Спитфайр Флэр. Жизнь как роман

— Но как?! Как такое возможно?! Мы перебрали все варианты — земнопони, пегасов… а она — единорог?! Брейк Крайм устало слушала голос Спитфайр в трубке. Но озадачена она была не менее, чем ее собеседница. — В показаниях Лаванды Флэвор и Лоуренса Ридберри она — земнопони. В показаниях Винда Райдера — пегас. В показаниях Рейва Роунчива — она то пегас, то земнопони, то кокатрис что еще! А теперь, по словам ее сводного брата, она — единорог! А-а-а! Что же такое! Ну как не поверить в то, что она — чейнджлинг, а?! — Спитфайр, успокойся, прошу. Я сейчас же позвоню в Академию Одаренных Единорогов, и узнаю, училась ли у них некая Спайн Ленди. Ее брат сказал, что ничего об этом не знает? — Он не видел ее много лет, с тех пор, как уехал из дома. Спайн тогда было то ли тринадцать, то ли четырнадцать. До этого она ни в какие заведения для одаренных единорогов не поступала. — Погоди секунду, не вешай трубку… Послышался шум и далекие голоса. — Я, конечно, не единорог, — сказала через полминуты вновь в трубку Брейк, — но спросила сейчас у одного своего рогастого знакомого, и он говорит, что заклятия маскировки такого порядка — довольно мощная магия, недоступная середнячку. Вполне может быть, что Спайн училась в Академии Одаренных Единорогов, и скрыла это от родных и знакомых. Возможно, уже тогда она поняла, что будет использовать свою магию не в законных целях. — Чейнджлинг, чейнджлинг… — протянула задумчиво Спитфайр и вдруг вспомнила: — А что с Бизи? Есть информация из Мэйнхеттена? — С Бизи… Это очень долгая история, Спит. Боюсь, у меня сейчас нет время на столь долгие разговоры… Слушай, позвони мне на домашний номер где-то через час, я освобожусь, прилечу к себе, и мы поговорим. *** Спитфайр медленно положила трубку на аппарат и откинулась в кресле. Она уже была в своей комнате во дворце Селестии, которая всегда милостиво предоставляла Вондерболтам апартаменты в дни особо важных церемоний и праздников, когда те должны были выступать перед публикой. Пустых комнат для гостей во дворце было так много, что все, даже резервные летуны, разместились каждый в своих личных апартаментах, и апартаменты эти были шикарны, настоящие королевские покои, обставленные дорогой мебелью, фарфором, обвешанные картинами в тяжелых золотых рамах, и украшенные прочими атрибутами роскоши. Они были даже слишком роскошны, и Спитфайр, глядя на лепнину на потолке, инкрустированные золотом и бриллиантами огромные истсайдские вазы, вспоминала разговоры о том, как Ренделл Сторм всегда противился жить в таких условиях, «слишком роскошных для вондерболта» и просил принцессу выделить ему комнату поскромнее и поменьше, на что Селестия всегда говорила, что других нет и чуть ли не уговаривала его вселиться в положенные ему апартаменты рядом с комнатами коллег. Пегаска грустно улыбнулась, вспоминая своего учителя и старого друга. Как жаль, что его больше не было на этом свете… Кобылка встала с кресла и, погасив освещение, легла в большую кровать под балдахином, положив голову на белоснежную подушку и накрывшись тяжелым теплым одеялом. Но она не собиралась спать. Она думала о том, что было сегодня. И о том, что услышала только что от Брейк Крайм. Это был удивительный рассказ. Рассказ, который все объяснил. Все, что она хотела знать. Ну, почти все. Бизи Авидж, управляющий ее мамы, в слезах рассказал в комнате для допросов жандармского отделения Мэйнхеттена, что его шантажировали, обманули и предали. Началось все с того, что несколько недель назад за злоупотребление положением из клиники «Хелф Хуфс» были уволены четверо сотрудников. Бизи, как управляющий персоналом, лично руководил их изгнанием — три жеребца и кобылка, химики-фармацевты — тайно выносили из лаборатории и продавали на сторону различные вещества, в большинстве своем, безвредные, но имеющие ценность. Но позднее обнаружилось, что пропало также некоторое количество опасных ядов и сильнодействующих лекарственных средств. Бизи, боясь огласки, угрожающей репутации фирмы, решил уладить дело в тихую — он просто уволил виновных из фирмы, заставив их написать заявление по собственному желанию. И успокоился своей выполненной работе. Но спокойствие его длилось недолго. Еще через три дня, в день покушения на Спитфайр и Сторми Флэр, до которых оставалось несколько часов, ему по телефону позвонила пони, которая якобы откликнулась занять одно из вакантных мест химика-фармацевта. Однако потом произошло неожиданное. После приветствия и некоторых общих вопросов, она внезапно сказала, что на самом деле никакая не соискательница, а работает журналисткой в «Дэйли Эквестриан», и, не дав Бизи опомниться, сделала пару его фотоснимков со вспышкой и потребовала, чтобы тот выполнил некоторые ее условия, в обмен на исполнение которых она не будет публиковать в своей газете материал о тихом увольнении продающих яды фармацевтов из его клиники. Она не сказала, каким образом ей стало известно все это, просто предложила в обмен на свое молчание, чтобы Бизи сегодня вечером под любым предлогом явился домой к своей начальнице, Сторми Флэр, и оставался у нее до дальнейших указаний, которые она даст ему по телефону. Не дав опомниться, она тотчас же потребовала продиктовать ей телефонный номер Сторми Флэр, что он тот сделал, как на автомате, и, не прощаясь, положила трубку, оставив Бизи наедине со своими мыслями. Жеребец больше часа обдумывал слова звонившей пони, его желания метались от звонка в жандармерию, до звонка самой Сторми, от которой он скрыл истинную причину увольнения тех сотрудников, не желая попасть под раздачу от, возможно, всего совета директоров фирмы. Утечка была хоть и маловероятна, и он, в принципе, доверял Сторми, причем даже собирался жениться на ней по настоящей, искренней любви, но жеребец все равно понимал, что то обстоятельство, что он скрыл от своей начальницы такой важный факт, и она пусть и узнала об этом, но не сразу, а только сейчас, вынужденно, может сильно пошатнуть их отношения. И этого он боялся сейчас больше всего. Он не хотел потерять Сторми, которую любил. После часа раздумий, Бизи все-таки принял решение, что поступит так, как велела ему шантажистка. Но поехать он решил раньше, чем она приказала ему, на целых полтора часа. Его что-то буквально тянуло к Сторми, он боялся за нее, боялся, что до его приезда может случиться что-то кардинально важное, и он может как-то повлиять на исход всех событий. Нет, Бизи не ощущал некого плохого предчувствия, какое обычно приписывают пони в детективах, когда им вскоре предстоит столкнуться с неизбежным. Он просто очень хотел увидеть ту, которую любил, хотел увидеть ее живой и в добром здравии. Только уже подъезжая на такси к ее дому, он вдруг вспомнил, что сегодня Сторми пригласила на ужин свою дочь от первого брака, ту самую Спитфайр, новоиспеченного вондерболта, которой очень гордилась. Бизи внутренне сжался, вспомнив этот факт. Появление этой пони было сейчас ох как некстати… Дальше все развивалось уже по известному Спитфайр сценарию. Он увидел, как дверь квартиры Сторми раскрыта, она сама лежит на полу в гостиной, над ней хлопочет соседка, услышавшая шум. Зеркало в прихожей было разбито, многие вещи разбросаны и поломаны. Бизи, увидев любимую пони, залитую кровью, чуть не потерял сознание. Он чуть не пошатнулся рассудком в тот злополучный вечер. И, когда еле живую Сторми увезли в госпиталь; когда врач пообещал спасти ее; когда за ними закрылась дверь, а потом соседка, та самая пегаска, помогавшая Сторми в начале, снова постучалась и предложила ему помощь, которую он не помнит, как именно отверг; и даже после того, как приехавшие жандармы взяли у него показания, копошились в поиске улик, а потом уехали, он все еще сидел на диване в залитой кровью гостиной, и смотрел без всяких четких мыслей прямо перед собой, потеряв счет времени и порой забывая, где находится. Когда его сознание все-таки начало со временем обретать прежние ясные черты, он стал сопоставлять то, что слышал от той ужасной пони, с тем, что произошло только что. Никакая она не журналистка, а… кто? И неужели это ее копыт дело? Но… тогда зачем ей понадобился он, Бизи? Она просто решила подставить его? Свалить вину за убийство на него, первого, кто бы обнаружил труп несчастной Сторми, не приди он, ведомый провидением, на полтора часа раньше, чем должен? Но зачем вообще было убивать Сторми? С какой целью?.. Он вздрогнул. Телефонный звонок. Однако, это была не Спитфайр. Раненая пегаска тогда еще только сидела в подсобном помещении кафе «Ромашка», и ее допрашивал пегас-жандарм, восхищаясь ее вондерболтской храбростью. — Вы на месте. Очень хорошо, — удовлетворенно заметила знакомая пони в трубке. — Была крайне малая вероятность, что вы — трус, и сбежите, но раз вы сейчас дышите в трубку — то вы не трус. — Это вы, да?.. Это вы сделали?.. — чуть слышно прошептал Бизи, чувствуя, как у него, здорового, еще молодого пони, прихватывает сердце. — Мои пони напортачили, и очень сильно. Но у вас есть шанс все исправить. И если вы действительно не трус, то делайте то, что я вам говорю. В противном случае, вы окажетесь в тюрьме. Бизи молчал, ошеломленный происходящим, но все еще держал трубку у уха. — Ищите именной бланк. Он должен быть в квартире, и вы должны знать, как он выглядит. Банковский бланк на предъявителя. Наверху тиснение с именем владельца. На тиснении должно быть имя вашей руководительницы — проверьте это. Потом заполните его на свое имя по стандартной форме, вы должны знать, как это делается. Банк «Голдэн Хорс», Мэйнхеттен, шестая авеню, три дробь шесть. Это адрес, по которому вам следует прибыть. Ячейка семь-три-семь. Повторяю — семь-три-семь. Не перепутайте. Теперь самое важное — не торопитесь сейчас же выполнять поручение, чтобы на вас не легли ненужные подозрения. Езжайте туда через десять дней. Повторяю — через десять дней. Возьмите из ячейки все, что там есть. После этого оставьте всё то, что взяли, в камере хранения на центральном вокзале. А номерок от нее — он плоский — положите на первый слева автомат для продажи билетов в главном холле. Ничего не перепутайте. И не пытайтесь связываться с жандармами — за вами будут следить мои пони. А теперь повторите все, что услышали, вслух. Сейчас же. Бизи послушно повторил всё заплетающимся языком. У него была хорошая память, даже в стрессовой ситуации. Но, пока он говорил, мысли его кипели, сумбурно распадаясь и сбиваясь в кучу. — А если работники банка заподозрят подмену? — осмелился он спросить после того, как все повторил. — Если они поймут, что бланк ненастоящий? — А вы постарайтесь, мистер Авидж, чтобы они ничего не заподозрили. Я знаю, вы имели дело с подобными документами. Все в ваших копытах. Помните — десять дней, начиная с сегодняшнего. Ничего не перепутайте. Я рассчитываю на вас. Пони положила трубку. Положил ее, хотя и медленнее, чем обычно, Бизи. Он даже не успел выдохнуть и расслабить напряженные мускулы, как раздался еще один звонок. Почему-то он сразу догадался, что это не перезванивает та пони, а звонит совсем другая. Спитфайр Флэр, дочь Сторми. Так оно и оказалось. *** — Вот ваша ячейка — номер семь-три-семь. Пожалуйста, ключ вставляется вот сюда, — улыбался и деловито помогал им сотрудник банка. Неподалеку стоял нанятый Сторми рослый жеребец-телохранитель, и Спитфайр до сих пор чувствовала себя немного не по себе в его присутствии. Даже не из-за самого факта, что он всегда стоял, как говорится, над душой, а просто потому, что он напоминал пегаске о том, что неуловимая Спайн Ленди все еще была на свободе и могла представлять для них опасность. Сторми, у которой все еще дрожали крылья, посмотрела на дочь немного жалобно от своего бессилия. — Спитфайр, может быть, ты повернешь? Пегаска взяла из крыльев матери ключ и вставила его в замочную скважину. Сейф выглядел массивным, и та почему-то представила, как трудно наверно будет его открыть и придется приложить изрядную долю сил. Но, на ее удивление, ключ поворачивался легко, и вскоре тяжелая и толстая хромированная дверь открылась тихо, без единого скрипа. Спитфайр заглянула внутрь. — Это — все? — скривилась Сторми, тоже глядя туда. — Серьезно? Ламбер оставил здесь только это? Она протянула крыло и достала из нутра сейфа тонкую серую запечатанную папку для бумаг. — Надо ее вскрыть, — предложила Спитфайр. — Там что-то очень важное. — Например, чек на миллион битсов, — попыталась пошутить ее мама. — Из-за чего же еще этой пони было нужно нас убивать? — Она повертела ее в крыльях, оглядев со всех сторон, и протянула дочери. — Положи ее в мою сумку, Спитфайр, посмотрим дома. — Нет-нет, мама, — замахала крыльями та. — Мы не можем выносить ее отсюда. Разве ты не понимаешь? — Почему это не можем? — Потому что мы не должны рисковать, мама. Спайн вполне может следить за нами и сейчас, и только и ждет, когда мы вынесем эту папку за пределы банка. — Разве Хенсен не справится, если что? — кивнула Сторми на стоящего поодаль охранника. — Он — самый лучший пони в своем деле, по заверениям его работодателя. И все эти дни я убеждаюсь в правдивости этих слов. — Мама, мы не можем рисковать, — почти умоляюще глядела на нее Спитфайр. — Спайн Ленди уже чуть не убила нас обоих из-за этой дрянной папки. Как ты не понимаешь? Давай просто распакуем ее здесь, посмотрим, что внутри, а потом запакуем обратно и положим в этот же сейф. — У вас есть какая-то отдельная комната для таких операций? — Сторми повернула голову к сотруднику банка, который тактично отошел от них на несколько шагов. Спитфайр в который раз обратила внимание на то, как умело и властно ее мама умеет разговаривать с теми, кто ей в данный момент полезен. Почему-то это вдруг напомнило ей рассказы о поведении Спайн Ленди… Она даже повертела головой, желая прогнать такие глупые мысли. — Разумеется, — с прежней доброжелательной улыбкой отозвался земнопони. — Пройдемте на второй этаж, — показал он копытом. — Наверху есть несколько свободных офисов. Там вас никто не потревожит. ***

«Вторник, двадцать третье марта, одна тысяча восемьдесят девятого года правления Ее Высочества принцессы Селестии Эквестрийской. Я, Ламбер Сплэш, рожденный первого сентября тысяча двадцать четвертого года, будучи в здравом уме и трезвой памяти, завещаю все свое имущество, движимое и недвижимое, какое не находилось бы в моей собственности к моменту моей смерти, следующим пони в пропорциях 50/50: моей бывшей жене Сторми Флэр моей дочери Спитфайр Флэр и никому больше. Подпись завещателя: Ламбер Сплэш.»

Внизу стояла печать нотариального агентства города Миддейл и размашистая, чуть ли не на четверть страницы, подпись нотариуса, некого Руби Ливера. И больше ничего на листе не было. И в папке, кроме этого листа, не было ничего. Спитфайр подняла глаза на маму, которая тоже уже дочитала небольшой текст завещания. Удивленные, но восторженные глаза. — Ты ведь понимаешь, что это значит, мама? Сторми тоже улыбнулась ей, но подумав, видимо, совсем другое. — Мы и так с тобой небедные пони, — сказала она. — А на нас свалилось еще, по меньшей мере, восемьдесят миллионов битсов, а может, и больше. — Да не в этом же дело! Не в битсах, и не в домах, и даже не в том, что теперь ясно, почему Спайн так гонялась за этим завещанием. Дело же совсем не в этом, мамочка! А в том, что папа все-таки нас любил. Любил нас, этот старый, старый, безнадежно глупый пони! Она, не выдержав нахлынувших на нее эмоций, бросилась на маму с объятиями. — Если бы не любил, ведь не сделал бы этого, правда? — Пегаска чуть отстранилась и посмотрела матери прямо в глаза. — Не знаю, Спит, — ответила та. — Твой отец был очень своеобразным пони. За все двадцать лет жизни с ним я многого так и не поняла в нем. Но я любила его, это да… Он сделал себя сам — и мне это очень нравилось, мне это импонировало до крайности. Я любила его страсть к улучшению. Ты помнишь наш старый дом в Миддейле? Ведь он сам, он сам сделал многое из того, что там было. Балясины на главной лестнице — он сам выточил каждую на станке. Я была просто потрясена! Он умел работать крыльями и копытами не хуже, чем головой. А те прекрасные картины, а зеркала! Все старинное, такое красивое! Он столько лет собирал их, разные эпохи были в разных комнатах, он терпеть не мог, когда я или ты что-то выносила из комнаты и переносила в другую, помнишь? Я помню, ты очень злилась на него. И за это тоже, но главное, конечно, было в другом… — Он не замечал меня, мама. — Спитфайр уткнулась мордочкой в мамино крыло, чувствуя, как воспоминания давно минувшего будят в ней слезы. Неужели плакать?.. — Он с самого детства совсем не уделял мне внимания. Ты ведь и сама это помнишь? И… — Она вдруг вспомнила одну очень важную вещь, которую до сих пор не сказала маме. — Я ведь была в Миддейле, мама. Я была в нашем старом доме. Так и не рассказала тебе об этом, прости… сначала не хотелось говорить по телефону, а потом случилась вся эта ужасная катавасия… Я везла показать тебе одну вещь — мой старый фотоальбом, но… он остался в том такси, в моем рюкзаке… Сторми в удивлении отстранилась. — Ты… была там? В нашем доме? Но… когда? — Да, я рассказала тебе только, что Спайн продала его другим пони. Но не сказала, что получила эту информацию, так сказать, из первых уст… — Но зачем ты поехала туда? Спитфайр почувствовала, как краснота заливает ее щеки. — Крис… Крис Оук. Помнишь его? — Твой Крис? Конечно, я помню его. Хороший был жеребчик. — Мой Крис… — утирая остатки слез, повторила пегаска. — И почему «был»? Он жив-здоров, надеюсь. Но тогда я не застала его. Он уехал в свою деревню к родственникам именно в тот день, когда я появилась на пороге его дома. Он снимает какую-то убогую квартирку в доходном доме. Не знаю, где работает. Может быть, пошел в такси, как и хотел. Он с детства любил тянуть повозки. Типичный земнопони. Стереотипнейший… — Но ты ведь любила его, Спитфайр. — Мама снова ласково приняла дочь в свои объятия. — Я помню, как ты с таким восторгом в глазах рассказывала о ваших проделках. Хоть и молчала о своих чувствах. Но я-то все видела, милая. — Это осталось в прошлом, мама. Это были детские наивные чувства. Теперь у меня есть Ларс. Кстати, — словно желая перевести тему, начала Спитфайр, — он донес тебе апельсины в тот раз? А то, чувствую, съел половину по дороге… — Донес, конечно, донес, — заулыбалась Сторми. — И… знаешь, Спит. Он показался мне очень похожим на Криса. — Это чем же? — как-то недовольно хмыкнула молодая пегаска. — Он такой же неуклюжий и рассеянный. Когда он входил ко мне в палату, то споткнулся о порог и, скорее всего, очень больно грохнулся бы на пол, если бы в последний момент не подхватил себя магией. И апельсины тоже. Помню, я из последних сил сохранила тогда серьезность. Уж очень смешно он падал. Спитфайр улыбнулась, вспомнив любимого. Да, такой, именно такой он и есть. — Но, однако же, несмотря на свою видимую рассеянность, он очень ловкий, — продолжала Сторми. — Думаю, не каждый единорог смог бы так молниеносно среагировать и подхватить себя и то, что нес. — Вероятно, ты права, мама, — отозвалась пегаска. — Ты так и не рассказала, как именно вы познакомились. Говорила только, что в поезде, а в каком, где именно — не сказала. Это было тогда, в апреле, когда ты ехала из Балтимэйра? — Нет, это было гораздо позже. Как раз в тот день, когда я ехала из той поездки в Миддейл. Ты вот вспомнила о том, как ловко он себя подхватил, падая. А представь себе единорога, летящего по небу, и ведь ничуть не хуже пегаса!.. *** — Значит, завещаний было два? — спросила во время очередного телефонного разговора Брейк, когда Спитфайр рассказала ей о том, что произошло в банке. — Да, — ответила та. — Мама звонила в Миддейл, тому самому нотариусу, который составлял оба завещания. Первое было составлено еще два года назад. И по нему все имущество отца действительно переходило только Спайн Ленди. Но… в этом марте он неожиданно приехал к нему еще раз и составил новое. И в нем уже разделял все свое имущество между мной и моей мамой. Спайн он не оставлял ничего. Абсолютно ничего. Ни одного битса. Он был так счастлив, что принцесса выпустила закон, по которому пони может завещать свое имущество абсолютно любому, даже не родственнику, и не оставлять ничего родственникам, если захочет. — Что же случилось у них со Спайн? — Не знаю. Мистер Ливер, нотариус, тоже не был в курсе этого, мой отец молчал о своей личной жизни. Он был великим мастером скрывать то, что происходит у него на душе. Но, судя по тому, что он не оставил Спайн ни битса, у него что-то произошло с ней. Может быть, после этих трех лет жизни в браке он понял, что за пони разделяет с ним кров. Он увидел ее истинное лицо, понял, что не нужен ей, что ей нужны только его битсы. — Но почему он не развелся с ней? Почему просто не оформил развод? Зачем такие сложные схемы? Зачем второе завещание? — Развод ничего бы не изменил. К тому же, отец, видимо, чувствовал, что ему осталось не так много, а бракоразводный процесс — очень хлопотное и долгое дело… Завещание хранилось у Спайн, второй экземпляр был у моего отца, да, но первый-то был у нее. Ведь по закону, завещание обязательно к исполнению, несмотря на любые внешние обстоятельства, кроме смерти тех, кому завещалось имущество. Тогда оно делится уже между родственниками, но это другая история. Чтобы аннулировать старое завещание, нужно написать новое. С момента подписи нотариуса, оно вступает в законную силу и предыдущее становится простой бумажкой, ничего не значащей. — Значит, Спайн узнала о существовании второго завещания? — Да. И сказал ей об этом сам мистер Ливер. К его чести, не по своей инициативе. Он просто выполнял свою работу, что с него взять. Спайн просто пришла к нему удостовериться в том, что все идет по ее плану — мой отец умер, и ее экземпляр завещания имеет законную силу. В нашей стране, к сожалению, есть еще один, уже неприятный закон — ближайшие родственники умершего имеют право быть посвященными в историю завещаний, в то, сколько их на самом деле, и во все прочее. И Спайн воспользовалась этим правом. Она узнала, что есть второе завещание. — Узнать-то узнала, но как догадалась, где оно находится? Ведь нотариус не мог об этом знать. Или твой отец рассказал ему и это? — Нет. И я не знаю, как она об этом узнала. Может, отец сам когда-то говорил ей об этом, хотя… это маловероятно. Я не знаю. Главное, это то, что она узнала об этой ячейке. О том, что ее владелица — моя мама. И открыть ее может только она. Либо кто-то по специальному заявлению от имени владельца. Но получить его очень трудно. И… видимо, Спайн начала прорабатывать все варианты, как такое разрешение получить. — Например, убив твою маму, да еще и тебя заодно? Как-то глупо, на мой взгляд. Так марать себе копыта… — Я не знаю, что ей двигало в тот момент. Наверное… не знаю, страх, что моя мама или я первыми доберемся до этой ячейки и узнаем правду. Узнаем то, что она, Спайн Ленди, не имеет права ни на один битс отца. Не имеет права ни на что, на что так надеялась все эти годы. Я думаю, это самый правдоподобный вариант. — Возможно… И чем ты планируешь заняться дальше, Спит? — В каком смысле? — Ты продолжишь ловить Спайн? Потому что, как ты поняла, твое дело — висяк, и с нынешней информацией, которой не стало больше за последнее время, жандармерии не удастся ее поймать. Тем более, если эта кобылка умеет менять внешность и даже расу. В трубке послышался вздох. — Я… я не знаю, Брейк. Прошло уже три дня с тех пор, как мы все это узнали. И… мне кажется, все больше и сильнее кажется, что Спайн оставит нашу семью в покое. — О, даже так? — Да, Брейк. Думаю, она никогда больше не будет покушаться на наши жизни, или что-то в этом роде. Ей незачем это делать. Она проиграла. Полностью и бесповоротно проиграла эту игру. Она не смогла убить нас, не смогла достать завещание. Она осталась, как говорят земнопони, у разбитой бочки. Я чуть не поймала ее тогда, на стадионе. Ее спасло чудо. Ну, точнее спасли ее магические навыки, но… не думаю, что она будет рисковать так еще раз. Она не хочет в тюрьму. Она не готова к такому. Она просто хочет жить с комфортом. Она с детства желала этого. Она женилась на моем отце, чтобы жить с комфортом до и после его смерти. Но у нее не получилось. Она пробовала все исправить, напряглась — и не вышло. Зная ее, хоть только по рассказам ее сводного брата и по своим наблюдениям, я поняла, что она не будет пробовать второй раз. Ей будет легче и безопаснее залечь на время на дно, на всякий случай, а потом начать жизнь с чистого листа. Она молода и красива. Хотя… может, это только магия маскировки, не знаю. Но в любом случае, я уверена — нам больше ничто не угрожает. Ничто не угрожает… В трубке некоторое время было тихо. А затем Брейк произнесла, не без восхищения: — Спит, ты точно хочешь быть вондерболтом? Может, тебе сменить профессию и прийти работать к нам, в уголовный розыск? У тебя что надо способности для такой работы. Ты так прекрасно всё анализируешь, не упускаешь детали, делаешь такие правильные и логичные выводы… я не перестаю удивляться и восхищаться тобой… Ох, прости… — Ничего, Брейк, не извиняйся. Мне очень, очень приятно слышать твои слова. Правда. Спасибо тебе. — И тебе спасибо, Спитфайр. Мне было очень приятно с тобой работать. Хоть и судьба свела нас из-за такого неприятного случая... — Мне тоже, Брейк. Прости меня за всё. — О, Селестия, за что ты-то извиняешься? — За все, Брейк, за все. Ты понимаешь, о чем я… — О, брось. Все путем. Не думай, что я ночами не сплю и плачу в подушку из-за всего. Мне надо быть крепче. Правда, у меня все в порядке. Просто… не забывай меня, Спит. Приезжай хоть иногда. Ведь мы друзья? — Друзья, Брейк, конечно, мы друзья. Навсегда. Я обязательно приеду в Филлидельфию, как только смогу. Но сейчас мне нужно поехать в другое место, пока у нас не кончился отпуск. — Куда? — В Миддейл. У меня есть там одно незавершенное дело. Очень важное для меня. *** — Сейчас, насколько я помню, здесь туристический сезон, — сказал единорог, сидящий на нижней полке, своему соседу, тоже единорогу, в то время, как поезд тормозил у платформы станции Миддейл, а Спитфайр, оглядывая себя в зеркало на двери купе, крепко держала крылом сумку, которую купила взамен потерянной во время покушения и готовилась выходить. — Здесь находятся Радужные Водопады — модный курорт, между прочим. Слышал? — Как по мне, так мода на радужную воду прошла уже давно. — Спитфайр видела в зеркале, как тот сморщился от услышанного. — Сейчас сюда ездят только всякие старомодные пони, которым нет дела до модных новинок. Все остальные следят за тем, что происходит. — А что сейчас в моде? — Сейчас в моде солнечные ванны на специальном песке из Седельной Аравии. Его просеивают через специальные сита, а потом добавляют специальное заклинание, чтобы… Спитфайр, чуть улыбаясь, закрыла за собой дверь купе. Ей нужно было выходить. Хоть, конечно, интересно было бы дослушать, что же делают с тем загадочным привезенным песком. На перроне было жарко, и Спитфайр с сожалением вспомнила прохладу, которая, создаваемая вентиляторами, была в купе, где она ехала. Лето после прошедшего две недели назад праздника Летнего Солнца вовсю пользовалось своим правами. Скорее в тень! За закрытой тентом лестницей с перрона виднелась привокзальная площадь. Как всегда в туристический сезон, на ней стояли повозки такси. Но, судя по тому, как много их скопилось тут, те единороги в купе были правы — местный курорт, который во времена детства Спитфайр пользовался большим спросом пони со всей Эквестрии, постепенно приходил в упадок. Как же все изменилось за пять лет… Неужели и он здесь? Она обходила одну за другой повозки, вглядываясь в одетых в одинаковую форму таксистов. Почему она никак не может отделаться от тех страшных воспоминаний, почему они до сих пор напоминают ей… — Спитфайр? — послышался негромкий, удивленный голос. Она повернула голову. Он. Сидит в тени, в упряжи водителя, в той же форме, как и остальные, в той же желтой с черными квадратиками кепке. В копыте его недоеденный бутерброд с сеном, а рядом на асфальте стоит полупустая бутылка цветной газировки. У него, наверное, ланч. А может, просто заказов нет, как и у всех остальных. Она не знает, что сказать, стоит на том же месте. Он тоже удивлен, он удивлен до крайности, даже перестал жевать. И смотрит на нее, потрясенный до глубины души, и в то же время жадно, словно боится, что она сейчас растает как призрак, как видение. Она тоже смотрит на него. Как он возмужал, как раздался в плечах, как аккуратно причесана и убрана его некогда непослушная шевелюра. О, Селестия милосердная, зачем, зачем она только приехала сюда?! Зачем бередит так свою душу! Лучше бы осталась в Клаудсдейле, или поехала к Ларсу, маме и Брейк в Филлидельфию. И все было бы правильно. Правильно, а не как сейчас. Он молчит и не сводит с нее глаз. Молчит и она. Сколько же времени прошло с тех пор, как они увидели друг друга? Минута? Три? Время словно остановилось. — Спитфайр, — первым обретает дар речи он, делает неловкое движение, чтобы встать на копыта, и роняет верхушку своего бутерброда. Но даже не замечает этого. — Ты… ты приехала… ты и правда приехала? — Он кладет бутерброд на крышку бутылки и, все-таки встав, делает к ней шаг, все так же не сводя с нее глаз. — Но… — Отвезите меня, пожалуйста, на Ясеневую, дом десять. — Спитфайр, видя краем глаза, как недвусмысленно косятся на них двоих его коллеги-таксисты, а кто-то даже шепчется с приятелем, показывая на них копытом, не хочет больше быть у всех на виду. Им надо поговорить, но не при всех же это делать. Так много нужно друг другу сказать… Крис не понимает. — Ясеневая? Дом… Но разве… — Скорее, не заставляйте меня ждать, — уже по-деловому отвечает ему пегаска и, отвернувшись, садится в его повозку. Крис все же подчиняется, пристегивает свою упряжь к повозке и надевает хомут. Он тоже уже не смотрит на нее. Они тронулись сначала медленно, а потом все быстрее, пока, наконец, не свернули за угол, в тень. — Останови, пожалуйста, — негромко говорит она ему. Он слушается и, замедлив ход, останавливается. Ее сердце бьется так громко, что ей кажется, что он сейчас услышит. Спитфайр не знает, зачем остановила его. Она вообще ничего не знает. Зачем, зачем все это происходит… кокатрис бы побрал этот городишко! И всех, кто здесь живет! Кроме него… — Ты приехала, Спитфайр. — Он оборачивается к ней и снова жадно смотрит. Жадно и нежно. — Но… я не понимаю, зачем… ведь ты… — Да, я уехала тогда. Я уехала пять лет назад, не попрощавшись. Мама разводилась с отцом, был большой скандал, мы собрали ночью вещи и уехали в Филлидельфию. Да, да, так было, я знаю, знаю… можешь ругать меня, можешь даже ударить, я этого достойна. Достойна! Она роняет голову в крылья. Но в ней нет слез, она не может плакать. Неужели потому что на самом деле ничего не чувствует? — Я не виню тебя, — слышит она его голос. Он спокойный и сдержанный. — Правда, не виню. Я не могу винить тебя. У тебя своя жизнь, своя… — Я очень виновата перед тобой, Крис, — продолжает она, все еще сквозь перья. — Я не могла так поступить, мне просто запрещено было так с тобой поступать!.. — Нет, Спитфайр, — отвечает он. — Право слово… Все в порядке. У меня все хорошо. Правда, хорошо. Ты ни в чем не виновата передо мной. У меня… есть работа, не ахти какая, но мне нравится, есть, где жить, да и… Она все-таки отводит крылья от мордочки и смотрит на него. — Особенная пони? Ты женился? — спрашивает она как-то резко, почти что в лоб. Нет, наверно, нельзя было так спрашивать… Он опускает голову. — Я один, — говорит жеребец. — Снимаю квартиру в доходном доме… — На углу Вишневой и Виноградной, я знаю. Он снова удивлен. — Как… откуда?.. Ну, вот, и что теперь говорить? Неужели о том, что она уже приезжала сюда? Ради этого же самого разговора… Но, о, Селестия милосердная, не так все должно было быть, не так! — Я была здесь. В мае. Узнала в справочной, где ты живешь теперь. У тебя умер отец… я… сожалею… очень… — Ничего. Папа долго болел… Они молчат. Но недолго. — Но… твой папа тоже… умер, — осторожно начинает он. — Ты ведь знаешь? — Знаю. Его новая жена продала наш старый дом. А с ней… очень долгая история. А… ты откуда знаешь, что он умер? — Просто знаю. — Он вдруг посмотрел на нее с еле заметной улыбкой. — Я даже знаю, что ты теперь вондерболт. — А-а? Что?! — подпрыгивает на сидении Спитфайр. — Но это-то откуда? — Я же ваш фанат, забыла? — улыбается жеребец, уже шире. — Выписываю газеты о вас. Там всегда публикуются новости о изменениях в вашем составе. Между прочим, это ты меня подсадила на них, помнишь? Еле заметная улыбка промелькнула и на мордочке пегаски. — Конечно, помню. Я всё помню, Крис. Всё. — И я тоже… Она тоже смотрит на него, уже не отрываясь. И улыбается ему. Как он улыбается ей. Все как раньше, как… в детстве. — Селестия дорогая… — Она все-таки чувствует на своих глазах слезы. — Как я скучала по тебе, Крис… Прости, прости меня… Она взлетает с сидения и приземляется рядом с ним. Но обнимает ее первым он. Прямо здесь, на дороге, пустой, но у всех на виду. Осторожно, бережно, как самую дорогую и, к тому же, хрупкую вещь. — Я тоже скучал по тебе, Спит, — говорит он ей на ухо. — Я так соскучился… *** Они не были готовы сдерживать свои чувства. И даже самый строгий блюститель морали не мог их в этом винить. Но… это было не страстью, огненной, обжигающей, той, которую Спитфайр так боялась. Все было… не так. Не так, совсем не так. Это было словно во сне. Волшебный летаргический сон, что длился и длился, без начала и конца. Когда Спитфайр очнулась, лежа в кровати, прижимаясь к его теплому приятному боку — не обжигающему, а именно теплому — она не могла поверить, что все было именно так, а не иначе. Именно так, а не как она боялась пять лет назад, той ночью, когда она и Крис впервые дошли до этой же самой точки, когда лежали в пшеничном поле за городом. Само нахождение рядом с ним приносило ей несравненное удовольствие. Она не могла поверить во все это. Крис… Крис… дорогой, любимый, как же так? Ведь не ради этого она приехала сюда. Не ради этих дурманящих рассудок чувств, нет. Она ведь просто… а что? Что она хотела вместо этого? Неужели она и правда думала, что после пятилетней разлуки со своей первой истинной любовью все будет так, как она планировала? Она хотела просто поговорить с ним, сказать, что любит другого, и спокойно уехать? Серьезно? Вот уж не знала она себя! Не знала… А может, как раз-таки знала? Но что же Ларс? Она клялась ему в вечной любви, она нашла его, непостижимым, волшебным образом нашла после того, как он пропал из ее жизни. А Крис? Он всегда был здесь, она в любой момент могла к нему вернуться. Но не вернулась? Нет, хотя могла. Могла начать все с самого начала. До чего же… странно и сложно все происходит… Нет. Это плохо. Это очень плохо. Такого не должно быть. Не должно! — Дорогая… ты… уходишь? Земнопони очнулся, услышав, как Спитфайр встает с кровати и идет по комнате. Пегаска услышала его слова. Ох, что же такое… — Нет, я здесь. — Она даже чуть улыбнулась, сохраняя внешнее спокойствие. Пусть внутри нее бушует ураган, она не должна подавать виду. Не должна. Надо просто… поговорить, надо просто сказать все как есть, и все должно, обязано уладиться. Не будет больше таких дурацких ситуаций, все будет как по-прежнему… да, именно так. — Я здесь, но… мне кажется, нам надо поговорить. Он некоторое время лежал неподвижно в постели. Неужели, эти слова застали его врасплох? Неужели он и правда посчитал, что она приехала к нему, чтобы быть с ним? Ох, что же творится… почему так… — Давай поговорим, милая. Но о чем? Неужели он и правда не понимает?.. — Я… у меня… есть особенный пони, — выговорив эти слова, она думала, что дальше будет легче, что с нее словно свалится груз. Но чем дольше она продолжала, чем дольше молчал и не перебивал ее Крис, тем больше чувствовала, что этот груз только сильнее придавливает ее к полу. — Его зовут Ларс Ридберри, и он… официант в кафе в Филлидельфии. Мы познакомились… кокатрис побери… мы познакомились, когда я ехала из прошлой своей поездки сюда, в мае. Я его люблю. И он меня. Я выйду за него замуж, если он сам захочет этого. В общем… вот так. Я… не знаю, что сказать… наверно, мне нужно уйти, я не должна была делать все это… я не должна… — Спитфайр, — вдруг сказал он. И снова потянулось молчание. Что он хотел продолжить? Что хотел сказать? Она внимала ему, смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых застыли слезинки. А он молчал и молчал. Кокатрис его побери, ну, что, что же ты хотел?! — Я… не знаю, что сказать, мне, наверно, нужно время, — наконец, продолжил он, — но… я только скажу, что… ох… ты даже не представляешь, как мне было тяжело без тебя. Не прошло и дня, чтобы я не вспомнил о тебе. Ты снилась мне… Я… был будто в бреду. Так глупо, наверно… — Он снова помолчал. — Конечно, я думал, что ты уже давно любишь других, что никогда не приедешь, что тебе не до меня… И ты не виновата, что все так и произошло. Прошу, не вини себя, Спит. Ты — моя дорогая пони… мой самый красивый цветок. Хоть… и не мой, но все равно ты такая. Ты так прекрасна, Спитфайр, и то, что я не могу быть с тобой, не меняет того, что ты прекрасна. Не меняет правды. Она видела, как на его больших глазах тоже собираются слезы. — Будь счастлива с ним, кто бы он ни был. Я знаю, ты бы никогда не сделала плохой выбор. Ты бы не выбрала недостойного тебя… Ты бы всегда выбрала равного себе. А я тебе не равен, нет, думаешь, я этого не понимал? Всегда понимал, и понимаю… Он уже плакал. Слезы стали струиться по его щекам, но он старался говорить спокойно. Хотя Спитфайр видела и сама чувствовала, как же это тяжело — говорить спокойно, когда на душе у тебя ревет ураган. — Прости… наверно, глупо, что я пытаюсь красиво говорить, хотя совсем не умею… — Он улыбался ей, а слезы текли ручьями из его глаз. Как он только может так? Поразительно… уму непостижимо. Как? Спитфайр не могла стоять на месте. Она снова подошла к нему, к краю кровати, и обняла любимого пони крыльями и передними копытами. Любимого? Да. Несмотря ни на что, она любила Криса. Она не могла отказаться от него, даже несмотря на то, что уже любила Ларса. Она обнимала его, гладила его гриву, вытирала слезы с его глаз, и плакала сама, и слезы капали на него, и уже он спокойно и нежно вытирал их. Они любили друг друга. Любили. И Спитфайр, плача, думала, как же ей теперь быть? Как поступить в этой глупой, такой дурацкой, такой ужасной, скверной, самой скверной ситуации из тех, которые только могут быть на свете? Как можно быть с двумя любимыми ей пони сразу? Она думала и не находила ответа. Порой ей казалось, что решение где-то близко, что вот оно, протяни копыто, бери — и все сразу станет ясно, она поймет, что делать. Но потом все снова становилось глухо, безнадежное отчаяние охватывало ее, и она снова громко рыдала, сидя на полу перед его кроватью, обнимая его и роняя на его морду горькие слезы. И уже он успокаивал ее. Уже он гладил ее рыжую гриву и вытирал полные слез глаза, приговаривая, как когда-то в детстве, когда она разбивала себе коленку: — Ну, полно, полно… Все будет хорошо. Все заживет. Все пройдет. Не плачь, не плачь, дорогая… Все пройдет… все… пройдет…