Приручение Бога контрактов

Полупрозрачный атласный пеньюар ласкает бледную кожу, с каким-то эфирным спокойствием колыхаясь на ветру. Ладони, будто сшитые из жаккарда, сжимают складки легкого одеяния. Лучистые блики переспелого солнца травят душу, а вместе с ней и желание просыпаться в такую отвратительную рань. Ты совершаешь громкий зевок, вдумчиво выслеживая стрелку часов. Тик-так. Тик-так. Ровный ритм жизни становится блеклым, покрывается плесенью, как отсыревшая корка хлеба. Именно сейчас; в момент, когда маленькая стрелка часов умерщвляет все спокойствие. Как только она перевалит за полдень — у тебя не останется выбора. — Доброе утро, золотая монета, — голос доносится откуда-то издали. Он слышится там, за крепкими ставнями, в глухом коридоре, где пылкая смола изничтожает позолоченные углы канделябра. Там, где фитиль отчаянно догорает, будучи совершенно забытым. Там, куда не хочется идти. — Сегодня день твоего совершеннолетия. Субтильные силуэты пытаются донести до тебя свои мысли, но ты отрекаешься от их присутствия. Морак стучится в двери — ты закрываешь ладонями уши, как непослушный ребенок. Подходишь к окну, цепляешься пальцами за последнюю надежду сбежать. Стекло издевательски запотевает от твоего жалкого дыхания, демонстрируя какой-то неизвестный рисунок. Одка именно в этом абрисе ты видишь собственное отвращение — два переплетенных кольца. Ужасно. Селадоновые мысли разбиваются и хочется выть. Не выходить из комнаты. Спрыгнуть с окна, распахнуть выращенные под инкубаторским аппаратом крылья. Но они еще слишком слабы, на них даже не выросло оперенье. А потому остается только зарыться в собственные мысли и игнорировать все, что происходит снаружи. — Золотая монета, поторапливайся, — этот отвратительно хриплый голос, как у старой недовольной женщины, плесенью окутывает ростки жизни в твоих глазах, из-за чего они меркнут почившими светлячками. Но именно этот глас, дребезжащий и вечно недовольный, позволяет тебе оседлать свое хладнокровие, закрыться коркой прочного льда, пряча израненное сердце. Оно конфискует все строптивое, что могло выдать в отчаянии твое тело. Остается только непробиваемая стена из льдистых глаз и стылого ответа: — Уже спускаюсь, матушка. Непреклонная, хладнокровная, с мраморной кожей, но внутренне изнывающая от любви — такой ты нравилась своей матери больше. Притворщицей, без собственного мнения и мыслей. Но внутри ты строптиво поджимала собственные губы. В тебе таился дикий зверь, с рыком из зловонной пасти, готовый разорвать все цепи одним лишь укусом, отравить все вездесущее своим голодным оскалом. Но, как оголенная девушка перед судом, ты стыдливо закрывала его руками, подкармливала своим смятением и неуверенностью. И пока зверь умирал от пущенного по венам яда, ты податливо садилась за обеденный стол и слушала очередные тирады. — Сегодня твой день рождения, золотая монета, — голос матери, как фантом, будто выходит из последних воспоминаний. Ты прокручивала ее фразы ежедневно, все были до одурения однообразными и предсказуемыми. Они, как и прежде, полны осуждения и пыли, от которой режет глаза и содрогается носоглотка. Ты берешь в собственные ладони вилку и выхватываешь еще свежую вафлю, от которой разносился аромат растопленного масла и одуванчиков из Мондштата, что так любили добавлять в еду. — Поэтому в качестве подарка я возьму тебя на утренний аукцион. Вилка не успевает соприкоснуться с мягким тестом, как тут же дребезжит, встречаясь с фаянсовой тарелкой. Нистагм запрещает сосредоточиться, чтобы снова ухватиться за столовый прибор. Внутри все трепещет и сжимается одновременно; противоречие сдирает корку с заживающих ран, приводя каждую клетку тела к отчаянному тремору. Ты повторяешь ее слова, будто пробуя на вкус, но они оказываются переспелыми фруктами, в которых поселились опарыши. Омерзение лавирует по стенкам пищевода, поднимаясь выше и выше, застревая в горле поразительно огромным комом. Все это какое-то безумие. Смехотворная попытка спугнуть, издевательски припомнив, что сегодня ты проспала. — Жду тебя через пятнадцать минут возле гостиной. И ее фраза бьет колоколом по самообладанию. У тебя пятнадцать минут, чтобы собраться и, как верный цепной пес, ждать свою хозяйку у входа. Ноги сводит судорогой, запрещая сдвинуться с места. Тебе нужно бежать, но тело сопротивляется, внимая отголоскам разума. Это неправильно. Так нельзя. Однако ты срываешься с места, пряча удручающую тревогу в сощуренных глазах. Хочется зарычать, ударить кулаком по идеальной стене, завыть, как подбитый зверь и стенать возле кровати, словно маленький ребенок. Внутри прорастает колючий иней. Он царапает внутренние органы, оплетая разбухшее сердце. И это подарок? И это счастье? Это самая отвратительная вещь, которую ты когда-либо совершала. И хочется себя возненавидеть. Просто потому, что по-другому нельзя. Слова впиваются жгучим предсмертным поцелуем, раня душу. Мысли увядают, разум тоже. И, как тряпичная кукла, ты вынуждена повиноваться ее приказам. Теперь ты ждешь ее склизкого смеха, как супруга декабриста — также трепетно и алчно, горделиво пряча восхищенные выдохи и вызывая на немыслимую ревность. С придыханием выжидаешь, когда она обратит все это в какую-то шутку, но снова и снова разбиваешься о скалы реальности, когда женщина предстает в изящной шали, на которой ты всегда мечтала повеситься. — Выходим. Обыденность ее голоса пугала тебя до дрожи. Неизвестность всполохами отражалась в твоих глазах, ломая кукольный взгляд и придавая ему человеческой живности. Город пугал тебя. То, какими толпами собирались люди каждое утро, то, как восторженно хлопали в такт нечеловеческому рыку, то, как звенели цепи в их руках. Люди продавали других людей, которые были сильнее, не похожи на них. Багрянец скверной крови кармазинными каплями оседал на асфальт и впитывался в трещины. Это кровь рабов, тех, кто шел против своей несправедливой участи. И на это смотреть было отвратительно. Но на лице у всех не было животного ужаса, рожденного жалостью. Это нечеловеческий азарт и какая-то необъяснимая жестокость, взращенная долголетними войнами. Ты впадаешь в некий анабиоз — противоречие давило на тебя тяжеловесной обидой и чувством обреченности. И когда рык становится слишком громким, глаза невольно приподнимаются. Там, под ярким плавленым солнцем, которое исхищало капельки прошедшего промозглого дождя, таилось глубокое непонимание и жгучая ненависть, бьющая сильнее солнечного удара. Под раскинувшимся золотым дубом на невысоком помосте отчаянно воет подбитая женщина: место, где когда-то были ее рога, все еще кровоточит, а глаза, распахнутые от бездушного унижения, с опаской ищут подмоги. Она засматривается на каждого, кто был в первом ряду, но в ее глазах читается лишь жалость к самой себе. И ненависть. Она выла, говорила что-то несвязное, пока снова и снова не получала хлыстом по оголенной спине. — Ваши ставки, дамы и господа! Начальная — 100 моры. Кто даст больше? — эти люди продавались за мизерные цены на аукционе, казалось, выдуманным самим дьяволом. Покупатели жадно поднимали длани вверх, повышая цену, будто забирая какую-то безделушку. Отвратительно. Ты взволнованно отворачиваешься, одержимая этим криком. Не хочется не то, что слушать, даже смотреть на данное безобразие. И тревога овладевает телом, как овладевает героин отчаянным смертником. Отвратительная вибрация по артериям вызывает зуд во всем теле, и ты невольно дергаешься, ощущая, как цепи девушки гремят и ее безвольное тело отправляют в руки тому, кто отдал за нее десять тысяч. — Новоприбывший экземпляр! — следующие десять секунд ты слышишь звон цепей, а после того, как что-то громко опустилось на помост, и вовсе — пропали все звуки. Казалось, до уха доносилась лишь невнятная речь одиозного аукционера и громкое, будто звериное, дыхание. В затылке неприятно засвербило, но ты, отмахнувшись, позволила себе повернуться лишь к матушке, что взволнованно сминала пальцы и ощущала некую тревогу за то, что происходило за твоей спиной. Она замечает твой взгляд — заинтересованный, испуганный и до омерзения грустный. — Повернись, — только и успело вырваться из ее уст, как ты безукоризненно выполняешь приказ. И, не успевает взгляд встретиться с окровавленным помостом, как твои зеницы познакомились с тем, чего видеть совершенно не хотелось. Аукционер вывел не человека. Нет, он точно не похож на него. Мужчина с опущенной головой, из которой виднелось два тяжелых рога, был похож на статую, созданную самим Архонтом. Будто вылепленный из золота, его лик сверкал на солнце заревом пожара. А глаза, поднятые за долю секунды, были устремлены будто бы прямо на тебя. Он смотрел властно, горделиво, подминая весь человеческий род под себя. Нет, это не взгляд раба. Это взор самовлюбленного орла, порхающего над беспечной мышкой. Одно неверное движение — и она окажется в его цепких когтях, изнывая от жгучих ран, нанесенных за мгновение. Тремор поработил все твое тело, а его лик, устремленный только на тебя, был непреклонен. Ты казалась сломанной ветвью под тяжким солдатским сапогом. Но он, не желая отпускать твою увядающую красоту, бальзамирует тебя в плавленом золоте, плещущим в сощуренных глазах. Оно обжигает, но так великодушно скрывает все изъяны, что ты и сама не замечаешь, как ноги безвольно тянут тебя поближе. — Начальная ставка — сто тысяч! — заводит толпу аукционер, и люди наконец подают свои первый слова. — Ого, молодой человек, Вы хотите отдать за него миллион моры? Это же целое состояние! — аукционер ладонью указывает на самодовольного богатого мужичка, что лишь горделиво наматывал усы на палец. Но ты, будто находящаяся под гипнозом, не прерываешь зрительный контакт с той самой статуей, скрывающей тебя от солнцепека. Не замечаешь, как уже находишься в шаге от помоста. Не чувствуешь, как рука самостоятельно поднимается. И ничего не понимаешь, когда с уст вырывается рваный выдох. — Три миллиона, — слишком уверенно проговариваешь ты, чувствуя на себе озабоченный взор матушки. — Я дам за него три миллиона. — Продано! И только когда уголки губ пленника вздрагивают, ты все понимаешь, выходя из какого-то анабиоза. Не ты выбрала его. Это он решил сделать тебя своей Госпожой. Потому что он — вольная птица, а ты — загнанная в угол его добыча. Цепь оказывается в твоих руках с пленительным звоном, и раб покорно спускается за тобой. Он кажется вальяжным мегалодоном, аккуратно следующим за своей добычей. Его широкие плечи скрывают тебя от изматывающей реальности, и ты на секунду забываешь обо всем, пока до уха не доносятся дребезжащие выкрики: — Три миллиона!? Какого черта!? Тебе повезло, что Гай Джун достаточно богат. Поэтому я могу позволить тебе такой драгоценный подарок, — хмыкает она, пытаясь успокоить свои нервы. Но звонкие тональности заставят тебя усмехнуться. — Заключай договор, дав ему имя. И пойдем уже отсюда, пока не вывели нового. Ты смотришь на него завороженно, и он не спускает с тебя собственного взора. Теперь ты — Госпожа, а он — невольный птенец. Хах, и каково быть в подчинении у подчиненного? Ты долго не думаешь. Слово вырывается из уст самостоятельно, вспархивает и достигает его заостренных ушей. — Чжун Ли. Теперь тебя зовут Чжун Ли. Благородное имя, звучащее как «Правосудие»‎. Неведомая сила окутывает запястье, выжигая на нем браслет из шрамов. Теперь вы связаны кровью. И любое отклонение от приказа карается стократным зарядом по выносливому телу мужчины. — Слишком благородно для раба, — хмыкнет матушка прямо перед тем, как отправиться домой. — Пошли скорее, тебе нужно спешить на церемонию. Матушка идет впереди, а ты невольно плетешься сзади, трезвоня цепью по оглушенной улице. Твой день рождения станет твоим последним свободным днем. Сегодня, уже через четыре часа ты будешь идти с букетом лилий прямо под венец, где вас с матушкой ожидает человек, которому продали тебя еще десять лет назад. За какой-то бизнес, мизерную плату. Ведь дочь будет счастлива, узнав, что выходит замуж за самого богатого мужчину в Ли Юэ. — Чжун Ли, — прерываешь собственные отравленные мысли ты, смакуя имя заключенного. Повторяешь его еще несколько раз, пока раб не заостряет свое внимание на твоей персоне. — Тебе нравится имя? Он молчит. Долго, мучительно вытягивая из тебя последние нервные клетки и безжалостно убивая их своим бесстрастным взглядом. Он продолжает смотреть словно сквозь тебя, оставляя твой выброс проигнорированным. И только сейчас ты осознаешь, что задала самый неуместный вопрос. У Чжун Ли было имя: возможно, красивое, со специфичным акцентом, а ты безжалостно будто вымела его прошлую личность, поставив свои рамки и условия. — Хорошо, не отвечай, — молвишь ты прямо перед тем, как ускорить свой шаг и зайти в собственный дом, где тебя ожидают водные процедуры и длинное пышное платье, надевать которое никогда бы не хотелось.

***

Когда корсет был полностью застегнут, а фата нацеплена на аккуратную прическу, ты позволяешь себе посмотреться в зеркало. Бросаешь усмешку, когда видишь болезненно бледное лицо, неидеальное тело и уставший взор, в котором так и блещут всполохи стресса. Но даже уродливая лягушка превратится в прекрасную принцессу, надев огромное количество украшений и белоснежное пышное платье, кринолин которого запрещал даже двинуться. Улыбка твоя расширяется и становится поистине искренней, когда в отражении ты замечаешь янтарные зеницы, устремленные прямо на тебя. Это Чжун Ли. Присутствие такого же запертого в клетку человека как-то успокаивало тебя, заставляя вспыхнуть лишь единственную мысль в твоей голове — ты такая не одна. — Чжун Ли, красиво? — спрашиваешь ты, какой-то игривой поступью сделав несколько оборотов. Пристальный взгляд мужчины уже не пугал, а ты, будучи слишком сговорчивой со всеми, кроме матушки, все же выцепила из него краткие ответы. — Да. Его тон бьет по сознанию, как молот по беззащитной наковальне. Внутри оседает горячий пепел, обжигающий диафрагму. Асфиксия безжалостно сжимает легкие, а ком невольно застревает в горле, царапает острыми концами мышцы, но затупляет отчаянный крик, что так и норовил проскользнуть сквозь полусомкнутые уста. Ты чувствуешь, как склеры наполняются предательской влагой, но гордо вздымаешь голову и притупляешь все эмоции. Не хочется быть красивой. Хочется стать простой девушкой, путешествующей по миру. А связать себя узами брака с каким-то незнакомцем — последнее, чего бы ты желала. — Спасибо, — шепчешь ты, поворачиваясь обратно к зеркалу. Чжун Ли держит дистанцию, как и предполагается контрактом, но моральная пропасть разделяет вас на более далекое расстояние. У вас похожая судьба. Но кто-то молча ее принимает, а кто-то старается бороться до самого конца, из-за чего ожидать поражения становиться куда неприятнее. — Чжун Ли, — вырывается с твоих уст дребезжащий голос. Он стеклянно ломается под тяжеловесной судьбой, но раб остается непреклонным, будто не замечая смену тональности. Предложение, как договор, слетает с уст самостоятельно, и ты даже не осознаешь, что проговариваешь: — Давай сбежим. Ты не поворачиваешься к нему, опуская собственную голову. Не хочется даже смотреть на это хладнокровное лицо. Да, он, скорее всего, притворится, что не услышал, останется так же стоять, как и раньше, притаптывая ростки надежды. Они только-только пробились сквозь мертвые заросли, но Чжун Ли безжалостно срывает их, как бесполезные сорняки. Да, он ничего не скажет, даже не усмехнется, посчитав все это за шутку. Просто останется стоять, как остолоп. Твои губы дрожат в надежде, но она беспощадно угасает, и на устах растет горькая усмешка. Ты знала, что он проигнорирует тебя. Так Чжун Ли и поступил. Остался стоять, не проронив ни слова. Трус.