Ангельские крылья

      Наша жизнь всегда разделена на день и ночь, и в то время, пока одни прожигают все сутки на веселье и радость, забирая у судьбы всё, что есть, вроде вечеринок или самообразования, другие видят сны, что является неотъемлемой частью нашего существования. В сновидениях главное внимание уделяется мелким деталям и подробностям, что являются отражением человеческой души, показывая то, чего хозяин хочет. Кто-то верит, что таким образом можно осознать свои страхи, увидеть прошлое или будущее, предсказать историю. Мы просто покидаем бренный мир на время, пробуя демоверсию смерти, погружаясь в место, полное загадок и тайн, которые никому не подвластны. Мозгу тоже нужно время на отдых, отчего он, прекращая физическую активность, уделяет и себе внимания, создавая такие обстоятельства, которых ему не хватает: будь то нечто страшное, пугающее, радостное или вовсе не нормальное. Пусть и большую часть ночи он лишь анализирует и раскладывает по местам полученную за прожитый день информацию. Не зря взрослым людям всё реже во снах являются какие-то образы, что объясняется и их дневной чрезмерной усталостью, и закрытием собственной фантазии на замок, и банально тем, что дети — более впечатлительные личности, которых проще поразить и удивить чем-то в корне новым. Кому-то снятся свидания с любимыми актёрами, кому-то радужные лошадки под голубым морским небом, кому-то осуществление мечт, кому-то смерть или несметные богатства, а кому-то жёсткие ужасы с неожиданными поворотами. А кто-то вообще остаётся обделённым в этой несправедливой жизни, не получая ночью ничего, кроме только большей усталости. Все образы, что в течение жизни возникали во снах — лишь искажённое отражение реальности, в которой, порой, человек теряется, не в силах отличить вымысел от правды. Все лица и животные, все явления и случаи — всё лишь последствие сильного потрясения в жизни, воплощение любимой книги или фильма. Да и любые детали имеют практически точно такие же свойства, как и в реальности, ещё больше путая человека, отчего многие стараются распознать какой-то тайный смысл, скрытое послание в своих необычных сновидениях.       Но каким бы чудесным не был сон, рано или поздно из мира фантазий вытаскивает внезапная потребность проснуться, или же будильник, или, самое страшное, голос других людей, отчего злость, полученная благодаря остановке сюжета на самом интересном месте, сохраняется в течение всего дня, если не дольше. Многие пытаются вернуться в ту самую историю, узнав долгожданный конец, но, к сожалению, практически ни у кого этого не выходит, так что многие рассказы лишаются возможности быть завершёнными. Кто-то тратит на это недели, стараясь возобновить понравившийся «фильм», пусть и прекрасно понимает, что билеты в кино одноразовы.       А есть что-то такое, от чего встаёшь моментально, совершенно забывая, что было в там твоём этом ненужном сне. Иногда это чрезмерное ожидание какого-либо события, например, полёта заграницу, когда ты хоть в три часа ночи встанешь безо всяких будильников. Для кого-то это может быть голос любимого человека или же слова, несущие в себе что-то радостное. Для Антона же сейчас такие слова «нашли его» или нечто похожее.       — Антон, вставай, едем забирать нашего придурка, — фраза, как гром среди ясного сна, пробирается через границы сознания, разбивая всю идиллию.       И Шастун встанет, быстро встанет, когда поймёт, что, наконец, может найти сбежавшего Ангела, который даже во сне покоя не давал.       За сомнительным занятием и продолжительным мышлением Антон и не заметил, как примерно час назад погрузился в мир, в котором Арсений рядом с ним, где они вместе радостно болтают, веселятся, играют в игры, смотрят сериалы, пусть избирательному графу это и не особо нравилось, а так же разъезжают по концертам, счастливо отвечая на вопросы брызгающих слюной шипперов.       — Ага, мы вместе, — выпалил со сцены Шастун, держа за руку своего парня, как бы подтверждая, что самое дорогое в мире удовольствие сейчас принадлежит ему одному.       Так крепко держит, переплетаясь с ним аккуратными пальчиками, чувствуя каждое сокращение его мышц. Под визги сотен девочек, довольные больше-не-коллеги уходят в закат, мило перешёптываясь и так очаровательно краснея от слов друг друга. И им всё нравится, конечно, что может быть не так, когда рядом с тобой недавно появившаяся мечта жизни, когда ты понимаешь, что вот оно — то, чего тебе так не хватало. И пусть все несогласные катятся к чертям.       Как жаль, что в момент, когда всё хорошо, остаётся лишь возвращаться в нормальный мир, где нет такой простоты и красоты, которая присуща лишь мечтательному сну. Как жаль, что это Шаст не запомнит.       Ведь сейчас голова забита более печальными ситуациями, связанными с глупым парнем, из-за которых ему необходимо так быстро подрываться с места, даже забывая про лежащий на деревянной полке телефон. Кому он сейчас нужен, Серёжа же сказал, что Арсения нашли, а значит, стоит спешить! И неважно, что осознание времени тоже пострадало, отчего бедный парнишка вообще не понимает солнечным летом с долгими днями (плюс небольшой сон), что же сейчас: утро, день, ночь? Будь то девять вечера или три часа ночи, ему вообще не важно. Сейчас же может всё наладиться, вот он прибежит к своему принцу на белом коне, они обнимутся, прояснят все отношения, смогут хотя бы, мать его, нормально поговорить, как в старые добрые времена, всё будет красиво и радужно, оба друг друга моментально простят и всё такое. Но что-то ему подсказывает, что «просто» поговорить не выйдет, как бы Шаст ни старался.       — Нашли? — спросонья отозвался уже, что странно, почти на сто процентов бодрый Шастун, — Как? Где?       — Дозвонился я. Едем в гостиницу, — забирая немного еды и прочих мелких вещей, кратко ответил Серёжа, вызывая такси до «Смолки».       Пусть Шаст и не сразу понял, что происходит, такой молчаливый и, сразу видно, злой Матвиенко внушал какое-то странное доверие, вынуждая парнишку ускорить сборы. Через пару минут на остановку подъехало и такси, в которое парни вместе завалились под настойчивые уговоры Косички, обращённые к водителю, ехать быстрее, пусть дорога и занимала полчаса минимум. Ехали они, по большей части молча, так как взрывной характер Серёжи очень трудно предугадать, лучше уж не ворошить этот опасный улей. Хотя Антону чрезвычайно интересно было бы получить ответ на некоторые свои вопросы, вроде: с чего это Арсений взял трубку, хотя упорно игнорировал все звонки от парнишки; где он нашёлся, в какой части этого, сука, доставучего города; как он себя чувствует и цел ли вообще; что такого он сказал, что у Серёжи аж вены на лице опухли, подчёркивая красные пугающие глаза? Ну и ладно, логично, что с таким агрессивным коллегой разговаривать не особо хотелось, учитывая то, что ему ещё нужно успеть подобрать слова, чтобы всё тихо-мирно решить с Арсением, так что лучше потратить драгоценное время на продумывание этого.       Хотя и правда, что же можно сказать, что может помочь в данной ситуации? Особенно тогда, когда Антон ещё сам не разобрался в своих чувствах, так как же можно понять человека, не испытав при этом его участи? Да и импровизация тут не совсем поможет, уж слишком щепетильное дельце, Арсений — Ангел, его, как оказалось, слишком легко ранить… Арсений — актёр, он может сделать вид, будто всё совершенно иначе, заставляя Шастуна путаться и в его, и в своих чувствах намного сильнее. Он же может так убедительно выдать гибельную ложь за правду, делая лишь хуже им обоим. К тому же, поведётся ли Антон ещё хоть раз на внешнюю и внутреннюю фальшь своего друга, это уже другой вопрос.       У него даже не возникает мысли о том, что очередная надежда может с треском разбиться, оставляя парней в полной пустоте, лишая каких-либо угасающих зацепок. Шастун привык думать о хорошем, особенно когда в последнее время получалось лишь о плохом.       Он, кажется, уже лучше себя чувствует, пусть на такой жаре в кофте с длинным рукавом раны начинают шипеть сильнее, чувствуя капли стекающего пота, хотя, Шасту сейчас так всё равно на себя и своё состояние. Главное, чтобы остальные были в порядке. Не задавать вопросов, нужно думать о другом.       — Стойте, это же то место, куда я ходил? — возмущённо высказался Антон, замечая краем глаза не понравившуюся ему гостиницу, где несколько часов назад он утратил последнюю веру, всё ещё прокручивая в голове роковые слова той работницы, — Он чё, блять, всё же там?!       — Ага, по крайней мере, он сам так сказал, — серьёзно ответил Серёжа, чуть ли не лопая от злости при мысли, что этот подонок мог вновь им соврать.       Выходя из такси, они оплатили свою напряжённую поездку и распахнули широкие двери, ведущие в регистрационное лобби. У Антона теперь лишь больший разгорающийся интерес, с чего это днём ему сообщили столь раздражающую информацию, благодаря которой количество проблем лишь возросло. Вот бы Шасту сейчас встретиться с той «милой» девушкой — втащил и не постыдился бы. Он же понятным языком, вроде, объяснял, что это дело жизни и смерти. Ух, как бесят такие. И ведь не посмотрел бы, что женщина.       Пусть и осторожная работница отеля, что всячески защищает своих дорогих клиентов, попросту испугалась потного, уставшего, злого и грязного от долгой пробежки мужчину, что слишком некультурно завалился в здание, приставая ко всем подряд с единой целью: найти столь похожего на него самого по внешнему неопрятному виду и неуравновешенному поведению парня. Естественным действием было ему отказать, особенно когда не знаешь всей картины в целом, простая предосторожность. Если быть честным, со стороны выглядит жутко.       Пусть на этот раз говорит Серёжа.       — Здравствуйте, к вам сегодня заселялся этот мужчина? — максимально вежливым голосом, на которое только способно его состояние сейчас, поинтересовался Матвиенко, протягивая хостес телефон с фотографией сбежавшего коллеги.       — Допустим, но я не могу разглашать информацию о клиентах, — учтиво высказалась та.       Она сказала да.       Она только что сказала да. Пусть и не точно, а лишь «допустим», но это значит да. Она сказала, что он тут. Сказала своим раздражающим нежным голосом, явно подстроенным под работу, что он тут. И он всё это время был тут. И когда парнишка прибегал в полном отчаянии, он был тут. И когда Шаст смотрел в одинокие окна гостиницы, надеясь увидеть Арса, он был тут. И когда он выгорал от злости и беспомощности, окончательно сдаваясь, принимая поражение в войне, он был тут. Он тут, в этом здании, уже несколько часов, ОН ТУТ.       — А В ЧЁМ БЫЛА ПРО… — собирался бы уже накричать на несчастную девушку, предъявляя ей за все косяки, Антон, которого вовремя заткнул смышлёный Дмитрий, прекрасно понимая, отчего вспыльчивому Шасту отказали в просьбе.       И правда, стоило им самим проверять, они же знали, что состояние Шастуна сейчас слишком неконтролируемое. Отчего же они доверили такое важное задание именно ему, неужели просто потому что он был ближе всех? Какая странная, конечно, причина, но ладно уж, что было, то прошло, сердиться нет смысла, да и не на кого, никто в этом глупом случае не виновен. Абсолютно никто.       — Я всё понимаю, но, знаете ли, тут такая ситуация, мы актёры шоу «Импровизация», а этот человек — наш коллега. Он немного перепутал дату концертов, решив, что может остановиться ненадолго в этом городе, а на звонки не отвечает, так что мы бы хотели ему напомнить кое-что. Ну, конечно, без него нам никак, так что он попросил приехать за ним, не сообщите ли номер? — успешно сымпровизировал Косичка, вынуждая девушку довериться (удивительно правдоподобная история, хоть и имеются несостыковки) и сказать где, блять, найти этого идиота.       — А, и правда же, я, вроде, узнала вас. Тогда конечно, простите, тонкости работы, сейчас посмотрю, — смягчилась та, наигранно улыбаясь и отворачиваясь в поисках какой-то папки с записанными постояльцами и их комнатами, — Не подскажите имя?        — Арсений Попов, — как у Серёжи так получается совмещать агрессию и сдержанную вежливость?       — Ага, есть такой, тридцать семь, второй этаж, — не успела закончить девушка, как парни сломя голову ринулись к лестнице, перебирая в мыслях все возможные эмоции, оставляя хостес в недоумевающем шоке, заставляя задуматься, а правильно ли та поступила?       За все ошибки приходится платить.       Шастун бежал по лестнице, проваливаясь в свой мир, не замечая ничего вокруг, кроме прямо проложенного пути. Как только слова девушки коснулись его чувствительных ушей, он сорвался с места, ни на кого не оглядываясь, и лишь продолжал бежать: быстрее, быстрее, ещё шаг, ещё ступень, пара секунд и… Вокруг, по сторонам всё было размыто, а крики друзей и вовсе застывали где-то на половине пути, его длинные ноги давали явное преимущество, отчего тот первый поднялся наверх и начал лихорадочно высматривать номера на табличках.       — Серёж, — заметив заинтересованность и беспокойство друга, начал Дима, останавливая бегущего рядом коллегу, — Может, предоставим всё ему? Сам подумай, им нужно поговорить, а мы-то что сделаем?       — Я ему врежу, — скрипя зубами, прорычал тот, всё же останавливаясь, как бы отвечая на призыв друга, немного смягчая свой гнев, — Ладно, ты прав, идём во двор.       Вздыхая, парни развернулись, провожая взглядом застывшего у одной из дверей коллегу, как бы произнося нечто вроде «ждём тебя внизу, удачи» или просто «верни его нам». Ни у кого больше же не получится.       А Антон даже не заметил пропажи двух импровизаторов, всё, что видели его глаза, это быстро меняющиеся цифры на железных табличках, прикреплённых к стойким деревянным дверям. «29, 33, 35». Вот и она. «37». Такое странное число словно сверлило парнишку взглядом в ответ, вынуждая того задуматься о правильности своих действий. И что же ему делать, что сказать? А если он там в душе, смывает накопившуюся за день грусть или спит, прогоняя доставшую усталость? А вдруг работница на первом этаже вновь ошиблась, словно дразня парнишку, и сейчас он ворвётся к совершенно не знакомым людям? А вдруг он вообще уже с какой-нибудь девушкой развлекается, а тут Антон завалится… Хотя от этой мысли становилось так плохо, что хотелось то ли злиться, то ли кричать, то ли рыдать, а представляя, что найдёт там только бездыханное тело — и того хуже. К тому же, учтивый граф никогда бы… А вдруг, этот его «граф» тоже лишь образ, Антон же уже прекрасно понял, что практически ничего про друга не знает… Благо дверь открыта, этот придурок не научился запираться при входе, вот дурашка, ничему жизнь не учит, не похоже на него, а если б ограбили? Или он так хочет намекнуть, что мертвецам драгоценности ни к чему? Или это что-то вроде сигнала о том, что ему больше нечего терять, раз он уже, в его голове, потерял Антона?       Чёрт, почему такие мысли начали прокрадываться в мозг именно сейчас, когда вспотевшая ладонь уже лежит на металлической ручке, неуверенно её сжимая, почему именно сейчас он не может найти в себе последние силы, чтобы открыть эту несчастную дверь? Какой же идиот, не этого ли ты так долго ждал? Не об этом ли ты молил пару часов назад, желая лишь очутиться перед той самой дверью, за которой скрывается любимый Ангел?       Хорошо, где же его воля. Он смог повернуть эту дурацкую ручку, немного толкая податливую дверцу вперёд. Ещё немного. Совсем немного, осталось лишь зайти. Получилось.       На морозном полу, укрываясь одним хреновым пледом, сидел такой же холодный и явно уставший Арс. Парень беспокойно спал, видимо, вымотавшись настолько, что даже шумная скрипучая дверь не в силах потревожить его чудные сновидения, а скорее, их тёмное отсутствие. К тому же, сам факт того, что такое хрупкое тельце спит, обняв колени, на мокром полу в коридоре гласит лишь об измотанности этого самого тельца. От вида такого беспомощного Ангела, всё, чего хочется Тоше — его спасение, просто хотя бы согреть дрожащего малыша, чтобы тот больше никогда в жизни не чувствовал таких низких температур, чёртового опустошения, мирской боли. Всегда быть с ним, всегда держать за руку, поддерживать, говорить, никогда больше не отпускать. Просто, как тогда, в ванной, распахнуть мешающую дверь и сильно обнять. Крепко, крепко обнять. Опыт прошлого всё равно полезен, отчего Шаст, прежде чем осуществить желаемое, первым делом заперся, дабы никто не мог потревожить ребят. Хотя, кто бы зашёл в эту бесполезную квартиру для двух человек.       Он мог бы часами его обнимать, согревать, любить, эти мысли и желания уже не пугали, с ними оставалось только свыкнуться, принимая себя и свои хотелки. Такое хрупкое, чуть ли не хрустальное тело не заслуживает боли, а от мысли, что бедный ребёнок в его руках ещё и не ел ничего, заботливой мамочке становится так невыносимо больно, что нервы произвольно напрягаются, заставляя парнишку невольно усиливать ноющую хватку, будто стараясь удержать самое важное в его жизни.       Такой пылкий хрусталь, который разбить — смертельный грех, который Антон уже, к сожалению, совершил. Пусть таких ошибок и не исправить, сейчас он может лишь обнимать бледное тело, замечая покрасневшие глаза, что выражали адскую боль и непереносимые страдания. Хотя бы сейчас можно начать менять ситуацию, осознав все свои проступки и пытаясь хотя бы чем-нибудь их загладить. Объятья, говорящие, что трудно было им обоим, но сейчас они могут поддержать друг друга, помочь. Сейчас они смогут быть счастливы, просто наслаждаться несправедливой ранее жизнью, забывая прошлые обиды.       Хотя жизнь по-прежнему любит игры.       Даже если Шастун сам и срывает понравившийся план о долгом сне в жарких объятьях, до хруста в суставах сжимая больше не одинокого Арсения, меняя ситуацию на внезапное пробуждение Ангела, что, как любой человек в подобной ситуации, логично, должен был бы удивиться тому факту, что засыпал он один, а проснулся, окутанный тонкими руками любимого человека. Но эмоциональное выгорание просто не позволит тому удивляться, слишком много чувств это требует. А он их уже все потратил.       — Антон? Зачем ты пришёл? — еле слышно спросил Арс, поднимая пустые глаза на такого счастливого парнишку.       Пусть Ангел и не прыгает на него со счастливыми криками, это и так было ясно, пусть он и не кричит, пусть он не злится и не возмущается, пусть он не делает ничего из того, чего ожидал парнишка, он жив, а это чертовски радует. Для Шастуна этот вопрос был главным, со всем остальным он разберётся потом, сейчас можно лишь использовать свою искреннюю улыбку, показывая всё своё оставшееся наслаждение. Его Ангел цел. Пусть он и мёртв внутри.       — Ещё спрашиваешь. Мы все за тебя очень беспокоились, не делай так больше, — по-прежнему не опуская рук, ответил Шаст, молящим голосом упрашивая того больше никогда в жизни не издеваться над чужими чувствами.       Он готов сделать что угодно, лишь бы больше никто не лишил возможности поддерживать и чувствовать своего коллегу, они смогут быть вместе, забивая на все правила и устои, их счастью никому не помешать. Пусть кто только попробует — Шастун вовсе не слабак, если надо, зарядит хорошенько.       — Твои руки, — Арсений медленно провёл по запястью парня, что никак не хотел высвобождать жертву из внезапной ловушки, — Отпусти.       — Нет. Пока не объяснимся, я тебя не пущу, — отозвался парнишка, стараясь не замечать движений кистей рук своей жертвы.       А ведь и правильно, потому что граф, ни с того, ни с сего, внезапно решил попробовать задрать рукава кофты парнишки, явно проверяя наличие порезов. Пусть Шастун и понятия не имеет, откуда у него в голове возникла подобная идея, об этом же… никто не знает. И как себя чувствовать наглому суициднику, которого так глупо вот-вот спалит любимый человек, неловко как минимум, верно?       — Твои руки. Это больно? — так странно видеть его таким.       Полностью сожжённый изнутри, безэмоциональный снаружи, хотя и всё ещё заботливый где-то в глубинах сознания, так спокойно реагирующий на травмы товарища, пусть и, ясное дело, что будь это когда в другой момент, Ангел бы просто горел от возмущения. Он так обеспокоенно вёл себя, заметив падение Антона в трейлере, будто милая мамочка, стараясь выведать состояние своего дитя, переживая о его нагрузке и прогулках; так отчаянно плакал, просто прочитав, просто думая, представляя ту смерть, которой не было, прекрасно понимая, что случись такое в реальной жизни, он бы не выдержал; а теперь так… спокойно смотрит на полные застывшей крови руки? Хотя и его забота никуда не делась, мыслями он уверен в тех словах, которые нужно сказать, просто так вышло, что духа не хватает, чтобы вложить в них чувства.       — Ничего такого, давай лучше о тебе позаботимся, мы тебе еду захватили, не хочешь немного сладкого? — быстро перевёл тему Антон, стыдясь собственных действий и совершенно не понимая, с чего вдруг Арсу захотелось проверить сохранность его тела?       — Ты самый сладкий, но запретный плод для меня, — уж слишком много сил Арсений тратит на бессмысленный диалог, ему хочется лишь спать и навечно остаться в таких нежных руках, пусть его голова все ещё покоилась на своих же коленях, — Это больно?       Опять он про это. Шастун же сказал, хватит, Арс еле говорит, ему срочно нужно поесть и отдохнуть, такой он чертовски пугает. Причём это не страх человека, это, скорее, ужас от осознания собственной беспомощности и в целом ситуации, которая смогла довести самого эмоционального из всей импровизации до такого гнетущего состояния.       — Больно было думать, что ты можешь умереть, а это так, пустяк, — отмахнулся парнишка, кладя свою голову Арсению на плечо, теперь уже он не просто говорит, а успокаивающе шепчет на ухо парня.       — Тогда режь мне, — что за гром среди ясного неба, откуда в графской великой головушке такие ужасные мысли, пугающие Антона до чёртиков? — Если ты страдал, я хочу почувствовать твою боль, режь мне.       Такая информация чуть не добила бедного парнишку, что и так с этим несчастным Ангелом уже порядком намучился. Его слова вообще не воспринимались серьёзно, ну правда, как можно хоть что-то считать трезвым от человека, который еле выдавливает из себя нечто отдалённо похожее на слова, тем более такие сомнительные, который сейчас будто в обморок упадёт, разваливаясь и разрушаясь прямо на глазах. Шаст лишь немного отстранился от парня, не разжимая рук, передвигая их поудобнее. Какие страдания? Ты и так вдоволь натерпелся.       — Ты совсем последние извилины потерял? Ясно всё с тобой, давай до кровати донесу, — приподнял графа Антон, перемещая глупое дитя на шёлковую, мягкую постель.       — Не надо… На полу я живу… Я там чувствую… Я… — тихо вымаливал пострадавший, слабо сопротивляясь, пытаясь вернуться на любимое место.       Он, пусть и был достаточно мощный в обычной жизни, но в таком-то состоянии, явно не мог противостоять сильному (что по виду и не скажешь) Шастуну. Особенно когда ослабший парень сам обвивает руками напрягшуюся шею.       — Вот так вот, теперь достанем чай и спокойно поговорим, верно? — закончил Антон, нежно положив на взбитые подушки дрожащее тело, пусть тот до последнего не хотел отцепляться.       Когда это они поменялись ролями, Шастуну совсем не идёт образ мамочки, он думал, что такой стиль общения ему никак не подходит, ну не умеет он выражать заботу. На удивление самому себе, пусть и не умеет, но пытается.       — Почему ты не хочешь?.. Режь… — снова запел ту же песню падший Ангел.       — Ничего я делать не буду, ты разве ещё не понял всей ситуации? — намекая на взаимные чувства, спросил Шаст, прекрасно осознавая, что для розовых соплей и телячих нежностей вообще не время, да и будет ли оно когда, у двух парней-то?       Им же всё проще так, по-мужски, хотя, Арсению для начала нужно вернуть способность осмысленно говорить, иначе он совсем свихнётся. Пусть Антону и не понятно, что именно может помочь, спасти его, ведь всегда, в итоге, лучше забить на горы планов и действовать по ситуации.       — Ты наносишь сотни ран себе, но не можешь взять чёртов нож и сделать хотя бы одну мне? — слишком уж укоризненно поинтересовался Арс, даже не пытаясь подняться с кровати, — Я хочу понять твою боль.       — Опять заладил. Да, не могу, я просто не могу вредить тому, кого… — секундная заминка, но она решает всё, нужный момент никогда не настанет, особенно если ждать вечно, любая ситуация станет подходящей, достаточно лишь пожелать, — …люблю.       — Я хочу, чтобы ты жил, — уставше закончил Арсений, закрывая свои вновь еле голубые, уже не настолько тёмные глаза, поддаваясь влиянию облачной постели и проваливаясь в нормальный, привычный всем сон.       — Я хочу того же самого. Спокойной ночи, солнце, — это так неожиданно, называть Арсения не другом, не коллегой или товарищем, не даже, логичнее было бы, любимым или котёнком.       Солнце. То, что даёт жизнь на Земле, то, что в дождливые дни дарит радость, то, что вынуждает продолжать существовать, то, что дарит любым, даже чертовски пессимистичным вещам интересный, счастливый оттенок. То, что дарит правду и улыбки. Всё равно что назвать человека своим счастьем. Нет высшей награды, чем вечно быть радостным, зная, что за все драгоценности мира не приобрести то сокровище, что покорно спит рядом с тобой в большой мягкой кровати. Пусть и понял Антон это только сейчас, смотря на чёрные синяки под глазами и красные от бесконечно долгого плача веки. Выступающие вены понемногу стали скрываться, подтверждая, что Арсений, наконец-то, провалился в спокойный, тёплый, окружённый любовью сон. Осталось лишь верить, что это его спасёт.       Антон же в это время убрал один из принесённых с собой стаканчиков, понимая, что беседа за чаем отменяется, после чего выложил на стол в корзину пару фруктов, каких-то булочек и немного сладостей, дабы Арсений поел хотя бы завтра с утра, раз сегодня накормить его не вышло. Наконец-то парнишка улыбается, глядя на беспечного младенца, что отрубился, только почувствовав край подушки. Вот дурашка, даже не укрылся.       Поднимая с пола тёплый плед, что успешно был забыт при переносе парня, Шаст вернул его в нужное место, туда, где он и был изначально, бережно накрывая любимое тело. Сейчас его беспокоить уже не стоит, главное, что он жив, хотя и сомнительные мысли всё не давали Шастуну покоя, насколько же тот морально устал, что начал думать о подобном? Великий граф Попов задумался, нет, прямым текстом, пусть и в бреду, попросил своего коллегу… нанести ему вред.       Оставив Арсу прихваченную с собой зарядку от телефона, Шаст ещё немного полюбовался видом спящего больше-не-совсем-друга, с горечью понимая, что ему стоит покинуть это место, иначе Дима с Серёжей будут уж слишком сильно волноваться, сначала один, потом второй.       — И в следующий раз запирайся, — бросил на последок Антон, хоть и знал, что его уже никто не слышит.       Почему нельзя было просто остаться. Перебарывая эту мысль, Шастун вышел на улицу, отчитываясь перед парнями, что же там случилось. Пусть все и стараются верить Арсению, его состояние изрядно пугало, ведь этот ребёнок и правда может натворить что-то неправильное. Дожили, актёры-суицидники ещё нарисовались, ну уж нет уж.       — Почему ты не остался? — поинтересовался Дима, выслушав невероятную для него историю про пустого Арсения, который отчаянно прижимается к любимому человеку, не в силах сказать что-либо внятное.       — А я хотел, просто… Ему нужно немного поспать, да и вы бы волновались, я обязательно зайду утром, проверю, как там он, съел ли оставленную еду, — ответил Шаст, заказывая такси обратно, — Да и к тому же, представь, как бы культурно высказался Стас.       — И то верно. Ладно, мы поняли, что он не в порядке, хоть и цел, уже плюс, — вновь напомнил Серёжа, у которого в миг пропало какое-либо желание втащить эгоистичному другу после услышанного.       Парни лишь согласились и через несколько минут сели в такси, уже предчувствуя, как сильно будет ругаться продюсер, если в столь позднее время ребят всё ещё не будет.       А в голове Антона такие смешанные эмоции. Он, может, и чертовски счастлив вновь увидеть друга, но не в таком виде. Конечно, он удивлён, ведь смотреть на в край забывшегося Арсения, что даже говорить еле может — ненормально. Для них ненормально. А если вникать в то, что именно он говорит, и того хуже. «Режь мне» — настолько странные слова, которые ни за что не уложатся в сознании парнишки. Обычные люди, узнав про попытки суицида своих знакомых, реагируют по-разному: кто-то корит себя за неумение помочь, кто-то ищет виноватых, кто-то старается оказать психологическую помощь, в надежде, что это сработает, кто-то и вовсе радуется, смотря какой знакомый, но никогда в жизни Шаст бы не подумал, что кто-то может реагировать… Так… Просить причинить и себе боль, просить вымещать свой гнев на нём, просить забрать их оставшиеся счастливые моменты, чтобы счастлив был он. Это ли любовь? Если это так, то нет, Шастуну такого не надо. Не надо, чтобы дорогой человек упрашивал, молил наносить всё новые повреждения, причём таким пустым и уставшим голосом… Но Арсений же не устал от жизни, верно? Сейчас он выспится, увидит всю проявленную заботу, оставленные фрукты, завтрак, достанет чашки, попьёт кофе, успокоится и счастливый поговорит с Антоном, верно? Главная задача для Шаста на завтра — окончательно вытравить из завравшейся головы какие-либо зачатки суицидальных мыслей, пусть это и был пьяный бред сапожника, а также воспользоваться моментом и долго-долго обнимать любимого парня.       Жаль, что сегодня так не получилось, уж слишком поздно уже, да и все чертовски устали после такого длинного дня, особенно Попов, которому нормальный отдых необходим, как воздух. Да и Стасу стоит сообщить, что Арса они нашли, пусть и некоторые подробности, вроде где и в каком состоянии, лучше упустить. Хотя правильное ли это решение, он же может лишь начать ещё больше злиться? Тогда стоит молчать. А получится ли? И правда, смогут ли ребята ответить «нет» на просьбу, хотя, скорее приказ продюсера, рассказать всё произошедшее. Актёрские эгоистичные выкрутасы принесли ему слишком много проблем, логично, что он зол и поскорее хочет выяснить, где можно найти этого несчастного беглеца. А если дать чёткий и ясный ответ, кто знает, что может случиться с Арсением, уж слишком такой Шеминов пугал, он явно дал понять, что шутить не станет. И что? Вот они выкладывают адрес гостиницы, вот Стас в ярости врывается туда, вот он застаёт мирно отдыхающего парня, всем же предельно ясно, что, не зная его состояния, продюсер может сделать намного хуже, высвобождая свой гнев. А если и рассказать, что делать так лучше не стоит, кто станет слушать импровизаторов, что лишь «выгораживают своего коллегу», да и поверят ли. Ведь в такой кошмар трудно поверить, это же Арсений, их Арсений, тот, кто всегда бежит первый на любую сцену из шляпы или позу, тот, кто всегда спасает других из неудобных ситуаций, тот, кому любой неуместный случай не составит никакого труда превратить в шутку.       Это же ещё их любимый Ангел, верно?       Приехав обратно, ребята, естественно, наткнулись на уже готового задавать вопросы продюсера и тихого, но тоже точно обеспокоенного менеджера, что лишь молча прижимала к груди какую-то папку с документами, опуская голову. Они, словно стражники, стояли перед входом в трейлер, не допуская мысли о простом пропуске импровизаторов дальше. У Стаса слишком много проблем.       — Где вы были? — с порога начал продюсер, кидаясь на не успевших выйти из такси парней.       — Стас, подумай, блин. Арса искали, — отмазался и так печальный Серёжа, который тоже прекрасно понимал, что рассказывать всю правду чревато последствиями.       — Нашли? — с мольбой в голосе подбежала и Оксана, надеясь услышать хоть что-то хорошее.       Прости, Оксан, хоть обманывать такую добродушную девушку как ты — невыносимо тяжко, так будет лучше, поверь. Уж слишком много времени она проводит рядом с Шеминовым, такова её работа, а ляпнуть что-то, не подумав, могут все. Лишняя предосторожность не помешает. Пусть и придётся ещё немного наблюдать за тем, как несчастная заботливая девушка места себе не находит, воображая себе много чего плохого. Но так и правда будет лучше.       — Нет, — тихо ответил Шаст, пряча глаза, прекрасно понимая, что не сможет лгать Оксане, если будет ловить её взгляды, — Нет, не нашли…       Так печально и понуро. Такие режущие, пусть и совсем не громкие, слова заставляют всех пропитаться горечью и болью, что испытывают и импровизаторы, потерявшие коллегу, и менеджер, потерявшая актёра, и Шаст, потерявший жизнь… Только не этот чёртов Стас, ведь всё, что его огорчает — факт того, что добиться разрешения продолжать тур будет очень сложно, а это лишь дополнительный гемор. Ему тоже нужно вернуть Арсения любой ценой.       — Тогда я звоню в полицию, — максимально чёрство разорвал тишину деловой продюсер, провоцируя, пока что скрытую агрессию Димы и Серёжи.       — Нет, нет, дай мне время, я завтра всё улажу, — скоро попытался предотвратить ошибку Антон, при этом не разоблачая их лжи, — Прошу тебя, я всё сделаю.       — С чего такая уверенность? — медленно подходя к напуганному парнишке, надавил Шеминов, уже доставая из карманов телефон, намекая на готовность звонить в любой момент, — Нам пора продолжать тур.       — ТЫ СОБРАЛСЯ БЕЗ НЕГО? — не сдержался Косичка, услышав абсолютный пофигизм продюсера, что уже чуть ли не решил выступать втроём или, того хуже, найти замену Ангелу.        Серёжа как с катушек слетел, набрасываясь на удивлённого продюсера, но, благодаря уверенности в том, что ему просто не посмеют навредить, Стас даже с места не сдвинулся, слегка победно и высокомерно наблюдая за сдерживающим нападавшего Димой, что, тратя последние силы, уговаривал друга не усугублять положения. Так крепко держит, дрожа от желания разжать непослушные руки и тоже высвободить весь гнев, который он не может выпустить, предугадывая последствия. Нам нельзя. Нам просто так нельзя. На то Позов и умный.       — Я не могу это объяснить, но я обещаю. Я это чувствую, — выпалил не сдвинувшийся с места Шастун, что лишь уверенно посмотрел прямо в глаза продюсера.

      Чисто теоретически, он не может ничего предъявить ребятам, в итоге лишь спокойно пропуская тех на свои места. Но в его руках есть страшное оружие, способное рушить судьбы и управлять ими — власть. Добившись власти единожды, уже не захочешь с ней расставаться, запоминая то чувство, когда ты вертишь людьми, как куклами, которые не могут тебе противостоять. И если твоя карьера зависит от них, то и их от тебя, а это значит, что обеим сторонам в равной степени не нужен конфликт.       — Если Шаст солгал, продолжим тур без Арсения, — ещё пара подобных фраз, и трое диких зверей туманной ночью точно разорвут обнаглевшую добычу.