magnolia

Этот лагерь был более просторным, чем все предыдущие тренировочные, «испытательные», как их про себя называл Чонгук. Чудный город Фукуока понравился молодому человеку еще тогда, когда они только-только въехали на его территорию, и хоть виды изначально были невероятно красивыми, умиротворяющими, даже сейчас, войдя в еще незнакомое ему место, он уже чувствовал, что оно отличается. Возможно, это зависело от того, что остаться тут он должен был на долгое время, и подсознательно уже готовил себя к подобному: это место должно было стать ему домом. Его и товарищей встретили радушно, однако торжеств, как и ожидалось, не устраивали: сойдя с повозки, они лишь представились и поздоровались с младшим штаб-офицером, который на данный момент был главным в этом месте, и с некоторыми другими офицерами, не занятыми работой. С остальными они поздоровались короткими кивками, но, даже несмотря на это, один из местных намекнул, что вечером обязательно устроят «ужин» с выпивкой, чтобы поприветствовать новеньких. Не сказать, что Чонгука такая идея привела в восторг, однако знать своих товарищей он считал нужным, а посему лишь улыбнулся и кивнул, сказав, что с нетерпением ожидает вечера. Три года в регулярном войске сделали из него примерного солдата, что рвался в бой, но в то же время соблюдал приказы и указания старших по званию. В отличие от крестьян, которых насильно принудили вступить в армию, Чонгук служил целенаправленно, с детства являлся грамотным человеком и обученным воином, а посему все это время не являлось для него пыткой, наоборот: идеальные условия, чтобы стереть навязчивые привычки из прошлого. Конечно же, иногда проскальзывали мысли, напоминавшие ему и о прошлом, и о семье — это раздражало, однако он лишь отмахивался каждый раз и концентрировался на настоящем. Расстегнув пуговицы на горле, он выдохнул более свободно и прикрыл глаза. И правда: это место больше всех ощущалось как дом, и почему-то именно этот факт так умиротворял Чона. Он никогда не наблюдал в себе потребности в месте, куда мог бы всегда возвращаться, однако нахлынувшие эмоции оказались неожиданно сильными и внезапными, а посему он даже растерялся, продолжая оглядываться и запоминать обстановку. Не сказать, что постройки и вооружения сильно отличалось от места, где он пребывал ранее, поэтому и привыкнуть было куда проще, однако некоторые детали, включая природу за пределами лагеря, были новыми и чуждыми. Появилось желание исследовать город, но внутри солдат понимал, что такая возможность предоставится ему совсем не скоро. Краем глаза он заметил, что к нему кто-то подошел, и резко обернулся, вначале непроизвольно отшатываясь, но после кланяясь незнакомцу с намерением поздороваться. Тем не менее, военный, с интересом оглянув группу новичков, часть из которых стояла за спиной Чонгука, опередил его со словами: — День добрый, солдаты. Я взводный унтер-офицер, Ким Намджун. Солдаты громко поздоровались с мужчиной, вытягиваясь по стойке, и Чон почувствовал предвкушение от того, что говорит с одним из главных в этом лагере. Интересно, если он сможет сблизиться с этим человеком и добросовестно выполнять все поручения, как скоро он получит повышение? «Терпи, Чонгук». — Мне поручили следить за вами первое время и помогать освоиться. Пока все спокойно, заданий у нас нет, торопиться также некуда. Осмотритесь, свыкнитесь с обстановкой: вы тут надолго, пригодится. — Так точно! — ответили солдаты, кланяясь старшему и, получив одобрительный кивок, начали расходиться. Один лишь Чонгук замер на месте, внимательно глядя на Намджуна, и тот, поймав его взгляд, с интересом спросил: — Вы?.. — Чон Чонгук, — выпалил молодой человек. — Хотел сказать, что рад служить Империи и приложу все усилия, чтобы защитить ее от внутренних и внешних врагов. — Хочешь взобраться повыше, новичок? — усмехнулся Намджун, складывая руки на груди. — Похвально. Но не переусердствуй, подхалимство никто не любит. — Я считаю нужным укрепить свои позиции и не потратить зря все свои навыки и способности, — тон Чонгука стал ровным и спокойным; он действительно был уверен в своих словах. — Я не из тех, кто молится о том, лишь бы не попасть в активные войска. — Самурай, значит, не крестьянин, — старший офицер цокнул и прошел дальше, мимо бараков, со словами: — Всяко лучше, чем крестьяне, однако все же надеюсь, что все то дерьмо, что было раньше, из твоей головы выбили. Идиотская старая идеология исчезла, но силы и способности, которые ты так расхваливаешь, остались, верно? — Именно. — Что же, отрадно, — он улыбнулся. — Тогда буду следить за тобой, Чон. Твое пребывание здесь только началось, но ты уже успел себя показать. И хоть вам всем еще нужно будет предстать перед младшим штаб-офицером Ямаути, запомни: можешь обратиться ко мне в случае отдельных вопросов. Только не переусердствуй, иначе вмиг окажешься там, где больше всего боишься оказаться. Понял? Сердце Чонгука на мгновение сжалось, но он лишь выдохнул: нельзя бояться, испытывать сомнения или страх перед мужчиной, который, хоть и старше по званию, но по навыкам вряд ли не уступает офицеру. У последнего почему-то назрели догадки о том, что Намджун сам является бывшим крестьянином, оттого и в голосе его проскальзывали нотки отвращения, когда он говорил о раннем социальном делении. Хмыкнув, уверенный в себе Чон сказал: — Понял, — и поклонился еще раз, отходя в сторону и не смея более беспокоить унтер-офицера по пустякам. Требовалось как можно быстрее изучить присутствующих тут солдат, найти среди них сильнейших, узнать слабые места, чтобы понять, как встать на их место; проявлять силу открыто было бы слишком рискованным, да и не несло особого смысла, ведь, как Чон и сказал, важным для него было укрепить позиции. Данная формулировка включала в себя не только высокое воинское звание, но и доверие среди соратников, что также давало власть: чем не обеспеченная жизнь и широкие возможности для будущего? Хоть и привыкший к тому, что кому-то всегда следует подчиняться, Чонгук не желал провести всю свою жизнь (и, вероятно, закончить ее) в звании лишь старшего солдата, и в излишней скромности не видел необходимости. Молодой человек цену себе и своим способностям знал, а посему останавливаться не собирался. С новым местом раскрывались и новые горизонты, и пусть сейчас солнце поднималось из-за него, наиболее ощутимого и прекрасного, Чонгук знал: остановить себя он не даст никому, даже призракам прошлого, застрявшим в его мыслях.

✿✿✿

Держа в руках веточку магнолии, Юнги медленно крутил ее между пальцев, вдыхая сладких аромат и краем глаза наблюдая за братьями. В последнее время они стали часто-часто собираться вместе с утра, чтобы еще перед выступлениями успеть провести время вместе и порепетировать, в некоторых случаях — придумать сюжеты историй, которые им нужно будет рассказать уже через несколько часов. И хоть каждый раз все трое были достаточно сонными и не желали подниматься, они все же пересиливали себя и мужественно пробуждались, обходя и спящих родственников, и дремлющую охрану. Покидать территорию театра они не собирались, лишь сидели в самых неприметных уголках, например, как сейчас: на небольшой поляне, окруженной деревьями с ароматом слив. Такие места казались наиболее приватными, уединенными, словно это был их собственный мирок. Юнги наблюдал, как Чимин виртуозно машет мечом в танце, почти что ранит себя каждый раз, но в итоге выкручивается так, будто оружие в его руках является самой настоящей пушинкой; за ним где-то на фоне маячил Тэхен, собирая ягоды и не обращая внимание на собравшихся друзей. Тем не менее, как только он завершил свою задачу, то опасливо глянул на Пака, пребывавшего в своих думах. В итоге Юнги, рассмеявшись со страха в чужих глазах, отвлек старшего щелчком пальцев, из-за чего тот растерянно глянул на Мина, после — перевел взгляд на застывшего за его спиной Кима. — Что же ты застыл! — улыбнулся Чимин, отходя в сторону и опуская оружие. — Я бы тебя и не заметил, если бы не Юнги. — Мало ли, вдруг спугну, а ты подумаешь, что враг, и зарежешь, — пробормотал Тэхен, проскальзывая к младшему и жестом подзывая к себе второго друга. — Кто тебя знает, Чимин-и, ты и так дикий в последнее время. — Ты на моем месте был бы таким же взбешенным, — фыркнул Пак, вручая младшему актеру меч и присаживаясь рядом, продолжая ворчать даже тогда, когда ему передали часть ягод. — Я надеюсь, что дорога к нашему театру проклята, и все из императорской армии, кто посмеет приехать сюда, провалятся в болото! Я ненавижу их, ненавижу! — Мы тоже, — Юнги положил руку ему на плечо и мягко погладил. — Все же надеюсь, что все обойдется… Чимин вздохнул, зарываясь пальцами в волосы и печально глядя на братьев. Пусть и прошло уже несколько месяцев, осознание своей судьбы все зудело и зудело шмелем в сердце. Да и как принять факт, что глупый, жадный отец буквально продал собственного сына Императору, заранее расписав всю «волшебную красоту» юноши, расписывая образ его так, словно кобылу на рынке продавал. Самого актера ни о чем не спрашивали, лишь поставили перед фактом; в конце концов, кто он такой, чтобы распоряжаться собственной жизнью? И увильнуть нельзя было: на описания о необычной внешности повелись и теперь желали увидеть, и как же повезло, что не прямо сейчас, а через какое-то время; пока не прозвучит прямой приказ. Для юноши каждый день был пыткой, потому что он жил в ожидании того самого смертоносного приказа, боялся, даже перестал почти улыбаться, а без братьев угас бы и вовсе. Тэхен и Юнги утешали его, говорили, что все обойдется, пытались торговаться с хозяином; не стоит пояснять, что все попытки закончились провалом и даже угрозой и этих двоих продать каким-нибудь военным. В итоге сам Пак наказал им успокоиться и, подобно ему самому, ждать; правда, неясно пока что, чего именно. Реставрация Мейдзи не могла пройти бесследно для них, поскольку изменение государственного строя во всяком случае значило изменение жизненного уклада граждан, а также хода развития во всех сферах жизни людей. Многочисленные реформы породили новые порядки: так, военная реформа привела к реорганизации армии и создании императорской гвардии, что положило основу для дальнейших действий в военной области; наряду с военной реформой проводилась административная, благодаря которой княжества были заменены префектурами, и в каждую из них были назначены военные отряды, которые должны были следить за порядком и подавлять возможные бунты. И если ранее за тем, сколько запрашивали за выступления в театре, следили не так уж строго, а между хозяином Абэ и приходившими к нему смотрящими явно наблюдались панибратстские отношения, то теперь все в корне изменилось. Все началось с того, что теперь зрителями являлись в основном сами военные, иногда — члены их семей, если уж так получалось. Следом, из-за явной недостачи, увеличили процент налогов, чтобы уж Абэ не пришлось все за один раз выплачивать, и в то же время заявили, что цены на выступления пора опускать: неоправданно высокие. На какое-то время в театре случился застой, и даже во время действа в головах юношей была сплошная каша, животный страх за будущее. После, казалось, все стало лучше, и уже все свыклись с новом темпом жизни, но ненадолго: в город прибыло еще больше военных-бывших рекрутов, и во всех заведениях приказали поднять налоги еще на несколько процентов, чтобы обеспечить государственных служащих всем необходимым. В один из дней пришедший к ним штаб-офицер заявил, что, по словам подчиненных, у одного из актеров очень уж интересная внешность, хоть в коллекцию интересных юношей и девушек забирай. Хозяин тогда занервничал, засомневался: сын все-таки, пусть не такой уж любимый и близкий, однако в момент, когда ему звучно огласили цену за это отцовское предательство, все сомнения ушли, и мужчина выдал твердое: «Я согласен». Следом он услышал спокойное: «Ждите в таком случае, часть суммы получите, когда его заберут, остальную часть — когда прибудет во дворец, и Император оценит его внешность». А оценить он должен был: светлые длинные волосы, фарфоровая кожа и глаза разного цвета — самая настоящая сказка. И пусть в этих прекрасных глазках после слезы блестели и горела злость — кто же его спрашивал? А пока его никто не забрал, денег тоже не было, и хозяин их с помощницей — женщиной, которую Абэ встретил несколько лет назад и почему-то с первой встречи называл «избранницей своей», решили сделать выступления чуть ли не ежедневными, чтобы доход был побольше. Никого из них не волновало, что у артистов постепенно заканчивались не только силы, но и фантазия, ведь раньше выступления проводились лишь несколько раз в месяц. Более того, после, чтобы развлечь вышестоящих, та самая женщина, имени которой ни один из юношей запоминать не желал, предложила устраивать после ракуго самые настоящие шоу с танцами и трюками, в которых выступающими были те же артисты, в основном младшие. Сказать, насколько это было оскорбительным для мальчишек, что с детства прониклись атмосферой искусства ракуго и считали его самым важным элементом своих жизней, - не сказать ничего. Казалось, что можно найти любой другой выход, но уж точно не осквернять японскую культуру непонятными, странными и неуместными выступлениями, и не приплетать к этому актеров совершенно другого стиля. Однако если ранее подобное сочли бы преступлением, то сейчас подобные танцы стали настоящим развлечением и приятным дополнением к ракуго; по крайней мере, для военных. Главными танцорами являлись Тэхен и Чимин, а последнему еще и поручили выступать с клинками, будто тот держал в руках оружие последние десять лет. Если раньше мальчики шутили, что живут они на каторге, то теперь это стало реальностью, отчего просыпаться день ото дня становилось все тяжелее и тяжелее. Вздохнув, Тэхен прижался к Чимину с другой стороны, но после вновь отстранился — то ли из-за жары, то ли еще из-за чего, но то, как он схватился за щеку, заметили оба актера. Переглянувшись, Юнги выглянул из-за чужого плеча и осторожно спросил: — Тэхен-и? Что там у тебя? — Ничего страшного, — юноша отвернулся и хотел уже подняться, однако его притянули обратно. — Сказал же! — Намджун поднял на тебя руку? — ахнул Чимин, разглядывая синяк на скуле. — Тэхен, это отвратительно! Юнги, посмотри на это! — Я так и знал, что ваши отношения ничем нормальным не закончатся, — нахмурился Юнги. — Он псих. — Это не ваше дело, я сам разберусь, — покачал головой Ким, отстраняясь от друзей. — Не обижайтесь, но это вашего внимания точно не стоит. У всех бывают ссоры. — Это не оправдание! — фыркнул младший. — Надеюсь, ты дал ему пощечину в ответ! — Эти военные почувствовали власть и теперь ведут себя так, словно являются тут главными, — злобно прошипел Чимин, поддакивая Юнги. — Пусть валят туда, откуда пришли! — Слушайте, я после поговорю с ним еще раз, ладно? Только отстаньте, давайте не говорить об этом слишком долго. Я сам разберусь с этим - никому бить себя просто так не позволю. Чимин с Юнги замолчали, не зная, что и ответить: это было далеко не первое обещание, данное другом, и пусть оба юноши устали уговаривать его, они не могли оставаться безучастными: если раньше все общение военного и актера сводилось к ссорам и редким оскорблениям, то насилие было какой-то точкой невозврата, и теперь появились поводы всерьез беспокоиться за безопасность Кима. И пусть они не могли прямо повлиять на решения друга или нажаловаться хозяину Абэ на то, что Тэхен сбегает и ради кого рискует своим и без этого шатким положением, то хотя бы надоедали бесконечными просьбами и уговорами. Когда Намджуна только-только повысили, и Ким сообщил им столь «радостную» новость, Юнги почему-то сразу подумал, что к добру это не приведет. Намджун всегда был честолюбивым и властным, а также эгоцентричным, а посему повышение еще больше подняло его планку; теперь мужчина Тэхена уж точно за равного не воспринимал (интересно, а раньше было иначе?). Рано или поздно власть погубит этого человека, однако, что, если перед этим жестокий солдат нанесет непоправимый вред другу? — Хаос какой-то творится, — пробормотал младший актер, отстраняясь от Тэхена и вновь беря в руки веточку магнолии. — Когда уже будет спокойно? — Да ладно тебе, — Чимин притянул к себе чужую трость, вновь доставая оттуда лезвие и невольно заглядываясь. — Какой у тебя подарок красивый… До сих пор насмотреться не могу. Такой изящный клинок, и эта гравировка… Ты точно понравился тому мужчине, Юнни. Упомянутый юноша лишь пожал плечами, не зная, что ответить на это. Конечно же, он не мог отрицать, что просто так подносить ему столь дорогой подарок, явно сделанный на заказ, не стали бы, да и последние слова Сокджина были действительно мудрыми и заставили самого актера задуматься. В то же время, признавать что-то тоже не хотелось, поэтому он сказал: — Прошло уже три года, так какая разница, понравился или нет? Я безусловно благодарен за подарок, но я его не просил, да и этот мужчина исчез, я о нем и забыл уже. — Вот ты так говоришь, а он вскоре раз — и появится, — улыбнулся отошедший от предыдущего разговора Тэхен. — Так что ты словами не разбрасывайся, Юнги. Вдруг сбудется? Мин пожал плечами, рассматривая свое же оружие в чужих руках и невольно задумываясь о том, что просьбу Сокджина на самом деле не исполнил: все еще терпел все то насилие, что с ним совершали. С братьями он этим не делился, сам попросил не спрашивать, но был уверен: те обо всем догадывались сами, и эти мягкие взгляды, ласковые прикосновения и подбадривания заменяли все слова. У Чимина и Тэхена были свои проблемы, серьезнее, масштабнее и своего рода «взрослее», чем проблемы Юнги, и разносить один лишь негатив он не желал; лучше уж промолчать. Все внизу болело, иногда терпеть было невозможно, и в один момент юноша действительно подумал, что еще раз — и зарежет насильников, и все равно уже на последствия. Не терпеть ведь все эти унижения всю жизнь, верно? Однако именно тогда, на счастье друзьям хозяина Абэ, Тэхен каким-то чудом во время очередной своей вылазки купил некую успокаивающую мазь, изготовленную вручную. Пахла она достаточно приятно и казалась безопасной, но тогда мальчики, собравшись, решили вначале проверить ее на мелких ранках на ногах юношей. Удивлением и счастьем было, когда вскоре ранки пропали, и тогда Ким, вытерпев все благодарности от Юнги, вручил ему лекарство, обещая, что, когда закончится, найдет ему еще. И как их не любить? Как вытерпеть разлуку с ними?..

✿✿✿

Красивые декорации и фоны с нарисованными на них горами, благовония и немного выпивки на столах, мягкие голоса рассказчиков и вырисовывающиеся в голове картинки историй — Хосок все никак не мог опомниться от того, что увидел только что. Да и как можно было отреагировать иначе тому, кто слышал о театрах ракуго всю свою жизнь, но посетил в первый раз — и сразу же к известным актерам! Признаться честно, мужчина и правда был впечатлен; чувствовал на себе довольный взгляд оябуна время от времени, но даже оборачиваться не хотел, потому что до этого упорно отрицал тот факт, что ему может понравиться искусство. В конце концов, ему, человеку, что всю жизнь направил лишь на защиту своих хозяев и не знал ничего, кроме этого, духовное просветление действительно показалось чем-то занимательным. Интересными являлись и эти актеры, одинаково талантливые, однако рассказывающие диаметрально противоположные истории. Одна была легкой, достаточно забавной, но не примитивной и со своей моралью; вторая — печальной, однако дающей надежду; третья являла собой самую настоящую трагедию, а юноша, рассказывающий ее, в момент повествования напоминал Хосоку самого настоящего палача: настолько ровным, холодным и печально-уверенным был его голос. Признаться, лишь спустя два года службы у Кима сидеть рядом с оябуном стало, наконец, легче, и статус правой руки, данный им старшим, начал ощущаться не столько в служебном плане, но и в плане личных отношений, своего рода дружбы, некровного родства. Сокджин принял его радушно, и хоть Чон чувствовал, что его положительного ответа ожидали, все же был приятно удивлен тем, что смог вступить в группировку. Добиваться своего положения, конечно же, пришлось с самого начала, как и становиться вровень с теми, кто прибыл совсем недавно; сноровка, грамотность и не забытые навыки, приобретенные за годы службы, тем не менее, помогли мужчине в становлении его как верного солдата якудзы. Время от времени он вспоминал последние слова своего брата: «Уж лучше я преклоню голову перед своим государством и смогу спасти от гниения свой род, чем буду бунтовать и убивать всех вокруг себя». Значило ли то, что та их встреча была последней? Чон Хосок зла своему брату никогда не желал, позицию чужую принял, но намерения так и не понял, как и те гнилые слова. Он знал, что брат действовал на эмоциях, что было достаточно ожидаемым: Чонгук его на самом деле всегда был в какой-то степени романтиком — однако они оба с детства служили своему хозяину, дайме, а посему взгляды обычно совпадали, у двух самураев. Тот момент, навсегда разделивший братьев, до сих пор отпечатался к памяти Хосока, и хоть тот зла не держал, все еще не мог понять брата, не мог понять, в какой момент они стали друг другу чужими, даже если их пути разошлись. — Красиво, верно? — прервал поток мыслей Сокджин после того, как аплодисменты утихли, а актеры скрылись, оставляя гостей в зале. — А ты не хотел идти. — Теперь понимаю все твои сладкие речи о том, как хорош этот театр, — кивнул Чон, пододвигая к себе чашу с сакэ. — Не театр, а актеры, — уточнил оябун, также беря в руки алкоголь. — Вскоре начнется шоу. Признаться, я его еще не видел, по рассказам, нас ожидает нечто самобытное, но это ведь лишь подогревает интерес, верно? Абэ сказал, что там также будут выступать актеры. — Не переутомятся ли? — А ты волнуешься об этом? — Ким усмехнулся и, залив в себя сакэ, поднялся на ноги. — Вот и увидим, держатся они на ногах или нет. Я вот, например, скоро перестану. — От скуки и алкоголя сляжешь скоро, — поднявшись, Хосок вмиг подхватил главу, но тот лишь отошел и рассмеялся над другом; благо, в зале больше никого не было. — Или от своего юмора. Не понимаю его, оябун, и если ты пошутишь что-нибудь про то, что тебя змея в ногу укусила, знай: отрублю, не думая. — Змею или ногу? — И то, и другое. Смеясь, они вышли на улицу, где уже сгустились сумерки. Сокджин, одетый в модный европейский костюм, достал трубку и закурил прямо возле входа, облокотившись о стену. Хосок, застывший рядом, лишь пожал плечами и, поправив хаори на плечах, начал молча разглядывать виды, открывающиеся ему с этого места. Вымощенные дорожки, пруд, деревья сакуры, а дальше — река с небольшим расписным мостиком, поля с цветами и множество других красот — рассмотреть все невозможно было. Подставив лицо прохладному ветру, Чон прикрыл глаза и чуть расслабился в ожидании, однако Сокджин все так же молчал, думая о чем-то своем. Решив не лезть в его мысли, Хосок так же сохранял спокойствие, ровно до тех пор, пока где-то вдалеке, как ему показалось, прозвучал грохот барабанов. Приоткрыв один глаз, он вопросительно уставился на оябуна, однако тот лишь пожал плечами и сказал: — Видимо, пора уже выдвигаться. Сегодня мы главные гости, без нас шоу начинать не будут, однако задерживать их все же не стоит. Согласившись, они вместе сначала спустились вниз, на землю, а после начали обходить театр, рассматривая то горящие ночные фонари, то небольшие каменные статуи вдалеке, то на танцующих в воздухе бабочек; последние напоминали артистов театра, таких же изящных, юных и хрупких. Однако путь их долгое время не занял, и уже через несколько минут их глазам приоткрылась убранное, окруженное огнями пространство, где собрались некоторые подчиненные Сокджина, те, которых он привел с собой, дабы насладиться игрой актеров. В центре находились два свободных дзабутона, которые предназначались для оябуна и сайко-комон, и стоило остальным солдатам увидеть подошедших шефов, как все, включая присутствовавшего там же Абэ, низко склонили головы. Оба мужчины, не отреагировав на данный жест, прошли вперед и устроились на своих местах, и когда Сокджин поднял руку и щелкнул пальцами, давая знак, чтобы действо начиналось, собравшиеся в круг люди в специальной форме начали будто изрыгать огонь из своих труб, отчего лицо мужчины обдало жаром, но глаз он не сомкнул: внимательно смотрел на появившуюся в окне фигуру, что скрыла лицо ярким веером и встала в изящную позу, будто готовая к прыжку пантера. Однако даже несмотря на плохую видимость из-за «дрожащего воздуха», Ким смог увидеть этот удивительный взгляд: и лед, и злость в красивых, голубо-карих глазах. Пак Чимин готов был сразить всех присутствующих своим танцем.