Спитфайр Флэр. Жизнь как роман

Она вернулась в пустую раздевалку. Разговор с полковником не выходил из головы — слишком неожиданный, слишком переменчивый по настроению, слишком слащавый, будто списанный из какого-то дешевого бульварного романа. Неизлечимая болезнь, ее внезапное повышение в звании, ничем не оправданное — она же даже не разу не взлетела перед Ренделлом с самого выпускного экзамена, с чего он взял, что сейчас она летает так же хорошо? В голове Спитфайр даже промелькнула дерзкая мысль — а может, Ренделл просто в нее влюблен и придумал всю эту байку, просто чтобы продвинуть ее повыше, а при следующем визите в его кабинет, под каким-нибудь благовидным предлогом, он потребует от нее за это определенного рода плату?.. Спитфайр с злостью распахнула дверцу своего шкафчика. Ну, нет, это уж слишком, глупости какие! Ренделл… она… просто кошмар, как ей только в голову такое пришло! Это все полная ерунда, он не соврал ей, он и в самом деле выглядел другим, измученным и больным. Всё, что он сказал, было правдой, в этом нет никаких сомнений. Пегаска оглядела себя в зеркало и вдруг заметила, что она уже не одна в раздевалке. У шкафчиков напротив стояла, крупом к дверцам, Мисти Флай. На ее шее висело белое полотенце. Спитфайр даже вздрогнула — умеет же та подкрадываться незаметно! И чего она тут делает? Из душа, что ли, шла? Так у нее сегодня нет никакой тренировки… — О, Спитфайр! — Мисти Флай, поняв, что ее заметили, сделала шаг навстречу, улыбаясь, и Спитфайр повернулась к ней мордочкой. — Я слышала, тебя Ренделл вызывал? Ну, как прошло? Надеюсь, он тебя не ругал? Ее мордашка была сосредоточенной и сочувствующей, словно заранее, и Спитфайр не могла этого не заметить. — А за что ругать, я еще даже от облаков не отрывалась при нем, — обратила свой ответ в шутку пегаска и скривилась в улыбке, отведя глаза. — Так просто, спросил, как мои дела, как крыло… Мисти подошла совсем близко. Ее голубые глаза смотрели все так же сосредоточенно, и Спитфайр стало неловко. — А ты чего не с Соарином? — спросила та первое, что пришло ей в голову. — У тебя же нет тренировки сегодня, да и у него, как видишь… — А что мне Соарин? Летает где-нибудь, — неожиданно ответила Мисти. Спитфайр сглотнула — ей почему-то даже стало страшно. — В смысле?.. Я думала, что вы… Она не успела договорить — Мисти вытянула шею, одновременно касаясь Спитфайр копытом за шею и притягивая к себе. Их мордочки соприкоснулись, и Спитфайр почувствовала, как подруга проникает ей своим мокрым теплым языком прямо в рот. Все это было настолько неожиданно, что пегаска совсем не сопротивлялась, безвольная, и Мисти по-хозяйски совершала поцелуй, будто каждый день и каждый час делала так со всеми встречными пони, и это уже превратилось у нее в привычку. От ее гривы и мордочки пахло земляничным мылом, и этот запах забивал все мысли Спитфайр, а удовольствие от стимуляции нервных окончаний во рту усиливалось, несмотря на спонтанность и легкую грубость ситуации, и кобылка чувствовала, что если это продлится достаточно долго, она захочет повалить Мисти на пол и… заняться ей основательно. Так, как не решилась с Крисом Оуком тогда, пять лет назад, в ту их долгую ночную прогулку по пшеничным полям рядом с Миддейлом… Но она не захотела. Долгие секунды текли, будто намазанные медом, слипшиеся, склеенные. А потом Спитфайр почувствовала, что слиплись и склеились не только они. И в это же мгновение ей стало отвратительно от всего, что происходит, и еще больше оттого, во что это может вылиться, вот здесь, в раздевалке, в первый же рабочий день, на глазах у всех ее коллег, которую могут в любую минуту войти сюда. А потом об этом узнает Ренделл, которому она пообещала хранить честь Вондерболта… Мисти Флай, закрыв глаза, уже гладила ее по спине, по облегающему тело синему мундиру, расшитому золотыми молниями… О чем она только думает сейчас, кокатрис ее дери?!.. Спитфайр резко отстранилась от подруги и разорвала поцелуй. Ниточка слюны повисла между их мордочками, но кобылка быстро вытерла ее со своего рта. — Все, хватит, Мисти. Я все поняла и так. Мисти Флай машинально тоже вытерла слюну копытом. В ее глазах читалось удивление. — Ты чего?.. Тебе не понравилось? — Нет, — соврала Спитфайр. Но иначе она не могла. — И я попросила бы тебя больше не делать так. Никогда. У нее сбилось дыхание, сердце застучало, запоздало подгоняя кровь к щекам и копытам. Селестия побери, это же был ее первый поцелуй… самый первый поцелуй в жизни… даже с Крисом она не смогла, испугалась… — Вернись к Соарину. Он — прекрасный жеребец, — говорила пегаска, и голос ее для нее самой звучал словно издалека, будто сквозь подушку, приглушенный и как не свой. — Не занимайся глупостями, Мисти. Я не твоя особенная пони. И никогда ей не стану. И хватит об этом… Спитфайр почувствовала, как у нее кружится голова и мутнеет перед глазами. Только не упасть… дыши, дыши! Та-ак, ровнее, ровнее… Что же это такое… — Спитфайр, тебе нехорошо? — словно сквозь вату донесся голос Мисти, обеспокоенный и дрожащий. — Н-нет… — Кобылка вспомнила, как нужно вести себя при ситуации экстремального полета, когда закладывает уши от скорости, а сердце стучит, словно двигатель локомотива. Сейчас было даже хуже экстремального полета… Она сделала с десяток глубоких и ровных вдохов и выдохов, глядя в пол. Потом подняла голову — ей стало лучше, и муть перед глазами начала пропадать. Мисти стояла на том же месте. Ради всей Эквестрии, ну, чего она тут стоит?!.. Почему не убирается вон? Ведь все же уже услышала!.. — Пожалуйста, оставь меня, Мисти Флай, — проговорила она вполголоса, но твердо. Но подруга была, как оказывается, не мягче. — Спитфайр, прошу тебя, дай мне шанс. — Она смотрела на нее своими голубыми глазами, пронзительно и ясно, она была все так же решительна. — Ты же знаешь меня столько лет, ты знаешь, что я могу… — Поэтому я и говорю, чтобы ты оставила меня. — Спитфайр отвернулась, давай понять, что разговор окончен. Но потом зачем-то добавила, будто желая внести ясность в свои слова: — Я не люблю кобылок, они не в моем вкусе. — Но ты же врешь, врешь сама себе, Спитфайр!.. — Что за ерунда?.. Ты хочешь сказать, что знаешь меня лучше меня самой?! — Пегаска вновь повернулась к подруге и нахмурилась. Мисти Флай прижала уши, увидев выражение ее мордочки. — Не хочу тебе грубить, Мисти, просто, пожалуйста, оставь меня!.. Иди к Соарину и будь счастлива с ним! — Почему ты распоряжаешься, куда мне идти и с кем быть счастливой? — Мисти вновь подняла уши. — Я хочу быть счастлива с той, которую люблю! — Любишь?.. Да что же это на тебя нашло, ради всей Эквестрии?! Ты же столько времени была с Соарином, вы же готовились к свадьбе… вы любили друг друга! И тут… что? И ты все ломаешь, все шлешь к кокатрису ради спонтанного чувства?.. — Спитфайр нервно зашагала по раздевалке, обуреваемая мыслями и воспоминаниями об их дружбе с Мисти Флай. — Селестия милосердная, ты же знаешь меня много лет, ты никогда не проявляла ко мне никакого интереса больше, чем бывает простой дружеский!.. — Это не спонтанное чувство, Спитфайр. Ты всегда нравилась мне. С самого лагеря я была от тебя без ума. — Почему же ты молчала, глупая?! — вспылила Спитфайр, остановившись перед ней. — Почему ты молчала тогда, и с чего ты решила признаться именно сегодня, именно сейчас?! — Я… я увидела тебя сегодня перед выходом на летное поле и… — Мисти опустила на мгновение голову, но потом вновь подняла. — Мы не виделись полгода, и я… я поняла, что никогда не переставала любить тебя, что Соарин — он… совсем не тот, что пока еще не поздно все исправить… — Исправить? — Спитфайр удивленно подняла брови. — Да, исправить. Я решила, что приглашу тебя сегодня ночью пройтись по летному полю, только никак не могла выдумать предлог, но… потом увидела, как ты выходишь из кабинета Ренделла, одна, и все уже в казармах, и раздевалка пуста, а ты пойдешь сюда, и я решилась… Ох, какая же я дура… — Мисти легла, поджав под себя задние ноги, и снова опустила голову к полу, тихо всхлипывая. — Не надо было этого делать… какая глупость… Спитфайр вспомнила, как десять минут назад наблюдала похожую картину в кабинете Ренделла. Что же это они, все трое, Соарин, Ренделл и Мисти, сговорились, что ли, изливать душу и плакаться перед ней? Что за ерунда происходит со всеми ними?! — Мисти, я… — начала Спитфайр, и подруга, как по команде, подняла голову, услышав ее голос. — Я совершенно не знаю, что сказать… — А что говорить, Спитфайр, я… я все понимаю. — Мисти стерла с глаз слезинки и снова уставилась в пол. — Конечно, ты никогда не сможешь меня полюбить. Нет ничего хуже, чем влюбляться в старых друзей, теперь мне это ясно… — Но с Соарином у вас как-то вышло, — решила ухватиться за ниточку и сменить тему Спитфайр. Ей вдруг стало жаль подругу. Да уж, легко ее стало разжалобить за последние три дня! — А что Соарин… Ты помнишь, как в Академии он не давал мне прохода, все это было на твоих глазах. Сначала это было вроде как в шутку, а потом… когда он поцеловал меня… между прочим, как я сейчас, поцеловал — подловил, когда мы были одни, и зажал между шкафами, там, в раздевалке Академии. — Она махнула крылом на окно и горько усмехнулась. — Я уже не знала тогда, что делать с любовью к тебе, ты казалась мне недоступной, мы и общались-то с тобой мало, ты все с отличниками ходила… И вот я решилась начать отношения с Соарином… на свою голову. — Почему? Он ведь и правда хороший пони. Он добрый и обходительный. Я бы… и сама встречалась бы с ним, если бы хотела. — Но ты не захотела. А почему? А ведь ты могла, с твоей-то решимостью. Я помню, все расступались перед тобой, когда ты шла по коридору Академии — что тебе признаться в любви к какому-то жеребцу. — Мисти вновь взглянула на нее. — Значит, ты видела в нем что-то… — Видимо, то же, что видишь сейчас ты, — отозвалась Спитфайр. — Да… Он… жалок… Он хорошо летает, но вот эта вот неопределенность, вечные его жалобы на жизнь, и ведь с чего? На что ему жаловаться? Его все любят! Все, кто только можно. Родители, учителя в Академии, даже я его… любила… Она снова уронила голову на копытца, и полотенце на ее плечах задрожало. — Мисти, — снова подала голос Спитфайр, но та уже не подняла голову, услышав его. — Ты хорошая пони. Ты очень умная. Пусть и летаешь ты не так, как нравится Ренделлу и нашим учителям, но ты очень… славная. И все у тебя будет хорошо. Не огорчайся, прошу тебя. — Так обычно говорят, когда хотят дать понять, что лучше ничего не ждать хорошего, — проговорила Мисти себе в копыта, не поднимая головы. — И я все понимаю. Я постараюсь что-то с этим сделать. — С чем? — испугалась Спитфайр и почему-то представила, как Мисти падает с облака, сложив крылья. Святая Селестия… — Со своей любовью к тебе. Я люблю тебя, Спитфайр… но если не суждено, то попробую жить дальше. Как-нибудь. — Она резко встала с пола и, не глядя на Спитфайр, сделала два шага к двери. Потом остановилась. — Если тебе вдруг станет плохо, то приходи, — добавила она. — Я знаю, что нужно сделать, чтобы было хорошо. Мисти все-таки обернулась и в последний раз взглянула на подругу своими огромными голубыми глазами. — Какая же ты красивая… — произнесла пегаска. — Никогда бы не подумала, что тебе так идет быть испуганной. — Что? Я не испуганная! — Спитфайр поспешно переменила выражение лица и почувствовала красноту на щеках. — Не волнуйся, я не собираюсь кидаться с облака, сложив крылья, — грустно улыбнулась Мисти Флай. — К тому же, ты говоришь, что я умная, и я постараюсь не испортить это твое впечатление, а самоубийство — такая глупость…

***

Спитфайр стояла на полустанке и вглядывалась вдаль. С минуты на минуту должен был подойти поезд из Филлидельфии, но он почему-то опаздывал. — Поезд номер двадцать шесть сорок пять сообщением «Филлидельфия — Мэйнхеттен» задерживается на пятнадцать минут из-за стад овец на путях, — объявили по громкоговорителю, и Спитфайр зацокала на месте от нетерпения. Через час начнется тренировка, Ренделл должен будет вручить ей погоны лейтенанта, а этот дурацкий поезд опаздывает! На нем должна будет приехать ее мама, передать кое-какие вещи и поговорить, и на все про все всего полчаса, пока стоит поезд. А потом мама поедет дальше, по делам в Мэйнхеттен, а ей еще нужно успеть быстро вернуться в Клаудсдейл, долететь до гарнизона, надеть форму и выйти на поле. И на это остается всего пятнадцать минут. От полустанка до облачного города крылом подать, не больше мили, но выходить взмыленной на летное поле не очень хотелось… Похоже, придется побыть с мамой не полчаса, а меньше, чтобы лететь обратно не спеша. А как обидно! Ведь они не виделись уже целый месяц, так хочется обняться, поговорить… И ведь еще неизвестно, когда они увидятся в следующий раз, у мамы очень напряженная жизнь коммерсанта, да и у самой Спитфайр теперь несколько следующих недель расписаны почти по минутам… Спитфайр очень любила свою маму. Ее звали Сторми Флэр, она была еще не старой, но уже приобрела некоторую степенность, присущую пони, перешагнувшим пятый десяток. Однако, жизнь она вела напряженную — работала в фармацевтической компании, в которой также сидела в совете директоров и имела на рынке долю акций. Сторми была совсем не бедной пони, однако предпочитала одеваться и вести себя просто — обычно ходила без наряда, но иногда надевала свою любимую сиреневую блузу, оттеняющую рыжий цвет ее гривы и хвоста. И вот сейчас, когда поезд после пятнадцатиминутного опоздания все-таки подошел к полустанку и разводил пары после остановки, то в клубах дыма Спитфайр, кашляя, глядела во все глаза, выискивая маму, и почти сразу же приметила знакомый сиреневый цвет. — Мамочка! Привет, я так скучала по тебе! — Спитфайр обняла мать, и та, поставив свой клатч на перрон, приняла ее в ответные объятия. — Как дорога? Соседи по купе не очень храпят ночью? Они расцепили объятия, и Спитфайр заметила, что мордочка мамы встревожена, чего она не заметила сначала в клубах дыма. — Спитфайр… отец… умер, — проговорила Сторми Флэр, глядя на дочь и медленно подбирая слова. — Вчера, перед самым моим отъездом, звонил мой управляющий и передал мне по факсу письмо из Миддейла. Отца… больше нет с нами. Больше нет… Она вдруг всхлипнула, и Спитфайр очень сильно пожалела, что тренировка всего через сорок минут. Им надо было так много сказать друг другу сейчас!.. — Пойдем, пройдемся вокруг станции, — положила она крыло на плечо матери. — Расскажешь все. У меня просто очень мало времени, мне скоро надо быть в Клаудсдейле… ох, мамочка! Я же совсем забыла! С сегодняшнего дня я… я — лейтенант гарнизона Вондерболтов! Сторми вытерла набежавшие слезы и подняла на нее свой ошарашенный взор. — Как? Ты… ты серьезно? Лейтенант гарнизона? Но… как же это, ты ведь только третий день… — Пойдем, пойдем, здесь шумно, я тебе все расскажу! — Спитфайр, улыбаясь, увлекла мать крылом за крыло, и та, подняв с перрона свой клатч, пошла за ней к выходу со станции. <hr/> Все было слишком необычно, слишком странно, и Спитфайр уже начинала от этого уставать. Слова Соарина больше не казались ей жалобной ерундой, не стоящей внимания, — она сама на своей шкуре ощутила, как неумолимо движутся события, и что она совсем не в силах на них повлиять. Всего три дня, всего четыре диалога, но все — запутанные, загадочные, непонятные. Только разговор с мамой выделялся из их числа — маму свою она, в отличии от остальных собеседников, любила, любила больше всех на свете и чувствовала, что вряд ли кого-то впоследствии будет любить так же, как ее. Она была для нее целым миром, и ни с одним пони еще она не чувствовала себя до конца так же комфортно и легко. Сторми Флэр не была красавицей, но обладала волевым характером, который не проявлялся явно, но давал о себе знать в мелочах. Она любила своего бывшего мужа, отца Спитфайр, которого звали Ламбер Сплэш, но даже эта любовь не позволила ей терпеть несовместимость их характеров, вернее, их полную схожесть — Ламбер, как и Сторми, был пегасом с крутым нравом, который, однако, чаще проявлял внешне, чем его жена. Спитфайр никогда за все детство не слышала от отца слов любви к матери, но Сторми, даже разведясь с ним и уехав с дочерью в Клаудсдейл пять лет назад, говорила, что Ламбер на самом деле хороший пони, и в их холодных отношениях, в итоге вылившихся в развод, была виновата она больше, чем он. — Я не была той женой, которая ему нужна, — говорила Сторми дочери после развода. — Ему хотелось ту, что смотрела бы с ним в одну сторону, поддерживала его, понимала и была для него отдушиной. Но я смотрела на него. И его это злило. — Почему же ты не ушла от него раньше? — недовольно спрашивала Спитфайр. — Почему терпела его столько лет? — Я любила его. Очень любила. — Сторми всегда заливалась краской, говоря эти слова. — Да и сейчас чувствую, что люблю. Но… ради тебя, ради нашего с тобой счастья, Спитфайр, я ушла от него. Спитфайр не любила своего отца и, несмотря на слова матери, которая призывала ее простить Ламбера за холодные, лишенные его отцовской ласки и любви годы, она не могла забыть вечное испытывающее выражение его морды, его частые злобные выкрики и хлопанья дверьми перед ее носом, когда ему что-то претило. Единственное, что Спитфайр могла вспомнить о нем хорошего — точнее, отсутствие плохого — он был ярым противником телесных наказаний и никогда не поднимал на нее копыто, даже когда был сильно зол. Однако, это не мешало ему воздействовать другим, иногда даже более неприятным способом — игнорировать дочь почти что целиком и полностью, даже когда она сама пыталась установить с ним контакт. Почти с самого рождения между отцом и дочерью стояла стена, которую Спитфайр была не в силах преодолеть. Повзрослев и еще живя в отчем доме, пегаска окончательно оставила все свои попытки сблизиться с ним. Безразличие с течением времени перетекало в недовольство, а затем, уже после переезда, и в раздражение… Последние месяцы она совсем не думала об отце, и сейчас, узнав о его внезапной смерти, все былые чувства, от безразличия до какой-то даже злой радости от осознания, что этого неприятного ей пони больше нет на свете, калейдоскопом промелькнули у нее в сердце. Она окончательно поняла, что даже его смерть не будет фактором, за который она может простить годы его отсутствия в своей жизни. Отсутствия — при формальном физическом присутствии и моральном давлении. Но самым удивительным, непонятным и даже оскорбительным в его смерти для Спитфайр, да и для ее матери, было другое. — Два года назад он написал завещание, — сказала Сторми, когда они неспешным шагом обходили здание станции — здесь было тише, чем на перроне. — Бизи Авидж, мой управляющий, сказал о нем только несколько слов, потому что сам не владел всей информацией. Но… очень большая вероятность, что все свои деньги и имущество, все до последнего битса, он завещал Спайн Ленди, своей второй жене. Спитфайр вспыхнула. — Как он посмел?! — воскликнула она, распушив крылья. — И дом?! — Да, все имущество, движимое и недвижимое, — ответила мама. — А дом в Миддейле — его собственность. — Но это же твой дом! Это дом твоих родителей! — Он уже давно не принадлежит мне, Спитфайр, — покачала головой Сторми с горестным выражением мордочки. — Он был переоформлен на твоего отца по условию нашего брачного контракта. — Какая ерунда! — бессильно заломила копыта дочь. — Как ты могла, мама! — Ну, ну, успокойся, Спит, у меня две квартиры в Филлидельфии и апартаменты в Мэйнхеттене, да и про балтимэйрский дом забывать не нужно. Нам обоим есть, где жить. — Да не в этом же дело, мам! У отца тоже куча квартир во всех городах Эквестрии. Его «Стэллион Пэртнерс» один из крупнейших банков в стране! Он очень богатый пони! Был… Неужели ему не было где жить? Почему именно твой дом в Миддейле?.. Как ты могла отдать ему наш дом? — Тогда я еще не собиралась разводиться с твоим отцом, — ответила Сторми, нарочито спокойно чеканя каждое слово. — К тому же, у него была астма, как ты помнишь, доктора запрещали ему жить в больших и пыльных городах, а вокруг Миддейла чистейший воздух. — Чистейший воздух… — вполголоса зло повторила Спитфайр, глядя в землю. — Кокатрис бы побрал этот воздух… Твой дом… — Она подняла глаза на маму. — В твоем, в нашем доме сейчас живет какая-то… тупая кобыла. Сторми Флэр пожала плечами. Она, по-видимому, не считала эту ситуацию какой-то странной и несправедливой, какой ее видела ее дочь. — Не беспокойся, Спит, я бы в любом случае не вернулась бы в этот старый дом, — положила она ей на плечо крыло. — Не хочу… не люблю я этот городок. Ужасно неудобный, маленький, грязный, населен этими провинциальными пони… — А я бы вернулась, мам, — отозвалась Спитфайр и посмотрела на нее. — Я люблю провинциальных пони. И люблю маленькие городки. Вот Балтимэйр, как там было здорово! Не чета всем вашим мегаполисам. Единственное что — воздух тяжелый и соленый, когда дует с моря, но так… красота!.. Она улыбнулась, и Сторми Флэр прикоснулась копытом к ее носу, как к маленькой. — Я так люблю тебя, дочка. Ты — мое единственное счастье, — сказала она, и они снова обнялись. — И я тебя люблю, мама, — ответила ей на ухо Спитфайр. Они постояли так еще с полминуты, преисполненные родственных чувств, а потом Сторми сказала: — Так, а теперь рассказывай, какой героический поступок ты успела совершить. — В смысле? — удивленно посмотрела на мать кобылка, а потом ее мордочка просияла: — Ах, ты о моем новом звании? Ну, слушай. Она поведала ей все без утайки, даже то, что капитан Ренделл неизлечимо болен, так как мать была самой родной для нее пони, и она доверяла ей как себе. Спитфайр знала, что мать никому не расскажет об их разговоре, и Ренделл может быть спокоен — он даже получил еще одну искренне сочувствующую его состоянию пони. Сторми не была лично знакома с Ренделлом, так как по внутренним правилам Академии родители курсантов не имели права напрямую общаться с руководством учебного заведения, но она многое знала о строгом и требовательном капитане Ренделле по рассказам дочери, и сейчас ей было искренне жаль его. — Вполне может быть, что у него есть надежда на выздоровление, — сказала она, после того, как дочь закончила свой рассказ. — Правда? — изумилась Спитфайр. Не то чтобы она уже свыклась с мыслью, что совсем скоро станет командиром Вондерболтов, но слова матери были для нее неожиданностью. — Жеребцы такого характера, как Ренделл, не очень доверяют врачам. И очень зря. За последнее время появилось множество методик, позволяющих вылечить даже самые опасные болезни, которые раньше считались неизлечимыми. Спитфайр понимала, что ее мама знает, о чем говорит. Она была фармацевтом и какое-то время даже работала в Кантерлотской центральной больнице, где ее пациентами были в том числе и высшие сановники принцессы Селестии. — О, кажется, у меня даже завалялась кое-какая брошюрка на этот счет! –вспомнила Сторми и полезла в свой клатч. — Вот, возьми. Спитфайр приняла от матери несколько склеенных глянцевых страниц, на которых были нарисованы пони и написано крупными зелеными буквами: «Клиника «Хелф Хуфс» — Не то чтобы это была реклама моей клиники, — подмигнула та, — но все же, попробуй как-нибудь положить эту брошюру туда, где ее может увидеть Ренделл. Теперь, когда ты стала офицером, вы будете видеться чаще в неформальной обстановке, ведь так? — Так, но… — Спитфайр засомневалась, разглядывая картинки и читая подписи. — Вряд ли Ренделл даже внимание обратит на это. К тому же, он сказал, что доверяет каким-то своим врачам, они дают ему еще полтора года жизни, и он будет выполнять их предписания… Сторми пожала плечами. — Мое дело — предложить, — сказала она, убирая брошюру обратно. Спитфайр заметила, что кипа страниц легко уходит внутрь совсем небольшого клатча. — Сама понимаешь, без рекламы не может быть никакого мало-мальски прибыльного бизнеса. — А что это у тебя за сумочка, кстати? — прервала маму пегаска, указывая на клатч. — Не помню у тебя такой. — А, ну… — протянула мама и заулыбалась счастливо, словно и не было только что серьезного и трудного разговора о болезнях и смертях. — Это мне подарил Бизи Авидж, мой управляющий. Правда, интересная вещь? — Она продемонстрировала клатч изнутри. — На нее наложено заклятие расширения пространства, внутри может поместиться целый пони, если, конечно, пролезет через верх. Просто незаменимая вещь в делах. Пегаска сияла, и Спитфайр догадалась, что дело не только в чудесной сумочке, в которую все влезает. — Вы что с ним, типа встречаетесь? — ухмыльнулась она, легонько толкнув маму крылом. Та засмущалась. — Ну… как тебе сказать… Наши отношения уже перешагнули черту чисто деловых, мы иногда ходим в кафе или кино. Не то чтобы очень часто… — она запунцовела, словно молоденькая кобылка. — Бизи — очень хороший пони, галантный, обходительный. Еще он внимателен и умеет слушать. Я очень ценю эти качества в пони. Да и… — зрелая пегаска решительно взмахнула хвостом, будто в нетерпении. — В сорок шесть лет жизнь только начинается! Ведь так? Спитфайр обняла ее. — Я рада за тебя, мамочка! Ты молодец! — Спасибо, родная, — прильнула к ней Сторми. Спитфайр хотела добавить, немного в шутку, немного всерьез, что романы обеспеченных кобылок и их управляющих-жеребцов немного отдают ощущением меркантильности последних, но тут на станции раздался свисток. Поезд скоро отправлялся, и пегаска решила промолчать. Пусть хоть у мамы будет счастье в личной жизни, которого она не особо и видела, живя с ее отцом. Может, этот Бизи Авидж и правда ее истинный особенный пони, пони, которого она ждала всю свою жизнь… В любом случае, даже если нет, мама совсем не глупа, и поймет, использует он ее, или и правда любит. — Прости, Спитфайр, я полечу. — Мама поднялась в воздух, чтобы быстрее попасть на перрон. — Еще увидимся, я обязательно приеду через неделю-другую, как только немного разгребу дела на работе. Спитфайр тоже поднялась, вслед за ней, к тому же, до Клаудсдейла ей все равно лететь на крыльях. — До свиданья, мамочка. Счастливой дороги тебе, — сказала она. Сторми уже было развернулась, чтобы лететь к поезду, но вдруг повернулась обратно к дочери. — Скажи, Спитфайр, только честно. — Она смотрела на нее обеспокоенно и испытующе, и пегаска почему-то вспомнила, как сидела в кабинете Ренделла, под таким же взором капитана вондерболтов. — Ты чувствуешь себя счастливой? Тебе нравится то, что ты делаешь? — Конечно, я счастлива, мама! — воскликнула Спитфайр в кураже эмоций и даже сделала в воздухе петлю сверху вниз. — Что за разговоры! Ведь я теперь — вондерболт! Что может быть лучше для пегаса? — Как и для любого пони — быть счастливым, — невозмутимо ответила Сторми, и Спитфайр что-то будто укололо в сердце. — Я вижу, что тебя что-то гнетет, родная… — она положила в полете ей копыто на грудь. — Эх, жаль, я не сразу это увидела, сейчас совсем нет времени, чтобы ты рассказала… — Все в порядке, мама, — сказала Спитфайр и еле сдержалась, чтобы не отвести взор. — Правда, все в порядке. И даже лучше, — снова улыбнулась она. — Ведь я теперь, мало что просто вондерболт, я теперь… Послышался второй свисток, длиннее предыдущего, и Сторми, развернувшись, отлетела от дочери. Она боялась опоздать на поезд. — Прости, Спитфайр… — Она виновато смотрела на нее. — Да, конечно, мама. Счастливого пути! — И тебе удачных тренировок, родная! — Голос мамы уже тонул в шуме разводящего пары поезда. — И будь счастлива!.. Спитфайр еще с минуту смотрела, как поезд едет по полю и превращается в длинную гусеницу вдалеке. «Будь счастлива» — слышалось в ушах. А знает ли она, Спитфайр, что такое истинное счастье? Пегаска, наверное, впервые с детства задалась себе этим вопросом. И не находила ответа. <hr/> Спитфайр влетела внутрь за три минуты до начала тренировки, но раздевалка уже была пуста. Видимо, Ренделл собрал всех на поле раньше срока. Открыв дверцу своего шкафчика и сняв с вешалки костюм, она посмотрела в зеркало, каким-то шестым чувством ожидая, что сейчас увидит в нем снова Мисти Флай с полотенцем на шее. Но там никого не было, никто не ждал ее. От осознания этого у Спитфайр снова екнуло в груди. Что же это?.. Неужели она… фу, ерунда какая! Скорее одеваться, осталось две минуты! На поле она оказалась секунда в секунду. Блейз уже шумела в своей мегафон, рядовые стояли рядком, в одну линию, а еще два офицера — жеребец и кобылка — суетились с бумагами на притащенной откуда-то трибуне. Завидя Спитфайр, жеребец замахал ей копытом. — Спитфайр, подлетай сюда! — крикнул он ей. Пегаска сразу узнала его — Клаудвокер, один из ее учителей в Академии, пегас лет сорока белого окраса с черной гривой. Кобылка лет тридцати, бледно-зеленого окраса, возилась с бумагами, не подняв головы и не посмотрев на подлетевшую Спитфайр. — Здравствуйте, лейтенант Клаудвокер, — улыбнулась она жеребцу и протянула ему копыто, которое он потряс с восхищением на морде. — Можешь звать меня просто по имени, ведь мы теперь коллеги, — сверкал улыбкой тот. — Очень рад, что ты теперь с нами. Ты была до ужаса способной ученицей, тебе не было равных в изучении истории Вондерболтов! Я уж молчу про полеты… — Спасибо, — засмущалась Спитфайр. — Постараюсь не посрамить команду своим присутствием. Незнакомая кобылка, сложив документы в стопку, все-таки подняла на нее глаза. — Простите, не знаю вашего имени… — обратилась к ней Спитфайр. — Роуди Скай, — отозвалась та низким бархатным тембром, но как-то небрежно. — Приветствую, Спитфайр. — Роуди, как и ты, так сказать, новичок в нашей команде, — подал голос Клаудвокер, улыбаясь и глядя на кобылок по очереди. — Ее тоже приняли на работу в гарнизон два дня назад. — Но я отработала в летном лагере Троттингема шесть с половиной лет, без малого, — заявила, как будто между прочим, глядя на него, Роуди. — Так что у меня есть опыт в руководстве, правда, лишь только жеребятами, но все же. Она взглянула на Спитфайр, и надменность мелькнула в ее глазах. Пегаска почувствовала новый укол в сердце. Она сразу вспомнила слова Ренделла: «Не обращай внимания на то, что будут говорить у тебя за спиной, а говорить будут, ведь ты самый молодой офицер гарнизона». Спитфайр осознавала, что Роуди, возможно, делает этими словами и взглядами ей намек — знай свое место, двадцатилетняя выскочка. И от этого осознания у нее все сжалось внутри. Ничего, она покажет себя, и пусть только какие-нибудь Роуди Скай еще попробуют кичиться перед ней своим опытом в шесть с половиной лет! — О, кажется, здесь Ренделл, — кивнул на поле Клаудвокер. — Иди вперед, Спитфайр. Спитфайр обернулась и увидела коричневого жеребца, который стоял перед строем и смотрел в ее сторону. — Я, кажется, совсем не знаю вашего церемониала, — повернула она голову к Клаудвокеру, ища поддержки. — То есть, нашего… Я никогда не присутствовала на повышении в звании. — Не бойся, никакого церемониала нет, — вполголоса отозвался жеребец. — Скажешь ему стандартное приветствие, он пожмет тебе копыто, скажет речь, и тебе крикнут «виват» три раза. Главное, выгляди построже. Теперь эти жеребята, — махнул он крылом в сторону рядовых, — твои подчиненные. Не упусти шанс произвести на них хорошее впечатление. Спитфайр приняла серьезное выражение мордочки. Она произведет хорошее впечатление. Другого и не будет. Она подлетела к Ренделлу и приземлилась перед ним. Капитан Вондерболтов смотрел на нее строго и испытующе. «Что, старик, опять мысли читаешь?» — подумала даже с каким-то вызовом пегаска. — «Ну, читай, читай!» — Полковник Ренделл Сторм, рядовая Спитфайр Флэр прибыла на построение! — отчеканила она и приложила к виску крыло. Ренделл молчал и все так же смотрел на нее. Прошла секунда, вторая, и Спитфайр уже начала волноваться, все ли она делает так, но тут рядом оказался Клаудвокер и протянул командиру синюю куртку, расшитую желтым и белым, с сияющими на солнце золотыми пуговицами. Тот принял ее, и выражение его морды переменилось. — Рядовая Спитфайр Флэр, возложенными на меня обязанностями и милостью Ее Высочества принцессы Эквестрии Селестии, правительницы Ночи и Дня, за заслуги перед страной и ее воздушными силами, за честь, смелость и бескорыстную доблесть, я присваиваю тебе звание лейтенанта воздушных сил Эквестрии. Спитфайр почувствовала, как у нее дрожат задние ноги, а хвост прильнул к крупу, словно от большого испуга. Кокатрис побери, что же это такое?! А ну-ка собраться сейчас же! Она услышала, как Блейз скомандовала в мегафон: — Рядовые, поприветствуйте вашего нового офицера — лейтенанта Спитфайр Флэр! Спитфайр повернулась было к строю, но Ренделл подтолкнул ее крылом. Она посмотрела на него удивленно и увидела, что он вручает ей куртку. — Виват! Виват! Виват! — заорали пегасы в строю, пока Спитфайр принимала и надевала на себя, прямо поверх формы, сняв только капюшон, офицерскую куртку. Задние ноги все еще дрожали, и она ничего не могла с этим поделать… — Выскочка! Выскочка! — вдруг раздалось из строя. Спитфайр, вздрогнув, обернулась. Что происходит? Кричал темно-синий жеребец с серебряной гривой, и кобылка никак не могла вспомнить, как его зовут… — Рядовой Даск Хоп, выйти из строя! — неожиданно скомандовал Ренделл, и по выражению его морды было ясно, что «смельчаку» несдобровать. Жеребец шагнул вперед, смело и уверенно, словно ждал, что последует за его словами. Он тоже выглядел решительно и не менее, чем его командир. — За проявленное неуважение к офицеру воздушных сил вам назначается трое суток штрафных работ, — отчеканил Ренделл, грозно глядя на него. — Встать в строй! — Спитфайр служит всего третий день, она не может быть офицером… — Жеребец не шелохнулся, негромко и сухо выговаривая слова. — Десять суток штрафных работ, — не моргнув глазом, назначил Ренделл. — Этим назначением вы, полковник Ренделл, попираете устав Вондерболтов, где ясно говорится, что… — Месяц штрафных работ. — …должен пройти срок не менее года, прежде чем рядовой получает право на досрочное повышение своей квалификации… — Полгода штрафных работ, рядовой Даск Хоп! — рявкнул на все поле Ренделл, и виновный на пару мгновений запнулся, но все так же уверенно смотрел на него, не сходя со своего места. — За неподчинение приказу и дальнейшие препирательства… — Но вы ведь сами прекрасно знаете, что я прав, полковник Ренделл Сто… — Год штрафных работ! — еще громче крикнул тот. — Встать в строй! Все внимание на поле было приковано к темно-синему жеребцу, который стоял перед строем, не шелохнувшись, выражая этим свой протест. Спитфайр, ошеломленная происходящим, почему-то смотрела на то на Блейз, которая была в таком же замешательстве и, нервно сжимая крылом ручку своего мегафона, смотрела на Даска, то на Соарина, который, закусив от напряжения губу, смотрел вниз, будто боялся, что он, стоящий в строю рядом с Даском, также попадет под раздачу. Время словно остановилось, и в наступившей после возгласа Ренделла тишине Спитфайр отчетливо слышала, как стучит ее сердце. Ту-тук… ту-тук… ту-тук… А Даск Хоп все стоял на месте. Стоял как глыба, и эта глыба вдруг показалась Спитфайр гораздо большей, чем Ренделл Сторм. Более массивной, более мужественной. Потому что он был прав. — Все, что вы делаете, полковник, незаконно от начала и до конца. И вы прекрасно знаете это сами. Мне все равно, я отработаю и год, и два, но правда останется правдой. Спитфайр Флэр не может… — Сдать значок, — прошипел Ренделл, весь красный от напряжения. — Простите?.. — На морде Даска впервые появилось удивление. Он, по-видимому, не ожидал, что его упрямство приведет к такому повороту событий. — Живо сдать значок! — уже рявкнул полковник. — Но как же… — услышала Спитфайр удивленный голос Клаудвокера, который стоял сзади, но он тотчас же смолк. — Рядовой Даск Хоп, — продолжал Ренделл, — вы изгнаны на землю без права повторного возвращения за грубейшее нарушение дисциплины, несовместимое с честью Вондерболта. Даск сбросил с себя удивленную гримасу и оскалился. — Если вы увольняете меня за бесчестие, то подумайте, имеете ли честь вы, полковник, попирая устав и продвигая новичка в угоду собственным вкусам!.. Ренделл, приняв равнодушную морду, перестал смотреть на него и как-то устало махнул Блейз. Та, ошарашенная всем, что происходит, даже не сразу поняла, чего он от нее хочет. — Помогите уволенному покинуть поле, сержант Блейз, — сказал он негромко, в контраст своим предыдущим возгласам, словно и правда устав. Спитфайр посмотрела на него — нездоровая краснота заливала морду жеребца. О, Селестия милосердная… Только когда Даска Хопа, уже лишенного значка ведущего на лацкане костюма, и ведомого Блейз и спохватившимся Клаудвокером, уводили с летного поля, Спитфайр вновь обрела способность рассуждать. Она смотрела вслед уволенному коллеге непонимающим взором. Что же это было?.. Даск назвал ее «выскочкой», не подчинился приказу Ренделла, был упрям в своем мнении, и его… изгнали? Ренделл изгнал его лишь за высказанное мнение о ней? Это не укладывалось у нее в голове, вдруг встав преградой на пути всех ее мыслей, и она поддалась этому давлению: — Полковник, — повернулась кобылка к Ренделлу. — Могу ли я просить, чтобы рядового Даска Хопа оставили в рядах Вондерболтов?.. Ренделл будто не понял сначала ее вопроса. — Что? — переспросил он, не поворачивая к ней головы. — Можно ли попросить у вас, полковник, не изгонять Даска Хопа, ведь он ни в чем… — Нет, лейтенант Флэр, это невозможно. Даск Хоп уже списан на землю моим устным приказом. А вы — займите свое место в команде и летайте. — Пегас отвернулся от нее и сказал стоявшей с другой стороны от него Роуди Скай: — Командуйте начать тренировочный сбор, лейтенант Скай. Церемония окончена. — Пегасы и пегаски! — огласила уже гораздо более высоким голосом та, чем тем суровым, которым говорила со Спитфайр. — Построиться по парам! Начинаем тренировочный сбор! Спитфайр увидела, как Ренделл, расправив крылья, полетел прочь. Первым ее движением, неосознанным, было броситься за ним. И она опять поддалась ему. — Полковник! — Она нагнала его в воздухе; мысли ее были спутаны, и она не сразу вспомнила, зачем вообще полетела за ним. Ренделл посмотрел по сторонам — никого. — Спитфайр, — обернулся он к ней, и та вновь увидела, как он устал — кричать на все поле становилось для него все труднее. — Ради Селестии, вернись к команде. И не задавай вопросов сейчас, я не в состоянии отвечать, как видишь… — Он вдруг закашлялся, закрывшись передними копытами, и отвернулся. — Лети обратно, — сказал он осипшим голосом, когда перевел дыхание после приступа. — После тренировки зайди ко мне, но сейчас… прошу тебя, лети… — Хорошо, Ренделл. Она вернулась к команде и даже не помнила, как встала в строй. Пегасы наверняка смотрели на нее, кто-то с пренебрежением из-за произошедшего, кто-то равнодушно, а кто-то, может, и с восхищением, но она не видела их глаз. Она смотрела на расстилающееся над ней огромное голубое небо и ей было безразлично всё остальное. Лишь в небе и полетах была для нее истина. Сейчас она ощутила это, как никогда, отчетливо и даже как-то яростно. И наплевать на знаки различия — и рядовым, и лейтенантом она бы относилась к этому одинаково. Только небо. Только полет. Бесконечный полет…