magnolia

Выступления с каждым разом становились все более напряженными и мрачными, и даже гости замечали это, однако не решались высказаться вслух: сами актеры наводили страх своими отстраненными взглядами, будто грозились уничтожить, если зрители решат кому-то пожаловаться. И пусть истории все так же соответствовали своим жанрам и настроениям, все равно чувствовалось, как тучи медленно сгущались над этим некогда таким шумным местом. Никто не мог понять, в чем конкретно проблема, и даже Абэ, временами наблюдающий за подопечными во время выступлений, хотел их уже отругать, но после как-то растерялся и понял, что гости в этот раз были слишком уж довольны предоставленным им развлечением: подобное бывало слишком редко. Зависело ли это от того, что зрителями в основном были лишь военные, и им, живущим в ожидании наступающих сражений, молчаливый страх и отстраненность актеров были по душе? Однако и тут была взаимосвязь: все трое терпеть не могли войну и все, что было с ней связано. Как можно любить явление, которое за собой несет лишь множество смертей слабых, а выживших ставит в зависимость от победителей этой жестокой гонки? Пришедшие ко власти военные установили иные порядки, разрушили все старое, и теперь о спокойных временах только мечтать можно было. Более того, слушали они их истории в большинстве своем бесплатно, не предоставляя театру ни копейки — никому такой расклад не нравился, в том числе и самим юношам, однако посмели ли они перечить? Вовсе нет. Как и не осмеливался высказываться Абэ, срываясь на подчиненных и повышая цены на иные предоставляемые услуги. Тем не менее, приходилось работать в поте лица всем рабочим, а сами актеры покрывались потом каждый раз, когда сталкивались глазами с солдатами: те часто смотрели на них, как на куски мяса, в особенности те, кто имел более высокие звания. Еще одной проблемой являлось то, что для самих юношей становилось все тяжелее придумывать истории: пропадало всякое желание выступать после выходок гостей и хозяев. Апатия накрыла весь театр, и даже несносные младшие перестали шуметь и издеваться над другими. Сама же фантазия у актеров не являлась бесконечным источником, черпать вдохновение было не откуда, ведь им самим официально запрещено было покидать пределы театра. Тем не менее, тут каждый находил решение проблемы: Тэхен все так же продолжал сбегать и рассказывал Чимину смешные случаи, что видел по дороге (правда, Пак каждый раз лишь фыркал с презрением; людская глупость и ругань неимоверно раздражали его); сам Ким получал вдохновение, наслаждаясь природой и колоритом различных мест в городке. Юнги же и вдохновение не требовалось: акты насилия лишь порождали в его душе черноту, которой было сложно сопротивляться, а просачивающиеся в их жизнь результаты военных реформ лишь добивали, давая понять: так, как раньше, не будет никогда. И пусть он старался держать все эти эмоции подальше в те моменты, когда им предоставлялся отдых, ночью плохие мысли накрывали с головой. И в этот раз, выступая, они все чувствовали холод, идущий от зала. Солдаты все время были напряженными, словно не могли полностью оторваться от своей работы; посещавшие ранее их выступления чиновники обычно были расслабленными, атмосфера была легкой. Теперь же Чимин, открывая серию их рассказов, вновь глубоко вдохнул, готовясь. Каждый раз в течение повествования он от скуки (история сама текла из его уст, будто и не он рассказывал ее) начинал рассматривать присутствующих. Удивительно, но в этот раз, в отличие от предыдущих, в зале собрались не только высшие чины, но, видимо, младший офицерский состав: такой Пак вывод сделал, основываясь на знаках отличиях у каждого. В один момент он, столкнувшись с большими черными глазами, обладатель которых, казалось, старался полностью впитать в себя рассказываемую историю, актер задержал дыхание, а после отвернулся, решив не прерываться. Чонгук же был в подобном месте не в первый раз, однако подобная роскошь, включавшая в себя и богатое убранство, и самого актера, что сидел в ярких одеяниях и увлеченно рассказывал историю, ощущались как-то иначе, не как прежде. Не успевший толком прослужить господину, он, конечно, посещал различные праздники, устраиваемые в высшем обществе, однако проникнуться ими не успел: в отличие от брата, считавшим подобное искусством и откладывающим кусочки от каждого такого выступления в своей душе, Чон считал себя человеком более практичным и отстраненным от искусства. Рвения посещать подобное он никогда не испытывал: даже вчера, когда им сообщили о такой возможности, думал вначале отказаться, ссылаясь на более важные дела. Теперь же он, находясь здесь, не жалел о своем решении. Интересно, пожалел ли о том Намджун, который просто сказал, что это «не стоит потраченного времени»? Тот искавший его вчера актер, видимо, сильно злился, но правильно ли думать, что старший офицер отказался идти лишь из-за страха перед тем, кого обидел? Вряд ли так было, думал Чонгук, и, видимо, тот не пришел лишь из-за обиды. И хоть лезть в чужие отношения, уж тем более того, кто недавно назначил самого солдата своим помощником, не хотелось, молодой человек все же надеялся, что разочарования в глазах Кима много не будет. На самом деле, мысли о старшем по званию и сбежавшем юноше исчезли сразу же, как он увидел прямо перед собой иного, доселе незнакомого ему актера. Тот выступал первым и, согласно сплетням среди офицеров, отвечал за наиболее легкие, смешные истории, и хоть лицо Пака выражало лишь строгость и отстраненность, природная красота не могла не броситься в глаза. Именно в тот момент Чонгук понял, как выглядит тот, кто, как оказалось, обещан Императору: со светлой фарфоровой кожей, казавшейся даже несколько болезненной на фоне огненных кимоно, с длинными шелковистыми волосами цвета пшеницы, что были собраны в аккуратную прическу и заколоты гребнем с жемчужинами. Самым удивительным в нем Чон нашел глаза, которые делали юношу не обычным человеком, а героем волшебных историй: они поблескивали разными цветами в цвете зарева, и сам Чонгук даже не знал никогда, что такое чудо существует. Конечно же, он слышал от других о «подарке» для Императора самое разное, в том числе и про то, что волосы его цвета золота, глаза — как расколотый лед, а характер покладистый, словно у домашнего зверька. И пусть о последнем офицер размышлять не хотел: не любил подобные темы, — но ненароком продолжал рассматривать Пака, также с интересом слушая рассказываемую, как казалось, только ему, историю. Несколько раз они сталкивались взглядами, будто сам юноша искал наиболее заинтересованного в этом зале зрителя; в последний раз, когда это случилось, юноша незаметно улыбнулся — и тогда Чон задержал дыхание, завороженно глядя на него. История была менее интересной, чем сам Пак, но увлекательной: диалог врагов их государства, что пытались найти наиболее безопасные для них пути к отступлению и молили небеса о том, чтобы не встретиться с бесстрашными солдатами Великой Японской Империи. В нужные моменты актер искажал собственный голос, пародируя трусов, и тогда зрители громко смеялись, иногда хохоча громче, чем юноша рассказывал историю. В такие моменты он несколько секунд молчал, чтобы смерить их взглядом, но после продолжал как ни в чем не бывало. Чонгук, которому история, впрочем, также пришлась по душе, тем не менее, замечал, что Пак рассказывает не так уж охотно; или то он сам себе придумал, однако, как ему казалось, актеры должны рассказывать свои истории более воодушевленно, с энтузиазмом. Тем не менее, в его голове не возникло и мысли винить юношу: тяжело, наверное, регулярно слагать повести и рассказывать их гостям, некоторые многие из которых и слова единого не понимают. Он старательно ловил его взгляд, чтобы уже самому послать обнадеживающую улыбку, однако в его сторону более не смотрели. В конце истории в качестве героев появились также и солдаты самой Империи, которых Чимин представил как храбрых, доблестных воинов, готовых на все ради своего государства. В их образах были все те черты, о которых, Чон помнил, рассказывали рекрутам много лет назад, а посему и его товарищи загудели, одобряя поступки лейтенанта из истории, после — радуясь отличному, по их мнению, концу: уничтожению врагов и безупречной победе японских офицеров. Пак ярко улыбнулся, глядя на довольных гостей, и кинув на Чона взгляд настолько быстрый, что тот и сообразить толком не успел, ушел за сцену, уступая место другому актеру. Сидевший за сценой Юнги, увидев Чимина, тут же вытянулся, глядя на него выжидающе и ожидая новостей. Убедившись, что никого, включая Абэ, рядом нет, актер расправил кимоно и уселся рядом, позволяя себе расслабиться и прильнуть к другу. — Представляешь, Намджуна там нет, — вздохнул он. — Надеюсь, Тэхен-и расстроен не будет. — Думаю, будет лишь злиться, — хмуро сказал Юнги, морщась. — Я вчера ночью видел, как он сбегал, но пришел обратно как-то быстро. Вряд ли они говорили, или же этот кусок дерьма выгнал его. Не знаю даже. — Ты правда видел?! — Тише, — шикнул Мин, прикладывая ладонь к губам старшего. — Услышат же! Да, мне не спалось, но он не знает, что я его видел. И я не собираюсь говорить, но, может, теперь он сбегать не будет к нему: этот гад даже не соизволил прийти, хотя весь его отряд здесь! — Ну, по крайней мере, я в очередной раз убедился, что военные не знают ни чести, ни манер. Отряд под стать Намджуну: ни одного пронзительного взгляда, — прошептал Чимин язвительно, складывая руки на коленях и прислушиваясь к бархатистому тону Тэхена на сцене. — Зачем же они приходят сюда, если им и не интересно-то толком? Головы у них только борьбой за власть забиты. Может, и не у всех, но… Ай. — Везде есть исключения, так? — почувствовав тычок в бок, Пак зашипел и недовольно покосился на друга. — И ты отличный актер ракуго, любому зрителю понравятся твои истории. Конечно, если сюда пришли те, кто в искусстве не заинтересован, то чего от них ожидать. Вот они смеяться будут над моим рассказом! — Даже не знаю, способны ли они на рыдания из-за истории, но я буду ожидать этого, — улыбнулся Чимин. Внимательный к рассказу солдат все еще не выходил из его головы, и пусть юноша понимал, что это глупо, перестать думать о нем он не мог. — Впрочем, какая разница, кто из них отличается от других, если именно они, вероятно, уведут меня отсюда. Один конец, и мое отношение к ним одинаковое. Отвернувшись, он прикрыл глаза: голос Тэхена всегда действовал на него успокаивающе, и он, достаточно уставший, чтобы сейчас же заснуть, поудобнее устроился на чужом плече, хоть и не понимал, что Юнги уже вскоре придется уходить. Почувствовав, как младший осторожно переплел их пальцы и прижался щекой к светлым волосам, Пак как-то горько вздохнул, но ничего не сказал, лишь слушая спокойный голос Мина: — И правда, не стоит строить ожиданий, но… Я уже несколько дней думаю над тем, что мне сказал Сокджин. Помнишь, я говорил, что он, вероятно, бандит? Так и оказалось. — Помню. Что он тебе сказал? — Что мир — не только крайности, — пробормотал юноша. — Это звучит очевидным, но я никогда не хотел принимать это. Раньше я никогда бы и не подумал добровольно связываться с тем, что считал злом. С Сокджином. Я все еще не пришел к какому-то определенному выводу, если честно, но, может, если глава якудза не причинил калеке вреда, то и среди военных найдется тот, в котором сохранились остатки морали? — Во-первых, ты слишком наивный, оттого и уязвимый, Юнги, — голос Чимина казался уставшим, но достаточно строгим, и Мин закатил глаза. — Ты не знаешь, на что он способен. То, что он тебя не тронул, ничего не значит. — Это просто мои мысли, я даже не решил ничего, — фыркнул юноша, щипая Пака за руку. — А во-вторых, — упорно продолжил юноша, стараясь не повышать голос и не мешать Тэхену, — противостоять государству не разрешено никому, ты это знаешь. Никто, а уж тем более военный, не будет ставить какого-то мальчишку выше идеологии. Ты это знаешь, Юнни. На это юноша ничего не ответил, лишь нахмурился, в чем-то соглашаясь со старшим, но все еще оставаясь при своем мнении. В конце концов, Чимин среди них троих, казалось, был наиболее серьезным и холодным, даже не думал никогда о том, чтобы иметь пару, и тот факт, что он решил упомянуть отдельно о том, кто проявил особый интерес к его истории и уважение — к самому актеру. Более того, Пак выразил свои сомнения, и это, по мнению Мина, значило, что этот «кто-то» засел в чужих мыслях. Улыбнувшись, он решил, что во время своего выступления обязательно постарается угадать, кто понравился другу, и самостоятельно понять, достоен ли этот человек его драгоценного Чимина. А сам Чимин в это время думал о том пронзительном взгляде, уж точно не присущем тому, кто всю жизнь готов прослужить обычным рядовым солдатом. Это был взгляд человека твердого, уверенного в своих действиях, человека, который стремится к своей цели несмотря ни на что. И пусть этот военный смотрел на него так, будто понимал всей своей душой, и не выглядел как тот, кто готов был убивать, юноша все равно крепко сжал ладонь Юнги. Несмотря ни на что, он защитит своих друзей от любой напасти и угрозы, пусть даже она будет воплощена в тех, у кого силы намного больше.

✿✿✿

Больше всего в этом мире Юнги ненавидел собственную жизнь, особенно в такие моменты, как сейчас. Он жалел не только о том, что когда-то повредил собственную ногу, но и о том, что родился в принципе. Подобные мысли в остальное время он опасался воспроизводить в своей голове, однако теперь, когда его руки были связаны плотным узлом, а ноги раздвинуты, это было единственным, что отвлекало его от тошнотворного процесса. Головой он постоянно бился о пол, поскольку о его удобствах никто не беспокоился, и даже на болезненные стоны «клиенты» внимания не обращали, лишь сильнее сжимали за бедра, оставляя синяки. Лица он уже запоминать перестал: все они были одинаковыми, заплывшими, потными, с жадными глазками, что пожирали чужое, молодое тело. Лишь в редкие моменты, когда ему приказывали смотреть, он открывал глаза и туманным взглядом скользил по насильнику, пытаясь понять, чего же от него хотят. Именно в подобные моменты его за волосы оттягивали обратно, то ли смущаясь пустого взгляда, то ли не желая тратить время на подобное. Юнги же так было намного легче: откидывая голову и позволяя поту стекать с лица, он вновь закрывал глаза и думал о своем. В этот раз вместо мыслей о смерти почему-то хотелось думать о другом: о произошедших ранее событиях, о сказанных словах. С каждым толчком Мин дышал все тяжелее и тяжелее, мысли путались и сбивались, но он старался обнадежить себя, то подумая о том, что после этого он пойдет пить чай с Чимином и Тэхеном, после вместе с ними ляжет спать, держа каждого за руку, то еще о чем-то, что помогало ему на время исчезнуть из мира ночного кошмара. Может, Сокджин посетит еще одно их выступление, и тогда Юнги задаст возникшие вопросы и больше определится в том, чего он хочет от этой жизни в общем плане. Еще давно, много лет назад, когда они только встретились, оябун сказал, что нужно думать глобально, и такие же цели себе определять. Тогда он спросил: «Чего бы ты хотел, если бы покинул театр?» Тогда актер не ответил: не знал и не представлял подобное, просто хотел покинуть это место. После Мин часто думал о том, чего он на самом деле хочет, однако в итоге все сводилось к одному, весьма краткому и пространственному ответу. — На живот давай, — прокряхтел Ооцука, отстраняясь и позволяя юноше неуклюже перевернуться сначала на бок, после — на живот, стараясь не двигать лишний раз больной ногой. Мужчина цокнул и, схватившись длинными тонкими пальцами прямо за щиколотку, дернул. — Медленный какой! Быстрее, время — деньги! Юнги уже хотел прошептать, что ему больно, но вовремя поджал губы, прижимаясь лбом к холодному полу. Теперь его положение было еще неудобнее, все напряжение шло на покалеченную ногу, отчего отвлекаться было почти что невозможно. «Когда-нибудь я так и умру, пока со мной будут развлекаться». С улицы Юнги услышал голоса: хозяина, почему-то Чимина и еще кого-то. Постаравшись дернуть затекшими руками, он выдохнул, чувствуя, что Ооцука уже заканчивает — это давало надежду. Сам мужчина слишком уж громко кряхтел, будто для него самого все это было слишком тяжело, но в то же время он старался ухватить те крупицы удовольствия, что предоставлял ему друг. «Если я умру, надеюсь, ты откинешься следом», — злобно подумал Мин, дергаясь, когда клиент толкнулся слишком резко и глубоко. Вскоре младший почувствовал, что все закончилось, и тогда мужчина отстранился, оставляя юношу в покое. Тот не двигался, зная, что со связанными руками и больной ногой подняться было невозможно, и лишь когда спустя пару минут веревки перерезали ножом, а на его спину небрежно кинули накидку, прикрывая и нижнюю часть тела, выдохнул, начиная медленно разминать запястья. После такого было сложно поверить в доброту тех, у кого в руках концентрировалось достаточно власти, и пока что никто, кроме Тэхена и Чимина, его доверия не заслуживали. Именно с этими двумя он прошел все трудности, а посему верил безоговорочно, и теперь ждал, пока кто-нибудь из них придет, чтобы помочь: друзья всегда так делали, поджидали, пока клиент уйдет, а после вытирали и укладывали спать, ложась по обе стороны и согревая. Именно в такие моменты он был в некотором роде рад тому, что беспомощный, ведь Абэ почему-то разрешал им нежиться и спать вместе после того, как получал выгоду с продажи тела подопечного. Засыпать, слушая чужое сопение, было настоящей сказкой. Теперь же, поднявшись на локтях, Мин продолжал рассматривать красные следы на запястьях и растирать их, надеясь, что вскоре боль уйдет. Ооцука уже удалился, ничего не сказав, и через несколько минут актер услышал шаги в коридоре, после — уже в комнате. Сам он был повернут в противоположную сторону, а посему подумал, что это пришел кто-то из братьев, на крайний случай — хозяин, хоть он и редко проверял состояние подопечного. Однако сам юноша подпрыгнул, стоило знакомому голосу произнести короткое: — Здравствуй. Громко выдохнув, Юнги резко повернулся — то было его ошибкой, и он завалился на спину, грозясь удариться копчиком и ногой о твердую поверхность. Вовремя удержав равновесие, актер испуганно посмотрел на возвышающегося над ним Сокджина, не понимая, что он тут делает и с какой целью пришел. Почему-то в голове родились самые страшные догадки, и тогда он втянул голову в плечи. Не в силах больше язвить и храбриться он подавленно шепотом ответил: — Здравствуйте. — Я невовремя, как я понимаю, — мужчина осмотрел скудно обставленную комнату, после вновь кинул взгляд на почти что полностью нагого мальчишку. — Не волнуйся, я заехал сюда абсолютно случайно: проезжал мимо, решил как раз отдать Абэ то, что задолжал как-то. Все твои друзья вышли, и вместе с хозяином вашим не захотели отвечать, где ты сам. Решил подождать, ради интереса, — он поправил накидку на своих плечах и сел рядом, прямо напротив Юнги. — Не прогадал. — Вы ведь и так догадались, — прохрипел Юнги. — Не лгите. Сокджин улыбнулся и протянул руку вперед, будто ожидая чего-то. Решив, что сейчас не время спорить с тем, кто легко может завалить его на спину обратно и продолжить то, что начал Ооцука, Мин послушно положил свою ладонь на чужую, напрягаясь и ожидая подвоха. Оябун лишь перехватил его за запястье, аккуратно проводя большим пальцем по следам от веревки и рассматривая их. — Зачем они связывают тебя так сильно? — спросил он, продолжая водить взглядом по следам на чужом теле. — Не слушаешься, или просто боятся? — Мне просто страшно, вот и пытаюсь вырваться, — непривычно тихий для Сокджина актер осторожно высвободил свои запястья и опустил взгляд. — Извините, я сегодня не смогу с Вами поговорить. Надеюсь, Вы поймете. И вновь оябун не ответил, лишь попытался поймать чужой взгляд, и когда попытка провалилась, поднялся на ноги, обходя юношу сзади. Тогда сердце последнего отчаянно сжалось, он попытался обернуться, боясь того, что может случиться далее, и понимая, что внутри даже нет сил на крик. Прохрипев что-то наподобие просьбы прекратить, он попытался поднялся, однако сил в руках все еще было недостаточно, и в момент, когда в груди родился первый всхлип, его схватили под мышки и подняли на ноги, так, чтобы не было нужды опираться на больную конечность. Растерявшись, Юнги даже не заметил, что сейчас он стоит абсолютно нагой перед мужчиной, лишь смотрел на него удивленно и с непониманием, не зная, что последует дальше. Сокджин же вел себя абсолютно спокойно, будто видел такое каждый день, и когда он опустился, чтобы взять с пола упавшую накидку, то продолжил держать одной рукой Мина за бедро, пока тот, в свою очередь, схватился за чужие плечи. — Вот так вот, — обернув ткань вокруг чужого тела так, чтобы актер не смущался, Ким оценивающе глянул на него и кивнул. — Когда я еще не знал, что сегодня у тебя вечер, так сказать, не свободный, хотел пригласить в одно красивое место. Однако сейчас, думаю, тебе стоит отдохнуть, да и вряд ли ты захочешь проводить наедине с незнакомым мужчиной время после того, что пережил. Сейчас придут твои братья и помогут тебе вымыться. — А куда Вы хотели меня пригласить? — дрожащим голосом спросил Юнги, все же находя силы, чтобы поинтересоваться. — Небольшое чаепитие на берегу реки, — Сокджин улыбнулся и кивнул вошедшим в комнату Чимину и Тэхену. — Не все из клана знают это место, но я там часто остаюсь, когда хочу подумать о своем. Подумал, что тебе понравится. — Понравится! — внезапно громко сказал юноша, отчего друзья хмуро глянули на него, а сам же оябун дернул бровью. — Я очень давно не был за пределами театра, да и… Думаю, мне нужно отвлечься. — Но мы рядом, — обиженно протянул Тэхен, осторожно дергая Мина за руку. — Может, не сейчас?.. Тебе нужно отдохнуть. Чимин же поджал губы, не зная, за кого вступиться в данной ситуации: за Юнги, которому сейчас стоило бы развеяться и отвлечься от плохих мыслей, раз совместное времяпрепровождение с друзьями, очевидно, все меньше помогало; или же за Тэхена, чьи опасения он разделял и в плане незаживших ран самого юноши, и страха за его безопасность. Сокджин понимал эти сомнения, а посему, стоило лишь им пересечься взглядами, покачал головой: зачем ему причинять боль тому, кто только что ее испытал? Повернувшись к Юнги, он сказал: — Ты только что пережил насилие и эмоционально не стабилен. Тебе следует отдохнуть, ранам — зажить. Не бери на себя слишком много, мальчик. — Вы давно говорили мне о необходимости в целях глобальных, выходящих за пределы желаний выбраться из этого места! — воскликнул Юнги возмущенно и дернулся так резко, что чуть не свалился с ног; Тэхен и Чимин успели подхватить его и шикнуть. — Но как же я могу мыслить глобально, если даже не знаю, как выглядит окружающий мир? Сокджин в этот раз улыбнулся как-то мягко и нежно, провел ладонью по темным спутавшимся волосам, будто успокаивал почему-то вышедшего из себя актера. Тот, отдышавшись, глянул и на оябуна, и на братьев со стыдом, будто извиняясь за свой порыв, однако никто, видимо, и не обижался: не до этого было. На мгновение рука Кима прикоснулась к чужой щеке, однако он тут же спрятал ее в карман, отходя назад со словами: — Я ценю твое рвение, Юнги. В следующий раз, когда я приеду, обязательно заберу тебя в то место — это мое обещание тебе. Если ты к тому моменту, конечно, сам не передумаешь: я не даю никаких иных гарантий, кроме собственных убеждений, насчет того, что с тобой ничего не случится. — Но Вы ведь даете свое слово, так? — Верно, — кивнув Тэхену и Чимину, что аккуратно придерживали юношу, Сокджин бросил последний взгляд на Юнги со словами: — Рад был повидаться, хоть и при таких условиях. Восстанавливайся, мой храбрый мальчик. И он ушел, оставив в воздухе эти странные слова, что произнес так, будто искренне пожелал Юнги всего самого лучшего. Юноша растерялся и застыл, в то время как Тэхен и Чимин, снова переглянувшись, осмотрели его на наличие тяжелых ран, после старший сказал: — Пойдем, помоем тебя, пока все не засохло. — Да, спасибо вам. Крепко ухватившись за друзей и решив пока что сосредоточиться на настоящем, он пошел с ними вниз. И хоть позади были бесконечные эпизоды с насилием и упущенный шанс отвлечься прямо сейчас, в душе все равно было относительно радостно, и даже эти крупицы счастья помогли ему воспрять духом, вызывая на лице слабую улыбку. Даже если его в будущем обманут и воспользуются еще раз, он, кажется, теперь сможет найти в себе силы, чтобы идти дальше.

✿✿✿

Иногда прошлое слишком долго не отпускало тех, кто ранее жил настоящим — так и Чон Хосок испытывал мучения, истязая себя мыслями и не позволяя сосредоточиться на том, что происходило прямо сейчас. Сокджин обычно прощал ему подобные промахи и факт, что подчиненный не всегда слушал приказы в буквальном смысле, и в последнее время стал ощутимо раздражаться, понимая, что так дело не пойдет. Это понимал и сам Чон, извиняясь и говоря, что подобного больше не повторится. Предоставив ему два дня отдыха, оябун строго наказал выбросить за это время из головы все глупости, включая какие-либо сомнения или недобрые мысли. Хосок не стал пояснять, что такого не было, поскольку решил, что, вероятно, сейчас не время спорить с главой, у которого проблем и без того достаточно. Прогулка по людным и безлюдным местам с оружием наперевес показалась бывшему самураю наиболее правильным выбором для разбора собственных мыслей и частичного погружения в них. Ему, несомненно, нынешняя жизнь была по душе, и он, в общем-то, не жалел о том, что принял предложение Сокджина и присоединился к нему. Вероятно, это и было тем самым, к чему он шел так много лет, начиная с роспуска сословий, когда весь его привычный мир и понятная ему идеология рухнули, вынуждая искать другие пути для выживания. Наиболее приметным и законным являлась армия, однако Хосок ни разу не задумался даже о том, чтобы идти туда: слишком чужды были ему эти взгляды, да и быть в подчинении у тех, кто уничтожил все, что тот любил и чем дышал, казалось слишком низким и подлым. Дайме, хозяин самурая, не пожелал идти на поводу и сдаваться в обмен на мешок с деньгами, наоборот, они с Хосоком бились до последнего, не желая сдаваться. Испещренные шрамами руки мужчины всегда напоминали ему о той самой битве, в которой они проиграли, и истекающий кровью феодал приказал бежать отсюда и искать место, где Чон найдет самого себя. С братом они расстались навсегда примерно в то же время: послушавшись хозяина, Хосок успел исчезнуть, прежде чем это заметили, и скрывался долго, пока не столкнулся со своим братом недалеко от их родного дома. Тогда Чонгук вначале осмотрел старшего, спрашивая, что же случилось, а после нахмурился, услышав объяснения. Рассказанная ему тогда позиция младшего поразила самурая, и он не мог понять, когда же он успел так измениться, предать все то, чему их учили. И пусть они в течение долгих лет службы виделись не так уж и часто, однако до того самого момента Хосок думал, что знал родственника лучше всех, в чем и ошибался: тот выбрал совершенно другую, чуждую для его сердца сторону. Поэтому в тот день они разошлись, казалось, навсегда, кинув напоследок друг на друга странные, с долей презрения взгляды. Тем не менее, родственника Чон любил до сих пор, и в каждом мальчишке, пробегающем рядом, видел его, будто сам возвращался в детство, когда еще было место отдельным моментам, наполненным отдыхом от регулярных тренировок. Некоторые покупатели, видя мужчину с катаной на бедре, отшатывались и кланялись, будто боялись, что тот им головы отрубит. Рынок был небольшим, находился под городком рядом с Фукуокой, и тут даже военных особо не было, уж точно не тех, что стояли бы около ворот и охраняли покой граждан. Тем не менее, иные «нововведения», к которым еще многие только-только начали привыкать, и восхищали, и раздражали; вспомнилось, как сам Хосок яростно боролся против них и разрушения привычного уклада жизни, за что, собственно, и попал в тюрьму. Иногда ему казалось, что каждое его действие значительно повлияло на его дальнейшую судьбу. В конце концов, если бы он не выразил свой протест так явно, то, возможно бы, никогда не познакомился бы с оябуном и не присоединился к якудза, пусть то и стоило долгих месяцев размышлений. Тем не менее, он ни о чем не жалел: он не мог бы скитаться по миру вечно, поскольку привык работать с кем-то совместно, помогать и обеспечивать безопасность, что и предложил ему Сокджин. Внушительный мешочек с деньгами был знаком того, чтобы Хосок подумал над этой идеей основательно, — и этот жест стал спасительным и решающим для мужчины, у которого из пожитков не осталось абсолютно ничего, даже любви. В итоге, за все это время Чон не нашел себе варианта лучше, и вернулся обратно — встретили его достаточно радушно. С каждым годом, что военные устанавливали свои порядки в стране, менялась и жизнь самих граждан, например, качество и количество продукции, нарядов и сырья. Заключенные с внешним миром договоры породили стремительное развитие рынка, и теперь даже в гардеробе жителей появились новые элементы одежды, узоры и аксессуары. Это заметил Хосок и в данный момент: проходясь по рядам, он своими глазами наблюдал это разнообразие, даже немного улыбался: кажется, в таких мелочах люди действительно находили свое счастье. Сам же он придерживался традиционного свободного стиля одежды, тем и выделялся среди толпы. Проходя на другую сторону рынка, он услышал чьи-то крики и недовольные голоса. Желая уже пройти мимо, бывший самурай вздохнул и все же пошел узнать, в чем же дело: вдруг обижают ребенка? Однако стоило ему завернуть за один из домов, как он увидел небольшую перепалку. Один из торговцев, схватив юного вора за запястье, уже поднял руку, намереваясь ударить, а его товарищ стоял сзади, не давая мальчишке возможности сбежать. Хосок нахмурился, спускаясь к ним, а после, узнав в воре актера из театра — Кима, крикнул: — Что у вас тут случилось? Присутствующие тут же развернулись к нему, кроме мальчишки, который отчаянно пытался выбраться. Стоило, однако, мужчине позвать его по имени, как он подпрыгнул, поворачивая голову и удивленно глядя на него. — Все в порядке, господин, — второй продавец низко поклонился гостю, закрывая собой товарища. — Простите за небольшой беспорядок, что тут навели: уличные воры покоя не дают, но мы разберемся. Может, хотите что-нибудь приобрести? Мы с Ацуши-саном продаем удивительную вишню, Вы такую вкусную еще не пробовали, клянусь! — Этот молодой человек, как я понимаю, тоже вишней полакомиться хотел? — Хосок сощурился, глядя прямо в глаза актера, и тот сконфуженно кивнул. — Ладно, хорошо. Что еще у вас есть? — О-ох, сейчас, подождите! — мужчина провел бандита к своему месту, и Чон, проходя мимо Ацуши, сухо сказал: «Жди, я сам разберусь», также проигнорировав съежившегося Тэхена. Второй торговец уже вовсю рассказывал о своей продукции, расхваливая и предлагая попробовать. — У нас есть и сливы умэ, и груши, и хурма, персики даже! Все, что захотите, господин! — Неплохие. Давай всего по пять, вишни побольше, — просто ответил Хосок, рассматривая спелые плоды и пробуя некоторые. — Хорошие. А вы удивляетесь тому, что у вас воруют, — он хмыкнул, глядя на рассерженного юношу. — Чего нахохлился-то? Сам виноват, что поймали. — А вы покупайте побыстрее и уходите, а то я тут вечно стоять буду! — Рот свой закрой! — Ацуши дернул Тэхена за руку, вынуждая все же замолчать, но не перестать вырываться. — Хочешь, чтобы руки отрубили как можно скорее?! Легко, я тебе это устрою! — Тише вы, — достав деньги и приструнив собеседников, Хосок начал отсчитывать средства и передал необходимую сумму торговцу, забирая у него сумку с фруктами, а также прося зачем-то дополнительную; мужчина растерялся, но все же предоставил господину то, что тот просил. Приобретя все необходимое, Чон подошел уже к другому продавцу, впившемуся в запястья юноши, и протянул ему небольшой мешочек; все, кроме бандита, растерялись и недоуменно посмотрели на совершенно спокойного Хосока, что упорно протягивал деньги и, стоило Ацуши взять их, дернул на себя актера, освобождая его. — Это за мелкого воришку, чтобы вы зла не держали, — схватив младшего за ткань юкаты, он вложил в его руки купленные фрукты и спрятал за своими плечами. — Он еще молодой совсем, не нужно на коже шрамы оставлять. — Благодарю Вас, господин, — Ацуши низко поклонился, — однако, боюсь, если он побеспокоит нас еще раз, причиненные убытки сам будет возмещать. — Он больше не придет. Попрощавшись, Хосок схватил Тэхена за шиворот и подтолкнул к выходу из переулка, уже на главную площадь, где людей, казалось, стало еще больше. Солнце ярко светило, и день только начинался, но что бывший самурай, что актер уже смогли найти себе приключений, хоть и никто, кроме них самих и тех продавцов, об этом не знал. Осмотревшись, мужчина нашел свободный, прикрытый тенью уголок, и повел их туда, чтобы никто сильно внимания не обратил. Ким все так же смирно держал в руках сумку в ожидании, сбегать не решался — Хосок догадывался, что страх в этот момент был сильнее, ведь они уже встречались, актер знал, кто он такой. Неловко покосившись на старшего, юноша тут же отвел взгляд, делая вид, что разглядывает улицу, и тогда мужчина, вздохнув, спросил: — И часто ты так развлекаешься? — Не очень, когда придется, — честно ответил Ким, поджав губы и все так же отворачиваясь. — И всегда так не везет? — забрав из чужих рук свободную сумку, Хосок стал перекладывать в него большую часть приобретенных фруктов и ягод, пока актер продолжал отвечать на вопросы. — Обычно все нормально, но сегодня я сглупил, растерялся. Обычно торговцы нерасторопные, медленные, а тут как будто бывалые солдаты, я с такими ранее не встречался, — он поднял взгляд, глядя на сосредоточенного мужчину. — Я думал, что Вы мне за воровство голову отрубите, честно! Такой устрашающий, еще и с катаной… В своих историях я раньше много рассказывал про самураев, про то, как они сражаются с нарушителями порядка, и делают это так, будто родились с оружием в руках! — Славно, — Чон кивнул, удивляясь тому, как расслабился мальчишка рядом с ним: даже стал разговаривать на свои темы. — И много ты самураев повидал? — На самом деле, очень мало, — вздохнул юноша, тайком выхватывая одну вишенку и под пристальным взглядом мужчины жуя ее. — Почему-то они редко к нам в театр заходили, обычно дайме одни присутствовали, причины этого не знаю. А Вы что, бывший самурай? — Ты очень много и громко говоришь, — неодобрительно покачал головой мужчина, щелкая по чужому носу. — Потише будь, понятно? — Значит, я сказал правду? — Держи, — Хосок протянул ему наиболее тяжелую сумку, и Ким, растерявшись, взял его в руки, все так же ожидая от мужчины ответа. — А вопросы ты задавай поаккуратнее, понятно? Я думал, что юноша, который каждый день рискует, тайком сбегая из театра, должен быть более осторожным в своих словах. — Но Вы ведь меня не сдадите, так? — Тэхен поджал губы, видимо, теперь вспомнив, что на него могут донести. Тем не менее выбора у него уже не было; оставалось лишь надеяться, что спасший его бандит сделает это и во второй раз. — Мне, правда, очень жаль, и что я Ваше время потратил, и деньги, еще и разговорами достаю. Просто не каждый день заступаются, вот я и обрадовался, сглупил. Хосок лишь вздохнул: не хватало ему еще выслушивать извинения от мальчишки, что и света толком не видел, а теперь еще и вымаливал прощение за абсолютно незначительные вещи. В общем-то, он не жалел, что спас столь глупого ребенка, ведь сам бы тот не выбрался и все бы погубил, а теперь старший хоть был уверен, что в следующий раз, когда придет в театр, не увидит следов побоев на его теле. Чужое любопытство, к слову, наоборот, привлекло его, как и непонятная заинтересованность в уже исчезающем сословии, однако спешить и следовать примеру Тэхена, говоря все прямо и безрассудно, Чон не собирался, а посему отреагировал спокойно, в какой-то мере безразлично. Во всяком случае, ему нужно было все обдумать, и если у него у самого был свободный день, то мальчишке вряд ли можно было находиться за пределами театра так долго. Поэтому Хосок, ткнув пальцем в сумку в чужих руках, повторил: — Тебе. — За что? — удивился Тэхен, опуская взгляд и рассматривая богатства, предоставившиеся ему просто так. — Но это ведь Вы себе купили! — Тебе и немного себе, — пояснив, мужчина потряс сумкой в своих руках — в нем оставил около трети купленного. — Ты ведь и для братьев наверняка воруешь, вот и принесешь всякого. Но если я еще раз поймаю на воровстве — помогать не буду, ясно? — Спасибо Вам большое, — не веря, прошептал актер, значительно аккуратнее придерживая руками «сокровища» и с удивлением и восхищением глядя на Хосока. — Я расскажу про Вас историю, можно? Я впервые встречаю столь щедрого человека! — Купить фрукты не щедрость, — пожав плечами, бывший самурай спрятал продукты и поправил катану на поясе. — Но рассказ сочинить можешь, если тебе такое позволено. А теперь иди: у меня свои дела, и тебе еще нужно придумать, как эти продукты пронести домой. Кивнув, Тэхен поклонился низко-низко, чуть ли не к земле, но в последний момент чуть не рассыпал все — и тогда подскочил, ярко улыбнулся и убежал, вмиг скрываясь в толпе. Хосок проводил его долгим взглядом, пока его фигурка не исчезла окончательно, и тогда прошел дальше по своему маршруту, думая о том, как много для некоторых значит горстка продуктов: настолько неожиданно и странно. Меньше всего он ожидал увидеть такие эмоции от того, чей актерский талант помог создать образ хладнокровного, чуждого к эмоциям юноши, и пусть даже ранее, во время выступления Сокджин говорил Чону, что тот мальчишка с зонтами — тот еще воришка, увидеть в глазах Тэхена такие искренние эмоции он не ожидал. А посему теперь, сделав небольшое добро, Хосок почувствовал себя немного лучше. Даже если прошлое уже слишком далеко, чтобы возвращаться к нему, есть люди, которые испытывают толику настоящего уважения к этой древней профессии. И пусть среди них, как оказалось, несносный, но храбрый мальчишка, так лучше — такие самыми первыми добьются всего в этом мире.