Спитфайр Флэр. Жизнь как роман

Посреди ночи она проснулась — попить воды и сходить в туалет. Единорог, тот самый ее неприятный сосед по купе, не спал и, освещая пространство перед собой с помощью заклинания на кончике рога, читал какую-то книгу. Когда Спитфайр вернулась и задвинула за собой дверь, единорог даже не шелохнулся и только медленно перевернул беловатой аурой страницу. Спитфайр недовольно вздохнула и взлетела обратно на свою полку. Отвернувшись, она удобно улеглась, положила голову на передние копыта, но, закрыв глаза и желая тотчас же снова уснуть, поняла, что свет, который наколдовал единорог, мешает ей. Спитфайр могла засыпать не только в абсолютной темноте, но почему-то это искусственное освещение, пусть даже тусклое, раздражало ее сейчас до крайности. — Эй, пони! — не выдержала она и повернула к нему голову. — Я тут уснуть пытаюсь, ты можешь сделать свой свет поменьше? А лучше вообще убрать, это было бы совсем замечательно. Она услышала, как вдруг захрапел на нижней полке другой ее сосед, пожилой единорог, и вздрогнула от неожиданности. Да, очень жаль, что только ее раздражает этот свет, а то бы они вдвоем численным преимуществом живо заставили бы этого несносного единорога отключить свою лампочку! Тот никак не отреагировал на ее слова и снова перелистнул очередную страницу. Спитфайр сжала губы в возмущении. — Ты глухой, что ли? — уже громче прошипела Спитфайр, но тут из-за облаков появилась луна и осветила купе тусклым беловатым светом. Пегаска увидела, что голова и верхняя часть тела единорога окружены еле заметным «пузырем» магии, незаметным при освещении изнутри. Может, из-за него он и не слышит? Спитфайр вытянулась над проходом, держась крылом за ручку на стене, и стукнула копытом по магическому «пузырю». Единорог вздрогнул и удивленными глазами взглянул в ее сторону. «Пузырь» тотчас же пропал. — Что такое, мисс? — осведомился единорог. — Вам что-нибудь… — Сделай потусклее свой свет, или вообще убери его! — снова прошипела Спитфайр, укладываясь обратно на свою полку и глядя недовольными глазами на возмутителя ее спокойствия. — Спать мешаешь. — Разве вам было меня видно? — удивился тот. — Так, подождите… Он отложил книгу в сторону и через мгновение пропал. Не весь — все, что ниже груди единорога, его живот и задние ноги с хвостом оставались видны, и это зрелище было таким пугающим и неожиданным, что Спитфайр не удержалась от вскрика. — Что… что… малышка Сэнди, укладывайся в свою кроватку… — послышалось тихое бормотание с нижней полки — видимо, крик Спитфайр на секунду разбудил старого пони, но тот тотчас же уснул опять. Единорог — точнее, его верхняя часть — снова стали видимыми. — Вот, сейчас все было правильно, — заключил он, видя в лунном свете, как испуганно смотрит на него соседка по купе. — Я забыл добавить эффект невидимости в свое заклинание. Что-то я стал последнее время слишком рассеян… — он потер копытом висок. — Как… как ты это сделал?.. — пролепетала изумленная Спитфайр, не сводя глаз с единорога. — Не самая элементарная магия, но выучиться ей нет никакого труда, — улыбнулся ей тот. — Пузырь тишины и невидимости. Полная маскировка, если это нужно. Этому не учат в школах, да и пони, владеющих этой техникой, ставят на учет, чтобы не было никаких, так сказать, эксцессов, но… о, я смотрю, вы пегаска, мисс… — увидел он ее сложенные по бокам крылья. — Тогда вы, скорее всего, не в курсе всех подробностей. Спитфайр пришла в себя и снова недовольно посмотрела на соседа по купе. Ишь ты, фокусник какой нашелся! Невидимым себя делает! Трюкач несчастный… — Твоя не самая элементарная магия не дает мне спокойно заснуть. Спокойной ночи, — отрезала она последние слова и легла обратно, отвернувшись к стене. Единорог пожал плечами. — Спокойной ночи, мисс. Судя по отсутствию звуков, единорог снова применил свое жуткое заклинание, сделала вывод Спитфайр. Почему он не делает себя невидимым целиком? Ерунда какая-то, что это, так сложно? Пони должны теперь шарахаться от лежащего на полке половины его туловища? Может, единороги и знают об этом заклинании, и для них это привычно, но не все же пони — единороги. Какое неуважение к остальным расам! Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Внизу негромко храпел старик-пони, но не это мешало Спитфайр. Перед глазами все еще была половина туловища несносного единорога, и пегаска чувствовала, как какое-то негодование поднимается в ней, а сон уходит все дальше. Да что же это такое? Завтра тренировка, а она совсем не отдохнет. И все из-за этого гадкого трюкача и его дурацких заклинаний… Спитфайр перевернулась на спину и открыла глаза, упершись взглядом в темный потолок над собой. Луна вновь скрылась за облаками, и в вагоне стало темно. Но несмотря даже на это, спать ей совершенно не хотелось. Что за ужас такой! Может, посчитать овец, как в детстве? С подросткового возраста она не страдала бессонницей, всегда спала, как убитая, но в детстве часто не могла долго уснуть. Спитфайр помнила, как один раз, когда мамы не было в доме, к ней в спальню поднялся отец. Это был редкий момент, когда он был с ней наедине и доброжелателен. До чего же редкий момент… — Закрой глазки, Спит, — сказал он ей тогда, усевшись в кресло рядом с ее кроваткой, и ласково погладил крылом по растрепанной рыжей гриве. — Представь, что ты на лужайке возле нашего дома, и смотришь, как через наш забор прыгают овечки. Помнишь, мы видели овечек? Там, — махнул он копытом на окно, — у радужного водопада. — Овечки, — тихо повторила маленькая кобылка, силясь представить перед собой покрытых густой белой шерстью животных. — Папа, а почему они прыгают? Почему не идут через калитку? — Не открывай глаза, Спит. Просто считай. — Одна… две… — начинала считать та, чувствуя, как с каждой новой овечкой, отрывающей копытца от лужайки, на веки наливается тяжесть и считать становится все труднее и труднее… Спитфайр вдруг широко раскрыла глаза от внезапного осознания. Отец любил ее? Она попыталась вспомнить другие фрагменты своего детства, где бы фигурировал он. Таких было немало, но почти всегда отец был угрюм и неразговорчив с ней. Но… это все после восьми лет, после того, как она пошла в школу. Именно в этот год он вошел в совет директоров своего крупнейшего в Мэйнхеттене банка, стал пропадать по делам, уезжая на совещания, а приезжая домой, постоянно разговаривал сухим деловым голосом по специально проведенному к ним домой телефонному аппарату — редкость в таком маленьком городке, как Миддейл — и стал закрываться в своем кабинете. Одно время он даже планировал переехать в Мэйнхеттен и перевезти туда всю семью, но Сторми Флэр была категорически против. А потом, после бронхита, протекшего очень тяжело, отец получил осложнение — астму, которая мучила его потом… видимо, всю оставшуюся жизнь. Уж не от очередного ли тяжелого приступа он и умер?.. Спитфайр помнила, как носила ему прописанную врачом специальную трубочку — ингалятор, чтобы отец во время приступов мог через нее нормально дышать. И помнила, как однажды, поссорившись с ним, демонстративно забыла это сделать и оставила отца наедине со своим кашлем. Он потом сам спускался по лестнице и забирал ее из холодильника. Спитфайр до сих пор помнила его тяжелые шаги по ступенькам — крылья не могли нести его тело из-за непрекращающегося кашля. Да… порой и она была несправедливо жестока с ним. Вагон снова осветил свет луны, и Спитфайр, привстав на полке, сунула копыто в свой рюкзак. Достала и снова перелистнула фотоальбом, с осторожностью держа копытами очередной разворот с приклеенными на страницу фотографиями. Отца было здесь катастрофически мало, он не любил фотографироваться, да и дочь не особенно горела желанием его снимать. Вот, только на фото с ее дня рождения есть его унылая морда. Как всегда, унылая… А может быть, просто грустная? Объектив направлен на окно сзади, морда отца не до конца сфокусирована. Спитфайр вдруг вспомнила, что это мама попросила ее сфотографировать отца, а она не очень хотела, а потом еще попросила вклеить эту фотографию в фотоальбом. Да уж… может, она была слишком к нему строга?.. — Простите… — послышался тихий голос единорога, но Спитфайр все равно вздрогнула от неожиданности. — Я вижу, вы все равно не спите. Не подскажите, который сейчас час? Я потерял свои накопытные часы, к большому сожалению… Спитфайр повернула к нему голову и посмотрела невидящим взором, а потом спохватилась: — Без пятнадцати час, — посмотрела она на свои часы при свете луны. Потерял часы он… немудрено, носился по воздуху как угорелый, наверняка выронил их на землю, подумалось ей. — Благодарю вас, — отозвался единорог и посмотрел вниз. — Так, при такой качке как бы теперь спуститься… Он засветил неярко свою ауру, которая вмиг увеличилась до размеров его тела и, поглотив его целиком, осторожно приподняла над полкой. Спитфайр поймала себя на мысли, что как завороженная, не может отвести глаз от зрелища. Единорог опустился на пол, и только коснувшись копытами пола, заставил свою ауру исчезнуть. Он не оглянулся на Спитфайр и осторожно, чтобы не разбудить еще одного своего соседа по купе, отодвинул дверь и вышел в коридор. Спитфайр повернулась было к своему фотоальбому, но вдруг поняла, что тот никуда не пропадет. А вот этот несносный и странный единорог вполне может выйти на следующем же полустанке, и тогда она ничего не узнает самое интересное и важное о нем… — Скажите, как вы это делаете? — спросила Спитфайр шепотом, когда тот вернулся в купе. — Что? — не понял сначала тот. — Ах, вы про это… И он снова оторвал себя от пола магией, словно купаясь в своей белой ауре. Спитфайр почувствовала, что у нее громко стучит сердце. Но не от зависти, а от неожиданного даже ей самой восхищения тем, что она видела. Единорог тем временем благополучно оказался на полке и выключил свою ауру. Он, улыбаясь, смотрел на Спитфайр. Он торжествовал, видя, как она смотрит на него. — Это… это потрясно, — только и смогла сказать кобылка, не сводя с него глаз. — Серьезно… это так странно, но… красиво. И аура тоже… Тот усмехнулся. — Вы — пегас, и вы первая из вашего рода, кто оценил мою способность к левитации. И, в принципе, самая первая пони, кто ее оценил. — К чему способность? — не поняла Спитфайр странного единорожьего слова. — К левитации. Ну, или полету, если говорить простым языком. — Он вздохнул. — Я потратил вчера целый день на практику, но забыл одну важную вещь — торможение. Промучился с этим, вы бы знали, сколько! — усмехнулся он и почесал копытом в гриве. — Над Миддейлом очень чистое небо, я был там у одного своего знакомого, тоже единорога, он учился в Школе принцессы Селестии в Кантерлоте, и он дал мне некоторые начальные… так сказать, уроки. А потом я практиковался… Сначала не очень удачно. Знаете, один раз даже чуть не сбил одну пегаску в небе. Она так на меня кричала, я думал, сквозь землю провалюсь от стыда… пусть я был тогда в воздухе. А потом… прошло каких-то полчаса, и меня осенило! Ведь там главное — это осознать, что ты как будто бы несешь какой-то предмет. Всего лишь предмет, а не себя! Ох, как же долго до меня это доходило! Но зато потом все сразу стало ясно! И так легко… — Той пегаской была я, — не моргнув глазом, заявила Спитфайр, чем заставила единорога вздрогнуть от неожиданности. — Вы? Серьезно — вы? Вы не шутите? — округлил он глаза. — Нет, не шучу. И ты просто жутко меня напугал. — Спитфайр усмехнулась, вспоминая тот случай в небе над Миддейлом. — Видано ли дело: единорог бескрылый, и вдруг летит! Как же жутко я на тебя разозлилась! Просто я… — Пони, прошу вас, можно потише… — неожиданно раздался недовольный брюзжащий голос их соседа — пожилого единорога. — Вы, молодые, галдите как заведенные… а на дворе ночь, спать мешаете… — Простите нас, мистер, мы сейчас уйдем, — сказал ему единорог и обратился к не сводившей с него глаз Спитфайр. — Хотите попить чаю? В вагоне-ресторане есть. — Чаю? — подняла брови та. — Ночью? Но… — она неожиданно для самой себя чуть нахмурилась. — Я как бы хотела еще поспать… — Судя по тому, как внимательно вы смотрели на меня последние пять минут… — Кончайте уже галдеж! — почти прикрикнул на них старик-пони. — Ну? — с улыбкой смотрел на Спитфайр единорог, ожидая ее решения. Почему он так смотрит? И улыбается еще… — Ладно, идем, — согласилась пегаска на неожиданное предложение неожиданного попутчика и слетела с полки. Единорог отодвинул в сторону дверь и прошел в узкий коридор. Спитфайр шагнула за ним и ясно различила аромат духов. «Кольт Флауэр»… что за дивный запах! — Не знала, что в таких поездах есть вагон-ресторан. Это же обычный рейсовый поезд, — снова посмотрела она на него. Сейчас, стоя близко к нему, она увидела, что он выше ее на пару дюймов, и в пробивающийся сквозь занавески на окнах свет луны впервые разглядела его знак отличия — большое белое перо, воткнутое во… что-то, что она не успела различить — жеребец отодвинул от нее свой круп и взмахнул хвостом. — Простите, мисс, но я вас обманул, — улыбнулся он ей, и в ее глазах его в свете луны мелькнул хитрый огонек. — Вагона-ресторана здесь и правда нет, но есть титан. — Он махнул копытом в конец вагона. — Он там, в пустующем по обыкновению дополнительном купе. В таких обычно ночуют проводники, но одно купе в поезде всегда свободно — на всякий случай. Там есть титан, и чай, и кофе, и сухие сливки, и сахар, может, даже печенье завалялось… но я бы вам его не рекомендовал есть, в таких поездах оно обычно старое и гадкое, — подмигнул он ей. — Откуда ты все это знаешь? — снова изумилась Спитфайр. — Мой отец был проводником в таких поездах. Северо-Восточные железные дороги, ездил из Кантерлота в Мэйнхеттен и города неподалеку от вечных льдов. Всю свою жизнь. Иногда он брал меня, когда у меня были каникулы в школе. Никогда не забуду эти годы… романтика, пар из-под колес, свисток, «ту-туууу», — изобразил он сигнал локомотива. — Это было просто прекрасно! С тех пор я навсегда влюбился в железные дороги. Следующие слова он говорил уже в конце вагона, где за незапертой дверью и вправду обнаружилось свободное купе с титаном и всякой снедью. Тут было тесновато из-за шкафа без дверцы, на котором на полках за маленькими оградками стояли перевернутые от пыли чашки. Единорог жестом копыта пригласил Спитфайр сесть на табурет у окна, а сам поднял магией с полки две чашки. — Позвольте за вами поухаживать, мисс, — сказал он почти что торжественно. Спитфайр смутилась, но приняла его предложение, со странным чувством наблюдая, как он магией вертит ручки на титане и наливает в обе чашки кипяток, а потом насыпает туда немного заварки. — Вам положить сахар? — осведомился он, достав с полки сахарницу. — Нет, я так попью, спасибо… — Взгляд Спитфайр забегал по потолку и шкафу с посудой. — И… давай будем на «ты». А то я говорю тебе «ты», а ты что-то до сих пор выкаешь. Так как-то проще, что ли. Мы же уже знакомы. И мы ровесники… наверно. Тебе сколько? — Двадцать три, — улыбнулся единорог. — У тебя интересный способ узнать информацию о пони. Ты спросила о моем возрасте прежде, чем узнать имя. Спитфайр заметила, что он с легкостью перешел на «ты», будто ждал момента, когда можно будет опустить весь этот церемониал якобы поверхностного знакомства и формальной холодной вежливости. Пегаска чувствовала, что этот когда-то неприятный ей и несносный единорог все больше завладевает ее вниманием. Несмотря на глубокую ночь, ей совсем не хотелось спать: то ли от факта этого осознания, то ли от чая, отхлебнув глоток которого, она нашла его весьма крепким, то ли от еле ощущаемого на расстоянии между пони аромата его духов… — Ну, я так и планировала: потом спрошу имя, — улыбнулась в ответ Спитфайр, стараясь скрыть смущение. — Как тебя зовут? — Лоуренс, — ответил тот, прихлебывая чай, держа чашку перед собой магией. — Да, согласен, имя очень редкое, неэквестрийское. Но что поделать, мой отец был великим выдумщиком. Ты читала книгу о Лоуренсе Аравийском? — Нет, — ответила Спитфайр. — А кто автор? — Бестимей Гарден, великий Бестимей Гарден. Прости, ты вряд ли его знаешь, это седельноарабский писатель восьмого селестийского столетия… — «Жеребец из Маудины», «Топи черного золота», «Похищение из стойла», — закатила глаза, вспоминая, Спитфайр. — Только вот книги, который ты назвал, я не читала. Единорог чуть не выронил свою чашку. — Ба! — неподдельно изумился он, выпучив на нее глаза. — Кто-то из пони сейчас знает Бестимея Гардена?! Великая Селестия, это просто невероятно! — Он писал хорошие приключенческие романы, — как будто оправдываясь за свою любовь к литературе, сказала Спитфайр. — У нас дома была большая библиотека, отец собирал старые книги. Я в детстве читала их почти без перерыва, только иногда все же вылетая на прогулку. — Эх, приключенческие романы — это не то… Это все, как правило, выдумки, и даже Гарден грешил ими, — махнул жеребец копытом, чуть сощурившись. — Но вот его «Лоуренс Аравийский» — это почти точная биография седельноарабского принца, который жил в третьем селестийском столетии. Смелейший, отважнейший пони, чуть было не подчинивший себе всю южную Эквестрию! Это — история его стойкости и духа, покорившая мир… и моего отца, в частности. Он просто обожал эту книгу. И настоял, когда я появился на свет, чтобы меня назвали Лоуренсом. — Интересная история, — улыбнулась Спитфайр, прихлебывая чай. — Да уж… Гарден — великий писатель. Твой отец — настоящий библиофил, если собирал его сочинения, его — незаслуженно сейчас забытого, великого мастера слова! — Единорог смотрел на нее с искренним восхищением. — А откуда ты родом? Где твой дом? Спитфайр вздохнула и посмотрела в окно. Опять воспоминания о доме… — Родом я из Миддейла, — ответила она. — А сейчас живу в Клаудсдейле. Просто я… — Из Миддейла? — прервал ее единорог. — О, прекрасно! Вы земляки с моим лучшим другом, тем самым, к кому я приезжал и у кого учился заклинанию левитации — Дагом Ливсом. — Что? Ты знаком с Дагом Ливсом? С малышом Дагги? — пришла очередь удивляться уже Спитфайр. — Ох, забавно! Мы с ним были одноклассниками в школе Миддейла. — Ого, просто замечательное совпадение! — подтвердил восхищенный единорог, поднося к губам чашку и снова отхлебывая чай. — Ну, на самом деле, ничего удивительного. У нас всего две школы в городе, вероятность учиться с Дагом у меня была пятьдесят на пятьдесят. — Две школы… вероятность действительно большая… Та-ак, — протянул вдруг Лоуренс и отставил пустую чашку, — что это мы все обо мне. Как же зовут тебя, кобылка-поклонница Бестимея Гардена? Извини, что так фамильярно, но я правда, просто очень, очень восхищен этим фактом! Спитфайр улыбнулась. — Знаешь, у тебя тоже своеобразный способ знакомства, — решила воспользоваться его же оружием пегаска. — Сначала ты все обо мне узнал, откуда я родом, какие книги люблю читать, а потом уже спрашиваешь имя. — У тебя учусь понемногу, — подмигнул ей единорог. — Так как же тебя все-таки зовут? Кобылка почувствовала, как против воли пунцовеют ее щеки. — Спитфайр, — ответила она, чувствуя, что слова стали даваться ей как-то труднее, чем обычно. — Спитфайр… — повторил Лоуренс и посмотрел куда-то вверх, вспоминая. — «Прекрасная Спитфайр, держи себя в копытах, я не тот, мое сердце для тебя закрыто». Знаешь? — улыбнулся он. — Нет. Это песня какая-то? — Это же великолепный Зигги Стардаст! Неужели никогда не слышала этой песни? Хит всех времен, наши родители наверняка танцевали под нее. — Нет. Я не интересуюсь музыкой. Единственное, что я знаю — это гимн Клаудсдейла. На тренировках вондерболтов нам его включали постоянно. В печенках сидит… — скривила пегаска мордашку. — Так ты — вондерболт?! — округлил глаза Лоуренс, чуть не расплескав на себя кипяток из чашки. — Что же ты раньше не говорила?! — Я хотела сказать, но ты меня прервал. — Ох, прости, но я ведь даже не подумал… — Он поставил чашку на стол, смотря восхищенными и одновременно серьезными глазами на нее. — И как у вас там? — В смысле — как? — не поняла Спитфайр. — Ну, это правда, что говорят о методах вашего руководства? — А что говорят? — Что ваш капитан дерет с вас три короба, заставляет тренироваться по двенадцать часов в сутки, а недавно выгнал их команды половину состава за то, что те посмели указать на его возраст. Спитфайр раскрыла рот от удивления. — Бред сивой кобылы, — сказала она сразу же, даже в некотором негодовании. — Кто распустил такие дурацкие слухи? — В кантерлотских газетах писали. Я сам не читал, но знакомые говаривали об этом. Там было интервью с каким-то бывшим вондерболтом… Эх, забыл его имя, досада какая!.. — Уж не Винд ли Райдер? — сощурилась Спитфайр. — Точно, он самый! Кажется… — Винд Райдер — хороший летун, в этом никто не сомневается. Но как пони он… мягко говоря, неприятный тип. На мой вкус. — Знаешь, мне тоже не понравилось то, что он говорил. И моим знакомым, которые рассказывали мне о нем. — Единорог снова отвинтил кран титана, чтобы налить себе кипятка. — Отдает какой-то злостью… неоправданной. Наверняка он был раздосадован, что его раньше времени уволили из команды… Кстати, а по какой все же причине? — подвинулся он к Спитфайр чуть ближе, чем сидел до этого. — Он был в конфликте с нашим командиром, Ренделлом Стормом. В очень давнем конфликте. Винд метил на его место, причем не гнушался подставами. А Ренделл не мог уволить всеми любимого летуна, потому что не мог найти достойной причины для этого. Нельзя просто так взять и списать на землю вондерболта… Спитфайр чуть запнулась на этих словах. Уволить, значит, нельзя, а сделать офицером можно? — Хм, интересно, — перехватил инициативу Лоуренс. — Я так и думал, что это интервью — завистливая хвастливая ерунда. Ты окончательно меня в этом уверила. Такие пони, как Райдер, только портят репутацию пегасов среди других рас пони. Вы сразу предстаете какими-то… прости, жуткими задирами, готовых убить за славу лучшего летуна. Спитфайр улыбнулась. Она ничуть не обиделась, ведь она знала, что это правда. Слухи всегда преувеличивают, но не врут в своей основе. — Мы — пегасы, на самом деле, еще те задиры. Убить, конечно, это перебор, но перышки конкуренту можем потрепать знатно! — подбоченилась она и вскинула голову. Ее непослушная рыжая челка вспорхнула и снова упала на левый глаз. Единорог улыбнулся. — А что, о нас, единорогах, тоже придумывают всякое, — подмигнул он ей. — Например, что мы просто несносные ханжи и придиры. Что нас овсом не корми — дай помудрствовать лукаво, пообсуждать всякую многозначительную чепуху. Ведь так? — хитро посмотрел на нее единорог. — Ну-у, — протянула Спитфайр, отведя взгляд. — По-разному, наверное. Нельзя же все-таки судить о пони, только лишь зная его расу. — Хорошо, что ты так думаешь, — неожиданно серьезно согласился с ней Лоуренс, хотя Спитфайр сказала свои слова больше из вежливости и чувства такта. — Правда, это здорово. Очень. Среди своих знакомых — а у меня не только единороги знакомые — я очень часто слышу какое-то плохо скрываемое пренебрежение к пони других рас. У них и пегасы плохо облака разгоняют, и единороги колдуют плохо, или наоборот, колдуют слишком хорошо, а уж земные пони… просто редкостные лентяи, пьяницы и обормоты. Болезнь нетерпимости очень распространена, она витает в воздухе, пусть дружба и ставится нашим правительством во главе угла, как общая идеология, на нее не так часто обращают внимания вне высоких кабинетов, как хотелось бы. А надо бы обращать. Все пони — братья и сестры друг другу. Все мы — дети Селестии… Эх… что тут говорить. — Он как-то горестно махнул копытом и снова взял свою чашку. — Хм, забавно, сейчас я, наверно, лишь только подтверждаю слова этих пони о том, что единороги любят пословоблудить. Спитфайр сидела, не шелохнувшись, на стуле и внимала каждому его слову. От них, от того, как он произносил их, еле уловимо исходила какая-то магия, она была неожиданно приятна и притягательна для пегаски. Она всматривалась в его морду, иногда опуская взгляд на грудь и передние копыта, которыми он чуть опирался о стол, и словно неосознанно старалась запомнить каждую деталь его облика. Надо же… единорог… единорог! Кто бы мог подумать? — Лоуренс… я… — открыла она вдруг рот. — Что, Спитфайр? — вопросительно и серьезно посмотрел на нее единорог. Было видно, что он поглощен собственными нерадостными мыслями. Наблюдая его, любуясь им, она внезапно поняла, что сейчас может сказать лишнее, что ее слова не будут окончательно искренними. Спитфайр засомневалась в правдивости своих чувств, так нежданно завоевавших ее. — Да так, ничего, — наверно, излишне равнодушно буркнула она, отведя взор в пол вагона. — Просто хотела сказать, что, наверное, ты зря переживаешь. Пони, на самом деле, дружны. Может, порой они и грубы и винят в своих бедах других, чтобы не винить себя, но так… все мы и правда братья и сестры, как ты сказал. И будем ими всегда. Эквестрия стояла тысячи лет, и простоит еще столько же. — Пегаска подняла глаза на собеседника. — Селестия не допустит, чтобы черная злоба поселилась в наших сердцах. Она мудра и добра. Было видно, что единорог тоже совершенно потрясен ее словами, и их манерой. Он смотрел на нее, приоткрыв рот. — Ты… сама так думаешь? Или прочла такое мнение у кого-то? — поинтересовался он, вновь приобретя дар речи. — Сама… но я читала не так давно, пока лечила крыло, одну книгу. Мне было очень скучно, и я нашла… «Трактат о снах» Кловера Мудрого, знаешь? Там он пишет — «пони есть братья, любите пони рядом с собой, как себя, будь они врагами твоим или друзьями». Это же так красиво!.. Это и есть истина нашей жизни. Разве нет?.. Лоуренс серьезно, но с долей прежнего восхищения, смотрел на нее. — Все истина, все истина… Но даже не это самое удивительное в твоих словах. — А что же самое удивительное? — Самое удивительное… Спитфайр, ты… — Он как будто не смог сформулировать то, что хотел сказать. Или просто не хотел это произносить, как и пегаска совсем недавно. — Кокатрис возьми, ведь я тоже считал когда-то пегасов очень… прости… Ох, какая глупость! — Что — глупость? — Спитфайр смотрела на него, не отрываясь, и почувствовала, что ее буквально тянет к единорогу, что больше всего на свете ей хочется прикоснуться к нему сейчас… Ох, что же это такое?.. Почему все так быстро? — Я считал пегасов не склонными так философствовать. — Лоуренс внезапно встал с табуретки и сделал пару шагов к двери, а потом обернулся к ней. Спитфайр замешкалась от неожиданной перемены обстановки, но усидела на стуле, не стала вставать за ним. — Ты — первый пегас, который разделяет те же философские воззрения, что и я! Это удивительно! Такое совпадение! Знаешь, это правда очень интересно. Недавно я загорелся идеей летать, выучил заклинание — и первая же пони, с которой я общаюсь после этого — ты, и ты — вондерболт! Это просто невероятно! — И не забывай, что я была и первой пони, которую ты чуть не сбил в небе во время своих полетов, — ехидно заметила Спитфайр, подняв на него глаза. — Но ведь, если ты вондерболт, почему ты не среагировала раньше? — не сдавался единорог, улыбаясь. — Ты отлетела в самый последний момент. Я все помню! — Ты мчался, как будто звуковую радугу хочешь сделать! — запротестовала пегаска, уловив добрую насмешку в его словах. — Тут даже Винд Райдер бы не сразу среагировал! — Ага, значит, так вас готовят в Академии Вондерболтов? — съехидничал единорог. — Я думал, вас учат молниеносной реакции. Может, тогда я тоже смогу стать вондерболтом? Летать я умею, да и реакция у меня — что надо. Клянусь своим рогом. — Он победно улыбнулся. — Да неужели? — нахмурилась Спитфайр, то ли в шутку, то ли всерьез. — А ну — лови! Она резко метнула ему прямо в морду свою чашку с остатками заварки. Лоуренс, по-видимому, не ожидал этого, его глаза расширились в испуге, но он все-таки успел отклониться от траектории полета чашки, и когда она уже почти коснулась закрытой двери за его спиной и готова была разбиться вдребезги, он каким-то чудом, обернувшись, поймал ее своей магической аурой. Все произошло очень быстро, буквально в полсекунды. Спитфайр удивленно наблюдала, как аура обволакивает чашку и вылившуюся из нее черную муть разбухших чаинок, чуть подрагивая в воздухе, словно от дуновений ветра. — Ну ты даешь… — хором вполголоса проговорили они, а когда до них дошел юмор ситуации и то, с каким звоном чашка могла разлететься на куски, не останови ее в последнее мгновение единорог, то и Спитфайр, и он дружно засмеялись. — Ладно, признаю, реакция у тебя хорошая, — отсмеявшись, сказала Спитфайр. Единорог, отправив магией чаинки обратно в чашку и поставив ее на стол, сел обратно на свой стул и, улыбаясь, смотрел на Спитфайр. — Да, вы, пегасы, просто сама непредсказуемость. — Он отвел глаза и зачем-то покрутил магией чашку на столе, хитро заметив: — Хотя, еще странно, что в меня полетел не титан, а всего лишь чашка. — Не хотела, чтоб ты обжегся, — парировала пегаска. Теперь пришла ее очередь победно улыбаться. — Ах, вот оно что! — закивал единорог. — Ну, спасибо. — Всегда пожалуйста. — О, — единорог вдруг широко раскрыл глаза, — какая же ты все-таки… — Какая? Собеседник поерзал на месте, но с его морды не сходила полуулыбка. — Общаясь с тобой эти полчаса, я уже в чем-то готов согласиться с некоторыми пони, которые считают пегасов невыносимыми. Нет, это я практически в шутку сейчас, но в каждой шутке есть доля правды. — А я и не скрываю свою невыносимость, — сказала Спитфайр, хотя укол в сердце она почувствовала. — Зачем притворяться хорошей кобылкой, когда в душе ты на самом деле плохая. — Она усмехнулась. — Но однако же, ты, плохая кобылка, любишь хорошую литературу и философию, — заметил единорог. — И этим выбиваешься из общей массы так называемых «плохих пони». — А что, «плохой пони» сразу означает необразованность и дикость? — подняла уголки губ Спитфайр. — Ну, как правило… Разве нет? — Ну, может быть. Хотя это все стереотипы. А мы же договорились им не следовать, помнишь? — Когда? — не понял Лоуренс. — В начале разговора. Эх, не все единороги такие умные, как я думала, — не переставала улыбаться Спитфайр. — Во-от, а сама только что высказала стереотип! — поднял копыто, так же улыбаясь, Лоуренс. — Тогда позволь и мне тоже сказать о вас пару стереотипов, крылатые бестии. — Ну, и какие же, рогастые невыносимые зазнайки? — сощурилась та. — Вы не любите трудиться, считаете, что все должно доставаться вам просто так, потому что у вас есть крылья… — Ах, ты какой! С больного зашел! — притворно рассердилась и распушила перья Спитфайр. — Что? Неприятно? — победно улыбнулся жеребец. — Пойдет. — Еще вы просто невыносимые наглецы. — Наглецы? Да что ты говоришь! И когда это я была наглой? — Так я и не собирался говорить конкретно о тебе, я просто… — Ах, не собирался… — Конечно, я же… Он не смог договорить. Спитфайр резким движением прижалась к нему всем телом и ткнулась губами в его морду. Он не сопротивлялся, то ли от неожиданности, то ли от того, что сам втайне желал сделать это, может быть, не сейчас, а уже ближе к утру… Он даже пустил ее настойчивый язык в свой рот и позволил хозяйничать там. И даже приобнял копытами ее горячее тело. Спитфайр, закрыв глаза, купалась в блаженстве. Она обняла его крыльями и передними копытами, гладя его теплые бока и худую грудь. Вот она — ее истинная любовь, вот он тот, кого она по-настоящему любит, кого она желает, в ком хочет раствориться до конца, без остатка. Прочь все сомнения! С каждым сказанным ему словом пегаска все больше и больше убеждалась в этом. Он — ее судьба, ее настоящее счастье, тот кусок паззла, заполнивший фрагмент пустоты в ее сердце. Единорог с редким именем Лоуренс. Она первая отпрянула от него, продолжая держаться копытами и крыльями за его бока, и посмотрела в его глаза. — Вот, значит, ты какая, пегаска-философ Спитфайр, — произнес он спустя секунду, тоже глядя ей в глаза. Он был совсем не удивлен происходящим. Ему нравилось это. Он улыбался ей. — Наглая… — Да, я наглая пони, Лоуренс. — Она ткнула его нос копытцем и тоже улыбнулась. — А ты думал, стереотипы о пегасах врут? — Я убедился, что, по крайней мере, один стереотип о вас, пегасах, правдив. *** Что же привлекло ее в этом пони? Почему за полчаса беседы в тесном купе, за чаем из старого титана, она так прониклась им и почувствовала, что он именно тот, кого она неосознанно искала всю свою жизнь? Абсолютно неосознанно, даже не понимая, что любить кого-то она хочет больше всего на свете, и только страсть к полетам сравнима у нее с этим желанием, а в чем-то оно даже уступает желанию любить и быть любимой. Ведь для любой пони, особенно молодой, желание любить — внутренняя цель, не подчиняющаяся разуму, она жестока и порой убийственна для ее рассудка. Именно эта цель была у Мисти Флай, когда она неожиданно, быть может, даже для самой себя, поцеловала Спитфайр, совсем не осознавая, чем этот поступок может для нее обернуться. То же инстинктивное желание владело и Спитфайр, когда она совершила свой безумный, но такой нужный поступок. И сейчас, лежа в кровати в дешевом мотеле, который они с Лоуренсом с трудом нашли под дождем в маленьком городишке, лежащем у них на пути, ради этого вылетев посреди ночи из поезда, наплевав на свои билеты и пункты назначения, не думая ни о чем, кроме друг друга, она искренне недоумевала тому, что именно ей двигало в тот момент, почему он сотворил с ней такое чудо и так вдруг переменил ее. Она гладила его темно-коричневую гриву странными, будто уже давно знакомыми движениями, будто ее копыта были предназначены ни для чего иного, кроме как гладить, осязать его гриву, а он спал прямо на ее крыле, спал, тихо посапывая во сне, приоткрывая рот при выдохе, и это казалось Спитфайр забавным, и она улыбалась, наблюдая это, улыбалась так, как никогда до этого, и даже это ощущение напряженных мышц на своей мордашке казалось ей необыкновенным, но таким правильным, словно, чтобы так улыбаться, она и появилась на свет. Было уже глубокое утро, на накопытных часах Спитфайр, которые она загодя сняла для сохранности и положила на тумбочку рядом с кроватью, стрелки показывали без четверти одиннадцать часов. Пегаска задремала, удобно прислонив голову к мягкой гриве своего жеребца, и видела сквозь закрытые веки пробивающиеся через занавеску солнечные блики. Ей чудилось, что ее зовет мама, а она летит к ней навстречу, радостная, и рассказывает, как нашла свою любовь, что теперь она на самом деле счастлива, полностью, бесповоротно, окончательно и навсегда. Но тут все изменилось. Появилось беспокойство, какие-то темные образы, она увидела отца, угрюмого, даже злого, его глаза слезились, как всегда после приступа астмы, и Спитфайр стало не по себе. Потом она увидела в его копытах свой самодельный фотоальбом, и на тех фотографиях, где, как она помнила, он был, она увидела черные провалы на местах, где он находился, и это вдруг так испугало ее, что она буквально распахнула глаза, силясь тотчас же проснуться и не видеть этого. Ей это удалось. Окончательно она проснулась еще через пару секунд, а потом ощутила, что лежит на кровати одна. Сразу же после этого осознания она оглянулась по сторонам и, обнаружив комнату пустой, вскочила с постели. Ее рюкзак валялся там же, где она его оставила сегодня ранним утром — на полу. А вещи Лоуренса? У него был целый чемодан барахла, который он нес магией, пока они сюда добирались. Где же он?.. Неужели… Святая Селестия! Как же он мог так поступить с ней? Неужели сбежал?.. Сбежал… Ушел, бросил ее здесь после ночи любви… Подонок… кокатрисово отродье!.. В коридоре послышался цокот копыт и, раскрыв дверь магией, вошел Лоуренс. Спитфайр, недолго думая, в порыве нахлынувших чувств, швырнула в него своим рюкзаком. Единорог успел среагировать и подхватил его магией, несмотря на то, что уже нес аурой какой-то конверт. — Ты чего, Спит? — посмотрел он на нее недоуменно, откладывая рюкзак в сторону и подходя ближе. — Ох… — Спитфайр поняла, что натворила, и бросилась в объятия к любимому. — Прости, милый, прости, пожалуйста… Я подумала, что ты… бросил меня… — Я выходил в туалет, глупышка. А потом меня окликнули на стойке… Вот же ты глупенькая, — он чуть отстранился от нее и, взяв ее за голову копытами, посмотрел прямо в глаза, — ты и в самом деле подумала, что я ушел и бросил тебя одну? Спитфайр вместо ответа только крепче прижалась к его мягкой шерстке на груди. — Нет уж, теперь я тебя не брошу, дорогая моя крылатая фурия, обольстительница и философ, — услышала она его голос и почувствовала, как он ласково гладит ее копытом по гриве, совсем как она его утром в постели. — Ни за что не брошу. Пока смерть не разлучит нас. — Пока смерть не разлучит… — повторила Спитфайр жадно, словно впитывая в себя смысл этих слов. Конечно, как же она могла подумать, что он бросит ее? Что это на нее нашло? Как она могла такое помыслить о нем?! Мыслепреступница! — Меня всегда поражала эквестрийская почта, — подал голос Лоуренс, все еще гладя любимую. — Я молчу про большие города, вроде Мэйнхеттена или Филлидельфии, там почта приходит буквально за полчаса, даже в самое загруженное время. Но здесь, казалось бы, провинция, тут и расстояния больше, да и вообще… — Что такое? — подняла голову Спитфайр и посмотрела на него. Тот продемонстрировал ей конверт, что все еще держал магией. — Я говорю — после того, как я стал возвращаться в комнату, меня окликнули на стойке и передали этот конверт. Это письмо для тебя, Спитфайр Флэр, — стал как-то торжественно зачитывать вслух информацию на конверте жеребец, — кобылка двадцати лет, пегас, кьютимарка — огненный феникс, родившаяся в Миддейле, живущая в Клаудсдейле по адресу… бла-бла-бла. В общем, на, держи. — Он передал конверт Спитфайр, и та приняла его, удивленно разглядывая. — Это же из гарнизона письмо! Заказное! — воскликнула она и стала разрывать конверт крыльями и зубами. Единорог поморщился, наблюдая это, однако, не стал мешать. Спитфайр достала из конверта листок бумаги и пробежалась по нему взглядом. Потом посмотрела на любимого ошарашенным взглядом. — Ему хуже… меня вызывают в гарнизон на командование. — Она огляделась по сторонам. — Где твой чемодан? Собираемся. Скорее, скорее, нам надо на станцию! — К чему такая спешка? Ты же сказала, что свободна еще три дня, — недоуменно смотрел на нее единорог, доставая из-под кровати свой нетронутый чемодан. — И кому хуже? — Ах, я же тебе самого главного еще не рассказала… — Спитфайр, подхватив свой рюкзак с пола, бросилась к дверям, увлекая за собой Лоуренса. — Скорее, летим, расскажу, когда сядем в поезд. Сейчас некогда… Вот тебе и отдохнула недельку… вот спасибо, Ренделл, удружил!.. Ты чего копошишься? Давай, не отставай, рогастый!