда чересчур вспыльчивого клиента.       — Я не прошу информации, был или нет?! Лучше вам поторопиться, кто знает, что этот придурок сделает, вам же не хочется потом отмывать полы? — пригрозил несчастной Шастун, сам ужасаясь от своих же слов.       Чёрт, что за «хорошо выполняющие свою работу» люди? Вопрос важный, так что хватит лгать о том, что тебе правда интересна твоя профессия, давай, говори уже. А, нет, в таком состоянии ему к Арсу нельзя. Когда уже эмоциональный парнишка осознает, что злость и агрессия ни к чему хорошему не приведёт, вон, уже довели одного. Если хочет что-то изменить, нужно начать с себя и, желательно, начать уже сейчас.       — Пожалуйста, — исправил голос на более молящий, а лицо на более обеспокоенное, как бы показывая, что дело не терпит отлагательств, он и так несчастную душеньку уже два часа ищет, хорошо хоть не два дня, так бы переживаний вообще не выдержал.       — … Простите, я ничего не знаю, — печально ответила она, отправляя Шастуна к выходу.       И опять пусто. Снова промах, а скитания оказались бессмысленны. Зачем… Зачем это всё… Антон с темнотой в глазах, будто ничего не видит и ничего не чувствует, выходит на каменную площадку, украшенную узорчатой плиткой, ловит на себе веселящиеся лучи палящего солнца, что освещают каждый спрятанный лист; откуда-то издалека доносится журчание фонтана, а неподалёку устоялись и манящие запахи из заведения напротив, всё напоминало обычное, любимое всеми свободное лето. Бросив такой просящий взгляд на деревянную вывеску «Смолка», Шастун медленным шагом начал двигаться в сторону ворот, будто ждал, что вот-вот выбежит кто-то из персонала, меняя показания девушки. Но никто так и не приходил. В каком-то окне он заметил движение, отчего парнишка невольно стал вглядываться в чужие номера, надеясь найти там того самого… Того, кого так необходимо получить сейчас… Но то были лишь заселившиеся постояльцы, семьи, пары… В окнах зажигались лампы, в номерах развивалась жизнь, в то время как в Антоне она понемногу угасала…       Если надежда умирает последней, то Антон слишком слаб, чтобы ждать так долго, теплясь крохами веры. Отчаяние может прийти когда угодно, оно не будет дожидаться света или разумных мыслей, оно сожрёт и поглотит страдальца быстрее, чем тот сможет понять, что начал тонуть.       Плетясь по тонким Смоленским улочкам, парнишка совершенно не замечает того, что невыносимо радовало ранее: Днепр не столь завораживает, цветы уже слишком обычные, здания серые и тусклые, пусть и солнце пыталось придать им капельку красок. Сам огненный шар тоже стал темнее, будто внезапная сердечная гроза встала перед глазами, меняя цветовую гамму всех окружающих предметов. И что же в итоге приносило этот звонкий смех раньше, при абсолютно такой же прогулке?       Неужели голубоглазый заботливый парень?       Или же это такая манипуляция, при которой человек заставляет тебя думать о нём посредством привлечения к себе напористого внимания, например, устроив небольшой скандал? Да нет, нет, нет, не может Арсений так поступать! Он любит и ребят, и свою работу, а значит, должно было произойти нечто поистине невероятное в его голове, чтобы получить такой результат.       Почему этот чёртов Ангел приносит столько проблем, ни найтись не может, ни объясниться нормально, ничего. Он же ещё наверняка зарядку с собой не брал, если это продлится больше одного дня, всё может уже и не вернуться в прежнее спокойное течение. И это так пугает…       Доставая из кармана телефон, Антон печально уже в сотый раз за сегодня просмотрел историю звонков, где были лишь его исходящие, а после набрал номер Серёжи, дабы подвести итог своей упорной работы.       Протяжные, тянущиеся гудки, которые Шаст уже устал слушать, обычно не слыша ничего в ответ. Они лишь невыносимо долго трещали, будто играя с парнишкой, заканчиваясь раздражающей фразой «Абонент временно…», которую он уже терпеть не мог, сразу сбрасывая. Но этот звонок взяли.       — Серёжа, его там не было, — закончил Антон, разочаровывая и коллегу, и всех тех, кто был рядом с ним, — Я иду обратно.       Вот так выглядит усталость.       Пока все остальные продолжали свои отчаянные попытки найти Арсения, измотанный Шаст в одиночестве сидел в опустевшем трейлере, поглядывая на множество скучающих вещей. Он лежал на диване, где часами ранее находились они вместе, накрывал колени его пледом, на котором ещё сохранился еле уловимый его запах. Тут так много его, при этом его так мало… Его рубашка… Она не так пахнет Арсением, будто ему совсем не принадлежит и никогда не принадлежала… Может, всё дело в том, что Антону просто не хватает его запаха, а может, в этом мире уже ничто не хранит его аромат, кроме самого Ангела… Они часто менялись чем-нибудь, вроде курток или кофт, да и размер то позволял, но только сейчас Шаст задумался, почему ему было столь комфортно в его вещах, роднее, чем в своих… Они так нежно окутывали и согревали, что хотелось лишь навечно присвоить их себе, но так, чтобы запах ни за что не менялся. Что же ему нравилось, одежда или?.. ощущение чего-то близкого? Все оставленные им вещи забыли тепло рук, жаркие прикосновения, они остались пусты, словно лишились наполнения, души. Да и точно ли это вещи Попова? Он уже ни в чём не уверен, всё вокруг выстраивается так, будто любимый коллега ушёл навсегда, будто он медленно, но верно исчезает. А ощущение его присутствия так необходимо парнишке сейчас, отдать всё, что угодно, лишь бы он был в порядке. Здесь лежала пропитанная болью одежда, красовался забытый хозяином рюкзак, где были вещи первой необходимости, зарядки, ключи, паспорт… Так много всего оказалось брошенным, не только опечаленный Антон… Фрукты, которые тот достал, испепеляя огненными глазами опрометчивого продюсера, купленные на завтрак любимые йогурты, даже аккуратно сложенные в углу дивана чёрные чистые носочки. Тут так много принадлежит ему, при этом, так всё далеко и неинтересно…       Опять Антон всё испортил. Пусть он ничего такого и не сделал, Шаст может корить себя за многое: за то, что не понял раньше, за то, что плохо искал, за то, что пока все продолжают бороться, он просто вдупляет в потолок, за то, что он не успел обнять, утешить, объяснить… За то, что он сам не принимает свои чувства, пока другой от этого страдает. И будет нечестно, если он сам выйдет безнаказанным, ведь если ты доставляешь кому-то проблемы, поплатись, особенно если этот кто-то — самый дорогой человек. Пока другой не объяснится с ним, пока не поможет, единственное, на что тот будет способен — винить себя. Винить себя за то, чего не делал, надеясь, что так хотя бы кому-то станет легче. Пусть и не ему, но хоть кому-то.       Аккуратно отодвигая так одурманивающе пахнущий плед, под которым бы хотелось оставаться ещё долгое время, пересилив себя, стараясь найти спасенье, Шаст поднялся с дивана и подошёл к кухонной полке. Сразу в памяти начали всплывать моменты того, как неосторожный парнишка так глупо поскользнулся и упал, пробуждая успокоившиеся в последнее время шрамы, не в силах держать равновесия. Но эта боль не сравнима по ощущениям с тем, что он испытывал сейчас, так что срочно, в понимании Антона, нужно уравновесить эти страдания… причинив себе похожие вновь.       Пусть они и должны быть намного сильнее, кому-кому, а ему не привыкать. Пока никого нет, он должен сделать то, что позволит ему самому чувствовать себя немного лучше, легче, освободившись от части ноши, будто перед собой же уплачивая часть тяжёлого долга. Когда алые капли крови стекают по тонким рукам, у Шастуна возникает такое ощущение, что, вместе с силами, уходит и печаль. Так плавно убегающие от него, кружащиеся в последнем танце, части жгучего железа приносят адскую боль, которую пустая душа почти не чувствует. И внешние следы, оставшиеся на теле навечно, будут напоминать о пережитых ошибках, позволяя не совершать их вновь, в то время как холодное оружие будет заряжено лишь мыслью причинить боль, но никак не убить. Хочется перестрадать, а не лишить себя жизни, надеясь, что это покажет свет в будущем, как бы глупо это ни звучало. Раны затянутся, переживания пройдут, а опыт останется, крича несчастному о том, что подобное недопустимо, слишком опасно, не должно быть так… крича о том, что он попадёт в ад, если продолжит губить прекрасное тело и выдающийся талант. Но Шасту так легче. Будто половина проблем решается этим способом, будто получается хотя бы часть переживаний «убить» вместе с собой.       Пока никого нет, он отодвигает ящик стола и достаёт от туда предмет, что поможет ему очиститься и вновь стать счастливым для всех.       Он помогал ему не раз.

***

      — Мы так и не нашли, — печально высказался Дима, подходя к одинокому трейлеру, — Мы обошли половину города.       — Чёрт, — рядом с ним плёлся такой же смертельно уставший Серёжа.       Они и правда потратили почти весь день на поиски, места себе не находили с тех пор как эгоистичный друг ушёл. Они обошли множество заведений и отелей, говорили со многими прохожими, подняли на уши многих знакомых, и даже нашли таксиста, который, по его словам, подвозил похожего клиента. Пусть и результатов это никаких и не дало. Особенно роковым ударом стал тот момент, когда импровизаторы потеряли последнюю надежду, узнав, что в единственном месте, куда вели хоть какие-то зацепки, его всё равно нет.       Серёжа чуть ли не больше всех переживал за состояние друга, ведь только он имел хотя бы малейшее представление о том, на что Ангел способен. Вернувшись практически к 9 часам вечера, измотанные парни предпочитали побольше молчать, зная, что любая фраза может быть опасна. Да и что можно сказать в подобной ситуации, «го смотреть футбол»? Да и озвучивать то, что все в глубинах души отчётливо понимают, тоже не лучшая идея. Все прекрасно осознают, что нервы дошли до своего предела не только у них. Запрыгнув в машину, Дима скоро упал на своё место, забыв даже поставить телефон на зарядку. Он просто накрыл свои потемневшие глаза пледом, проигнорировав лежащего чуть дальше Антона и оставаясь наедине со своими мыслями. Он решил, что не совсем желает его сейчас видеть, благо большой трейлер того позволял, ведь знал, что никаких слов подобрать сейчас не сможет. Серёжа же решил хотя бы проведать Шаста, надеясь в порыве злости отругать того за то, что слишком уж скоро слился с поисков, хотя и предъявлять ему по поводу бездействия никак не хотелось.       Матвиенко старался понять состояние коллеги: отчего же Антон, поначалу, стоит столбом без попыток что-либо предпринять, потом истерично носится по улицам и магазинам, стараясь обнаружить беглеца, а после забивает на всё, оставаясь в душащем одиночестве. В то время, как остальные из кожи вон лезут, проверяя любые источники информации, они же, пусть это и оказалось бессмысленно, смогли найти какую-то «Смолку», где мог бы находиться Арс. Они же смогли хотя бы для себя создать мимолётную иллюзорную надежду. Бледный, словно покойник, парнишка, отдыхал на диване, хотя, нет, видимо, уже давно спал, восстанавливая своё спёртое дыхание. Он закутался во всё, что ещё пахло Арсением, будто собирая по частям остатки его души, извиняясь за все свои выходки, что со стороны выглядело чертовски больно. Рубашки сжались и помялись, Антон, пусть уже и спал, но никак не отпускал захваченные элементы одежды, словно каждый пытался отнять их, отобрать и сжечь, приговаривая при этом «Арс всё равно не вернётся». Они согревают, они ещё здесь, будто так Шаст внушал себе, что Ангел ещё с ним. Вот они, снова вместе лежат в одной кровати, вот его сердце приостанавливается, а дыхание прекращается, чтобы ненароком не спугнуть милого графа, а вот и шаловливые ручонки стараются присвоить себе то, что никогда ранее не принадлежало. Он же явно скучает. Чёрт, тут уж Косичке всё понятно, Антон, несомненно, тоже очень переживал, но, в отличие от других, ещё и корил себя…       Подойдя чуть ближе, Серёжа заметил застывшие слёзы на грустном лице парнишки, а так же огромные синяки под глазами. Он сейчас так похож на маленького ребёнка, у которого сбежал любимый щенок, что даже вся злость уходит, пусть и легче не становится. Неважно, что тут произошло, парнишке нужно было побыть одному. Быть может, он многое осознал.       — Ещё один идиот, — вздохнул Косичка, понимая, что засыпать просто под чужой одеждой не совсем хорошо, пусть и забирать её он явно не собирался, — Эх, где твой плед?       Найдя скомканное шерстяное покрывало, под которым ночевал Антон вчера, Серёжа печально посмотрел на него, понимая, что теперь второе такое не нужно, расправил и аккуратно накрыл настрадавшегося парнишку, стараясь не разбудить так крепко спавшее тело, от которого не чувствовалось даже малейшего дыхания. Настолько он вымотался, что даже сон становится беспокойным, при этом не имея каких-либо сил. Пусть отдыхает. А Матвиенко не может спать, ему нужно продолжать поиски. Не то чтобы Арсений пропадёт без коллег, но, даже если забить на тур и выступления, он им всё равно нужен. Он их обожаемый друг и товарищ, а бросать таких, как все знают, в беде нельзя. Ангел, может, и уверен, что его сейчас спасёт одиночество, это в корне не так — людей берегут друзья. К тому же, нужно бы поскорее решить проблему с недовольным Стасом, которому пришлось возиться с большим количеством бумаг, отменяя ближайшие концерты, а так же со слишком чувствительной Оксаной, которая, узнав о бегстве одного из участников, чуть не упала в обморок, при этом до сих пор пытаясь отыскать его.       — Как так можно, не стыдно тебе, Арсений? Не только любимого человека, но и бедную девочку заставил плакать, — укоризненно отругал друга Серёжа, укрывая пледом лежавшего рядом Антона.       Он посмотрел в эти полные боли глаза, после чего нежно взял в руки ладонь спящего друга, мысленно обещая себе, что найдёт Арса любой ценой, ради их общего счастья. Когда тот уже вставал с украденного места (раньше оно же принадлежало глупому парню, которому, надеюсь, нравилось просыпаться и вникать в очаровательный сонный взгляд любимого коллеги), Серёжа заметил алые капли крови на простынке в близи предплечья Антона. Такие крохотные, но такие яркие, похожие на новую краску, спадающую с кисточки в кристально чистую воду. А вот сейчас Серёжа может и разозлиться. Ужас моментально захватил сознание Косички, практически не оставляя места для агрессии и непонимания. Нет уж, тут Серёже всё предельно понятно. Захотев удостовериться в своей пугающей теории, он, немного подумав, всё же принял решение осмотреть конечности парнишки. Немного поправляя и стягивая с рук плед, он замечает множество различных по длине и ширине полос, рассыпавшихся по одинокому телу. Такие ужасающие и страшные, но явно не первые, ведь под слоем кровавого месива можно было и заметить старые шрамы.       И как кричать, не разбудив при этом друзей?       Тихо выругавшись, Матвиенко схватил телефон и выбежал на улицу, стараясь хоть как-то усмирить свой гнев. Заметив какое-то резкое движение, Дима вернулся в реальность, сбросил с себя угнетающее покрывало, чуть было не обрадовавшись, что у Косички появилась новая информация о местонахождении Арсения. Выскочив за ним из машины, Позов подбежал к импровизатору, спотыкаясь о свои же ноги. Тот же, в свою очередь, в истерике набирал чей-то номер, раздражённо шагая из стороны в сторону по каменной плитке стоянки, что освещало вечернее уходящее солнце.       — Серёж? Что случилось? — с надеждой в голосе спросил Позов, кладя руку на плечо товарища, — Кому звонишь?       — Арсению, — агрессивно выпалил чуть ли не плачущий Матвиенко, сжимая в одной руке телефон, откуда вновь доносились бесячие гудки, а в другой такую же дрожащую руку Димы, — И только пусть, блять, попробует не ответить.

***

      Проснувшись от очередного телефонного звонка, Арсений хотел было подойти и, наконец, выключить телефон, целиком и полностью оставшись без какой-либо связи. Его уже так достали постоянные звуки, что хотелось просто тишины и спокойствия. Но что-то в глубине души не хотело подобной ситуации, будто кричало, что такими темпами ничего хорошего не выйдет. Он нехотя покинул своё импровизированное место для сна, еле разгибая занывшие колени, подправил практически высохшее полотенце, по дороге закидывая его в ванную, подошёл к деревянному почти пустому столу, всматриваясь в источник такого надоевшего звука. В голове промелькнула мысль о том, чтобы попросить коллег дать ему время, забыв про эгоиста на пару дней или недель, но поднимать трубку и разговаривать с кем-то, кто явно будет ругаться и поднимать лишний шум уж совсем не хотелось. Читая на экране устройства привычное «Косичка», Арс то ли обрадовался, то ли разочаровался, думая, что Шастуну сейчас уж точно фиолетово, и так уж неприятно получилось, что актёр утратил способность показывать какие-то эмоции.       Как жаль, что из наполненной смехом ванной долгих звонков не слышно.       И кто знает, была ли вся его жизнь до глухим обманом, как бы намекая, что такой Арсений — настоящий, или же выплеснутые эмоции в самом деле просто ушли навсегда? Да и отстанут ли они? Неважно, его конёк — импровизация, уж как-нибудь да выкрутится.       Будто сами остатки сердца обжигающе кричали, что именно этот звонок стоит взять.       — Да? — холодный и безэмоциональный тон, будто впитавший всю ледяную воду из душа.       — Вот так-то ты его любишь, да? — донёсся безжалостный крик с другого конца трубки.       Неожиданно. Ни где ты, ни вау, ты наконец-то взял трубку, ни как ты себя чувствуешь, ни радости, что всё в порядке, ни единого вопроса про состояние товарища. Пусть и поднятая тема немного заинтриговала.       — Не понимаю вопроса, — так же пофигистично отозвался граф, провоцируя друга на объяснение его же слов.       — Сбегаешь и прячешься, пока Антон тут, блять, руки себе режет?! Ты знал, что ты кретин, Арс? — возмутился Серёжа, явно горя желанием снести всё на своём пути, слава Богу, что его может удержать Дима, который лишь болезненнее сжимал его руку, — Где ты, сукин сын?       — … Смолка, — дрожащим голосом ответил парень, совершенно не понимая, что это значит, после чего моментально бросил трубку и выключил достающий телефон.       А ведь хотел скрываться, чёрт возьми, вот как всегда, ничего не вышло. В каком смысле… Шаст… Не понимая буквально ни слова, будто случайно забыв весь алфавит, Арсений вернулся на своё полюбившееся место, вновь накрывая уставшие глаза тёплым пледом, что тот стащил с кровати по дороге обратно в коридор. Его веки и так слипались, а зарёванное лицо молило об отдыхе, да и эмоциональное выгорание давало похожие сигналы. Хватит, хотя бы на сегодня, хватит плакать.       — Почему ты… — у Ангела нет желания думать, он и так утратил эмоции, плюс, к тому же, практически ничего не ест второй день подряд, откуда же в крепком и взрослом мужском организме должны были взяться силы; намного проще просто вновь уснуть, учитывая дикую душевную усталость и телесное беспокойство, следующее из измотанности и беспомощности, пусть и только что полученная новость смертельно пугала, — Прости, что я полюбил тебя…       Последние слова перед ночным путешествием по царству Морфея. Видимо, тоже защитная реакция организма, что предпочитает отрубиться и пополнять хотя бы чувства, чем лишь сильнее их сжигать.

***

      — Эта сволочь даже малейшего беспокойства не проявила, сразу мы, видите ли, сбрасываем! А ничего, что из-за него мы весь день на нервах?! — грозно заорал Матвиенко, преодолевая дикое желание разбить ни в чём не повинный телефон об горячую плитку прямо сейчас, — Дима, выезжаем!       — Стой, стой, что ты сказал про Шаста? О нет… — расстроенно попытался успокоить его Позов, обеспокоенным взглядом косясь на стоящий неподалёку трейлер.       — Я о том же. Едем за ним, блин, хотя вот теперь мне даже видеть этого болвана не хочется! — ещё больше рассердился Матвиенко, перемешивая в себе чувства злости, страха и беспокойства.       — Зато я знаю, кому точно хочется, — так же печально ответил Димка, показывая куда-то в сторону машины.       Немного подумав над словами товарища, Серёжа вздохнул и направился к трейлеру, собираясь с силами, дабы делать вид, что ребята ничего не заметили, естественно, донося эти мысли и до второго участника разговора. Согласно кивнув, они зашли в машину, будто только что вернулись с поисков, с порога рассчитывая разбудить парнишку.       — Антон, вставай, едем забирать нашего придурка, — уже более мягко декламировал Косичка, собирая сумку со всеми необходимыми вещами.