Ordinary World

В то утро Генри проснулся непривычно рано. Он проспал так долго, что всё его тело ныло от длительного пребывания на жёстком диване. С трудом поднявшись и приняв сидячее положение, он осмотрел свою комнату. Она была абсолютно такая же, как и всегда, за исключением одного. Повсюду был бардак, учинённый накануне вечером. Разноцветные клочки того, что раньше было глянцевым журналом, разлетелись по всей комнате. Серый, как и тяжёлое пасмурное небо, свет просачивался через небольшие окна затхлой квартирки, окрашивая его в такой же серый оттенок. Почему-то Генри казалось, что сегодня будет хороший день. Выпрямившись во весь рост и потянувшись, он рассеянно натянул свою рубашку, небрежно брошенную на барной стойке накануне вечером. Даже если бы молодой человек прошёлся по ней утюгом, то вряд ли что-либо изменилось. Непослушные складки никак не хотели разглаживаться под гнётом обжигающего пара и ровной металлической поверхности. За всё то время, пока Генри носил эту рубашку, складки будто бы въелись в ткань и парень устал с ними бороться. Следить за таким деликатным предметом гардероба требовало больших усилий: белый цвет быстро тускнел от длительной носки, стирать приходилось часто, а гладить так, чтобы не оставалось складок, было слишком утомительным для вечно уставшего молодого человека. В какой-то момент он просто сдался и решил, что складки на рубашке - это не самая большая проблема, о которой он должен заботиться. Образ завершали протёртые и выцветшие джинсы свободного кроя. Будь на нём брюки вместо этого, да ещё и галстук, то он вполне мог бы сойти за среднестатистического сотрудника офиса со стабильной зарплатой. Покончив с одеждой, он пошёл в подсобку взять совок и веник, шаркая ногами по бумажным обрывкам, словно Генри всё ещё вымещал на них остатки вчерашней обиды и усталости. Бумажки разлетались в стороны, ещё больше засоряя небольшую гостиную. Молодой человек встал напротив двери, ведущей в подсобное помещение, не решаясь пройти дальше. В памяти всё ещё были свежи воспоминания о загадочной дыре, ведущей в иные миры. Он не хотел бы увидеть её снова. По этой же причине молодой человек избегал своей ванной комнаты. Генри напрягся. Его сердцебиение участилось, когда скрипучая ручка поддалась, открывая взору новую территорию его квартиры. Оборудованную сушилкой и стиральной машиной комнату освещала всего одна маленькая лампочка. В её тусклом свете предметы сливались воедино и казались совершенно не тем, чем являлись на самом деле. Всё это нервировало Генри и, отыскав нужные ему для уборки вещи, поспешил покинуть подсобку как можно скорее. Уже выходя, он обо что-то споткнулся, чуть не ударившись о дверной косяк, но, вовремя подставленная рука, уберегла молодого человека от очередного синяка. Он ненавидел бродить в потёмках. Каждый раз фотограф умудрялся зацепиться различными частями тела за стены или элементы интерьера. Он не мог точно сказать: виновата ли плохая видимость или он просто был неуклюжим по жизни. Избежав столкновения с дверью, он всё же не заметил, как зацепился ногой о лежащий на полу шнур питания сушилки. Потеряв равновесие, тело шумно упало поперёк коридора. Молодой человек издал болезненный стон: даже мягкое напольное покрытие не спасло его от травмы. Он бы так и остался лежать на грязном полу и потирать ушибленные места, но кое-что привлекло его внимание. Наблюдая гостиную совершенно под другим углом, ему показалось, что в комнате что-то изменилось, хотя он и не мог сказать что именно. Взгляд непроизвольно лег на фотографию большого озера. Решимость захватила Генри с новой силой. Он вспомнил, как, засыпая, обрёл цель на ближайшие несколько дней. Глубоко вдохнув, Генри начал медленно подниматься. В его руке всё ещё были зажаты совок и веник. Он держался за них так отчаянно, что не выпустил их даже во время падения. Наконец, приняв вертикальное положение, Генри прошёл дальше вглубь комнаты, где находился самый эпицентр скопления мусора. В процессе уборки его внимание привлёк красный кусок бумаги. Сердце пропустило удар, предвещая панику. Инструменты для уборки тут же были отброшены, а сам молодой человек опустился на колени, не веря своим глазам. В отличие от остальных обрывков, этот не был глянцевым и имел ровные края. Когда-то насыщенный красный цвет стал блёклым и грязным, как будто он выцвел, лёжа на солнце много лет. Сама же бумага была испачкана разносортными пятнами, покрывавшие её так, как если бы она побывала во всех самых грязных местах мира. Она явно не была частью модного журнала. От волнения у Генри начали дрожать руки. Он взял листок, но боялся сфокусировать на нём взгляд. Ему страшно было обнаружить на нём слова, написанные кровью; страшно было понять эти слова. Он был слаб и напуган. Он не хотел прочитать об очередном безумном ритуале культа и быть втянутым в него. Генри даже не знал, существует ли эта записка на самом деле. Его воображение могла играть с ним в очень жестокую игру. Он почувствовал, как холодный комок страха около его позвоночника начал превращаться в тупую боль, которая медленно подкрадывалась к его голове. Генри тут же перестал таращиться на бумагу и поднялся с пола. Боже, от этого красного цвета начинало рябить в глазах. Судорожно сложив записку в несколько раз, он сунул её в нагрудный карман своей помятой рубашки. Если он покажет её своему психотерапевту, то тот наверняка сможет сказать, что написано на ней, учитывая, конечно, что это не очередная шутка его сознания. Убрав оставшиеся обрывки журнала, Генри решил незамедлительно покинуть квартиру. Ему особо негде было провести время вне квартиры и у него так же не было людей, которым он мог бы довериться в такой ситуации. Единственный к кому Генри мог пойти прямо сейчас, был его психолог. Молодой человек не помнил, чтобы они с ним договаривались на какое-то определённое время, поэтому он решил заглянуть к нему прямо сейчас. Позвонить Генри не мог. Он забыл его номер телефона. Да и зачем запоминать, если ему не нужно было переносить сеансы. Работая на фрилансе, он мог бы прийти в любое время. Тем более фотограф предпочитал телефонным звонкам живое общение. Так он чувствовал, что собеседник заинтересован в общении с ним чуть больше. Сейчас Генри начинал жалеть, что не записал контактов своего лечащего врача. Молодой человек поспешил схватить ключи и проездной. Ему всё ещё было тревожно ездить на метро, но сегодня он твёрдо решил, что это самый короткий и быстрый путь. Фотографу нужно как можно быстрее попасть в кабинет своего врача, чтобы разобраться во всём раз и навсегда. Входная дверь шумно захлопнулась за ним - то ли от сквозняка то ли от перекосившихся дверных петель. В любом случае Генри скривился от произведённого шума. У него создалось неприятное чувство, что сама квартира выгоняет парня. Ему же лучше. Он не хотел бы снова застрять в ней, тем более, он очень спешил и ему не пришлось возиться с дверью: замок защёлкнулся сам по себе. Генри убедился в этом, подёргав за ручку. Заперто. Не медля ни минуты он спустился по лестнице необычайно быстро. Соседей не было видно ни на лестничных пролётах, ни на прилегающих к ним этажах, так что Генри пропускал по одной ступеньке, не боясь столкнуться лбами с остальными жильцами. На улице его ждала весьма депрессивная погода, а шум машин сбивал фотографа с первоначальной мысли. Он остановился на секунду, встряхивая головой, возвращаясь к поставленной цели. Увидев вестибюль метро, он направился к нему. Генри не ездил на метро до этого дня. Его пугала перспектива вернуться в это место. Он боялся снова очутиться в тёмной безлюдной подземке, заполненной призраками и существами, внешне напоминающих собак. Да, он боялся, но что ещё ему оставалось делать? Ему придётся потерпеть, чтобы как можно скорее попасть к психотерапевту. Преодолев все ступеньки, ведущие под землю, Генри постарался попасть в поток людей, чтобы чувствовать себя в безопасности. Наверное, это можно было назвать редким исключением из того, что Генри называл зоной комфорта. Поездка не займёт много времени. Всего несколько станций по одной ветке метро. Это приключение должно было закончится быстро, но молодой человек не мог перестать смотреть на табло внутри вагона, считая минуты между станциями. Несмотря на то, что вокруг него была целая толпа людей, спешившие по своим делам, никто не замечает, как cтены вагона сужаются и расширяются, как если бы они находились внутри живота какого-нибудь большого животного. У Генри закружилась голова. Его ноги начали подгибаться в коленях, и он решил, что лучше ему было бы присесть на свободное место - так у него будет меньше шансов получить повреждения при падении, если он вдруг решит потерять сознание прямо тут. Усевшись на потёртое и исписанное фломастерами сидение, ужасные видения начали отступать. Теперь он сидел и внимательно вглядывался в пустые окна своего вагона, игнорируя подступающую тошноту. Поезд ехал по узким норам подземного лабиринта, освещая стены туннелей слабым светом, исходящим из вагона. снаружи была лишь тьма, в глубине которой иногда мелькали гигантские змеи - провода линий электропередач. Возможно, это лишь мерещилось Генри из-за его вечной усталости и недоедания. Он так ничего и не ел со вчерашнего дня. Но это было и не нужно. Он почему-то уже долгое время не чувствовал голода, но взял на заметку: поесть, когда он возвратится от психолога. Может, тогда эти видения и правда прекратятся. Сначала Генри показалось, что этот голос звучит у него в голове, но мгновение спустя он опознал в нём голос диктора, который озвучил нужную станцию. Генри тут же вылетел из вагона, он чувствовал, что задыхается. К счастью, поток из людей подхватил его тело и молодой человек смог ни о чем больше не думать, плывя по течению. Спустя пару минут его уже вытолкнуло на поверхность. Погода была всё такая же мерзкая. Генри не помнил, как дошёл до здания, в котором располагался кабинет его лечащего врача. Ноги сами несли куда надо, и он расслабился, полагаясь на мышечную память. Преодолев первых два этажа, он нерешительно остановился перед дверью, ведущей прямиком в кабинет его психотерапевта. Сколько сейчас было времени? Вдруг он прервёт чей-то сеанс, ведь Генри не знал на сколько его записали. Он даже не был уверен, что приёмы проходили в одно и то же время. Он прислонился к двери, пытаясь услышать присутствие людей внутри комнаты. Никого. Во сколько вообще начинался рабочий день? Может, он пришёл слишком рано? Генри постоял около входа ещё несколько минут, подслушивая, вплотную прислонившись к двери. Не отрываясь от двери он постучал. Никакой реакции не последовало. Молодой человек решил, что его просто не услышали. Он занес руку для повторного стука, но тут дверь открыл его лечащий врач и Генри чуть не ввалился в кабинет. Немного растерянный, фотограф не сразу понял что от него требуется, когда психолог отошёл от двери, освобождая место для молодого человека. Стоя на пороге, Генри оглядел помещение. В этот раз комната казалась чуть больше. Наверное, дело было в смене времени суток, так как в прошлую их встречу Генри плохо разглядел тёмный кабинет из-за тусклого освещения. Пока фотограф осматривал помещение при дневном свете, его психотерапевт обошёл громоздкий стол и уселся на своё место. Генри уже стоял посреди кабинета, разглядывая светлые обои. Разве они не были тёмными? Вглядевшись получше, молодой человек умудрился разглядеть на них непонятные узоры, напоминающие экзотическую растительность. Странно, но, казалось, что всего за один день здесь успели сделать капитальный ремонт. Только мебель осталась нетронутой. Психотерапевт не торопил фотографа и дал ему время для изучения обстановки. Тот, в свою очередь, уже потерял интерес к стенам и, нащупав спинку кресла для посетителей, медленно опустился в него, пытаясь не обращать внимания на обволакивающую структуру мебели, устроился поудобнее. На столе всё так же лежали папки с личными делами остальных клиентов. Но в этот раз его собственная гордо расположилась по - середине, раскрытая и готовая к новым записям. "Вы пришли как раз вовремя, Мистер Таунсенд. Кабинет только что освободился после предыдущего клиента". Генри на секунду задумался. Он пробыл под дверью кабинета достаточно долго и не видел, чтобы кто-то выходил из него. Может, не так уж и долго, как он думал. "У в-вас ещё кто-то был до меня?" То, что комната так резко преобразилась вызывало у Генри тревогу. Он поёрзал на месте. Ну же, Генри, Возьми себя в руки, ты грёбаный параноик. "Так точно, Мистер Таунсенд, - мужчина улыбнулся. - Но, к сожалению, я не могу рассказывать своим клиентам друг о друге, вы же понимаете. На сеансе вам важно сосредоточиться на себе и своих ощущениях; если вы будете думать ещё о других посетителях, вы можете отвлечься от поставленной задачи и мне будет труднее помочь вам". Генри кивнул. Сейчас он поймал себя на том, что ему было очень некомфортно, когда его называли по фамилии таким покровительственным тоном - он тут же вспоминал о своём детстве. Так с ним общался только отец, когда Генри что-то делал не так. Не сказать, что фотограф был большим проказником и хулиганом в юности, вот только его отец был очень властным человеком и всегда контролировал поведение Генри. Его отец очень гордился своей фамилией и хотел, чтобы Генри тоже носил её с гордостью, поэтому считал, что не будет лишним из раза в раз называть сына по фамилии. Родителю не требовалось повышать голос, чтобы внушить мальчику неподдельный страх. Тот самый глубокий тембр и покровительственный тон. Одним лишь взглядом он вызывал у маленького Генри дрожь и его пробивал холодный пот. Из-за этого у него никогда не складывалось хороших отношений с отцом. Тот требовал от Генри слишком многого - быть идеальным сыном. Хотел, чтобы молодой человек вырос «кем-то», в идеале - юристом или прокурором. Конечно, каждый родитель желает для своего ребёнка всего самого лучшего, но у Генри были другие мечты и планы на жизнь. Только мать поддерживала его увлечения изящными искусствами. Именно она подарила ему его первый фотоаппарат. Ясное дело, что отец не оценил такой подарок. Он считал, что жена потакает желаниям сына и балует его. Он боялся, что Генри не сможет понять, что ему на самом деле нужно в этой жизни и что он навсегда останется «витать в облаках». Молодой человек всячески пытался угодить своему вечно недовольному отцу, но тот ушёл из жизни раньше, чем Генри смог чего-либо достичь в этой жизни. Мать безутешно оплакивала потерю супруга, в то время как Генри чувствовал лишь лёгкое разочарование, не успев доказать ему, что он чего-то стоит. Вскоре после этого молодой человек перебрался в большой город, чтобы учиться на фотографа. Он хотел, чтобы мама гордилась им, ведь она так верила в него, и он ни в коем случае не мог её подвести. Не сказать, что Генри стал известным в широких кругах и зарабатывал на красивую жизнь, но он прикладывал все силы, чтобы стать профессионалом своего дела. Ему хватало денег на безбедное существование и это его вполне устраивало. Молодой человек с грустью отмахнулся от ностальгических воспоминаний и попросил психолога обращаться к нему по имени. Ему казалось очень неловким, когда его так официально называли по фамилии, тем более, что это напоминало ему не самые лучшие моменты его жизни. "Конечно, Генри, как вам будет удобно. Хотите поговорить об этом? - психолог наклонился вперёд, как бы пытаясь стать ближе к Генри, если не морально, то, хотя бы физически. Он решил уточнить: - О том, почему вам неловко, когда вас называют по фамилии. Не нравится звучание или дело совсем в другом?" Чёрт. Он читает его мысли, верно? Буквально видит насквозь, а ведь он даже ни разу не посмотрел ему в глаза. Что ж. Генри не был готов говорить о своей семье с человеком, которому он не доверял. Фотограф поднял глаза, ожидая увидеть пронзающий взгляд демона или самого дьявола, но к большому разочарованию Генри, в них не было ничего сверхъестественного: это был мужчина средних лет, примерно 40-45 лет; его короткие тёмные волосы были уложены назад и имели небольшую седину на висках, выдавая возраст владельца; уставший взгляд, блёклые зрачки и небольшие морщины вокруг глаз. Ничего особенного. Он был одет в идеально отглаженный светло-серый костюм, сидящий точно по фигуре; широкий серый галстук без какого-либо рисунка, жилет под цвет всего остального комплекта и безупречно белую рубашку. На носу красовались квадратные очки в тонкой серебристой оправе. Почему-то именно так себе и представлял его молодой человек. Ему даже не нужно было смотреть на мужчину, чтобы знать это. Генри немного сбился с хода мыслей, забыв, что он хотел ответить до этого. Смутно припоминая вопрос, заданный ранее психотерапевтом, он решил сменить тему: "Нет. Пожалуй, нет. Эээм мистер …. ? Извините, забыл ваше имя". "Блэйк - он протянул руку для рукопожатия. - Майкл Блэйк". Генри неуверенно взял протянутую ему руку и несильно сжал её, качнув их руки в знак уважения. Имя этого человека показалось ему смутно знакомым, но никак не мог вспомнить, где бы он мог слышать его прежде. Между тем, терапевт продолжал задавать ему вопросы: "Вы сегодня менее опрятный, чем обычно. Вы куда-то спешили, Генри?" "Что…?" фотограф осмотрел свою одежду. Его и без того мятая рубашка перекосилась: пуговицы были застёгнуты на одну прорезь ниже положенного, а ткань уродливо сложилась гармошкой по всему торсу. Генри смутился. Дрожащими от волнения руками он начал перестёгивать пуговицы. По сравнению с таким опрятным мужчиной, как его психотерапевт, молодой человек почувствовал себя очень неряшливым и от этого очень подавленным. Зарождающаяся в начале сеанса уверенность мигом была разрушена. Он всё никак не мог достичь того, что в обществе считалось "взрослым человеком". Молодые люди его возраста одевались более свободно и модно, в то время, как Генри каждый день надевал классическую белую рубашку - так ему казалось, что он выглядит более взрослым и серьёзным. Но серьёзностью и, тем более, зрелостью от Генри не веяло; скорее, он был просто угрюмым и нелюдимым человеком без друзей, который предпочитал загнивать в своей квартире в полном одиночестве. Приведя, наконец, свою одежду в надлежащий вид, фотограф расправил оставшиеся складки. Его пальцы зацепились за нагрудный карман, и тот издал шуршащий звук, напоминая о своём содержимом. Генри спохватился: он чуть было не забыл первоначальную цель своего визита. Вытащив сложенную в несколько раз красную бумагу, он протянул её мужчине напротив. "Что это?" - Майкл заинтересованно выхватил у него бумажку. Развернув её, он вопросительно взглянул на Генри, явно ожидая ответа от молодого человека, что тот прикажет с ней делать. "Это...ммм….Не могли бы вы прочитать, что на ней написано?" Мужчина повертел листок в руках и внимательно осмотрел его со всех сторон. Он закатил глаза, думая, что это ускользнёт от Генри, но затем, мужчина резко стал абсолютно серьёзным. Он смерил сидящего напротив молодого человека стальным взглядом. "Скажите, Генри, вы знаете, почему мы с вами встречаемся в этом кабинете вот уже как два дня подряд?" Фотограф напрягся. Он узнал эту эмоцию. Именно так реагировал его отец каждый раз, когда мальчик пытался оправдать свои действия или солгать. Генри прокашлялся. "М - Меня допрашивали по делу об исчезновении Джозефа Шрайбера. И вам нужно уст -" Генри не успел договорить, психотерапевт перебил его. "Нужно установить, в состоянии ли вы здраво оценивать ситуацию, чтобы ваши показания смогли использовать правоохранительные органы для своего расследования. Плюс, ваш суперинтендант настаивал на том, что вы подверглись сильному психическому насилию, находясь в вашей собственной квартире, но при её обыске полицейские не обнаружили постороннего присутствия". - Майкл смерил его взглядом - Я хочу сказать, мистер Таунсенд, что на этом листке нет ничего, кроме грязи, а ваши заявления о том, что на нём есть некий текст, ставят под сомнение ваше психологическое состояние. Мне стоит заняться вами всерьёз, молодой человек". Генри весь сжался. Там явно что-то было, но мистер Блэйк упорно делал вид, что листок пуст. Да и какое Майклу дело до того, здоров он или болен? Как будто он мог извлечь из этого какую-либо выгоду. Генри протянул руку, чтобы вернуть бумагу, но вместо этого получил ещё один оценивающий взгляд поверх очков. В конце концов Майкл сдался. "Я сделаю вид, ты мне ничего не давал. - он сложил листок в два раза и нехотя протянул заляпанную бумагу сидящему напротив парню. - На твоём месте, Генри, я бы выкинул её. Это не более, чем мусор, найденный на помойке". Молодой человек взял в руки полученный лист бумаги и развернул его. Действительно. Просто грязный кусок красной бумаги, но он был таким идеально ровным, будто кто-то специально обрезал края чётко по линейке, а грязь казалась просто нарисованной. От небольшого листка ничем не пахло, что никак не сочеталось с предположением о том, что тот побывал в нечистотах. Если бы это было так, то фотограф побрезговал бы брать его в руки и уж тем более - пихать в карман его единственной белой рубашки. Но от его вида действительно болела голова. Как только Генри убрал листок обратно в свой нагрудный карман, психолог предложил перевести тему. "Ну что ж, Генри, скажите мне, вы уже думали насчёт вашей давней мечты - посетить Сайлент Хилл?" "Да…я, кхм, видите ли, сегодня как раз собирался отправиться туда, поэтому пришёл к вам пораньше - хотел перенести запись на другой день". "О, не переживайте вы так. Я готов вас принять в любое время. Но, в таком случае, вам стоит поторопиться. Не советую ехать в этот город ночью". Он прав. У Генри даже не было личной машины. Он планировал взять попутку хотя бы до въезда в город и ему крупно повезёт, если его довезут до центра. Чем раньше молодой человек соберёт вещи и выйдет ловить машину, тем больше у него было шансов достигнуть цели. Мало кто из водителей согласился бы ехать по мало освещённой вихляющей дороге, ведущей в Сайлент Хилл. Было не мало случаев, когда водители попадали в аварию из-за плохой видимости. Генри поблагодарил психолога, попрощался и вышел из кабинета. Он твёрдо решил, что уедет отсюда сегодня же. Он был так уверен в соей затее, что даже не задумывался о том, что будет, если никто не подвезёт его до города. Фотограф так устал во время сеанса, что у него разболелась голова и все мысли вертелись только вокруг Сайлент Хилла. Он был счастлив, что наконец - то избавился от этой удушающей атмосферы и теперь идёт собирать вещи в долгожданную поездку. Мысль об этом приободрила его и он ускорил шаг по направлению к метро. На обратном пути Генри практически не нервничал, спускаясь в подземку. Всю поездку до дома он находился в своих мыслях, прокручивая разговор с психологом. Почему-то он был зол на него. Этот Майкл вёл себя слишком подозрительно. По каким-то причинам он скрывал от Генри что-то очень важное. Не может быть, чтобы на той бумаге было написано послание, которое видел один, но не видел другой. Генри достал сложенную в несколько раз бумагу и снова осмотрел её. Ничего особенного, кроме противного грязно-красного цвета и следов заломов на тех местах, где её складывали пополам. Может, невидимую надпись можно было увидеть, если просветить фонариком? Это была глупая идея. Майкл и без этого что-то разглядел там. Генри вернул бумажку на место. Он разберётся с этим позже. Его станция была следующей. Уже выходя из вагона, его выдернул из раздумий мимолётный образ той, которой никак не могло быть здесь. Видение длилось всего мгновение, но он готов был поклясться, что видел её каштановые волосы на фоне фиолетового миниатюрного платья среди толпы обыкновенных горожан. Он остановился в середине вестибюля, надеясь ещё раз увидеть её, но, прождав пару минут и оставшись стоять на перроне совершенно один, Генри бросил надежды и поспешил на поверхность. Дома его ждал ритуал, который он невольно выполнял, оказавшись в апартаментах «Саус Эшфилд Хайтс». Просто ещё один раз постоять перед дверью 303, скорбя о своей утрате. Ничего фанатичного, только давящее чувство вины и своей собственной беспомощности. Закрывая глаза, он представлял себе этот яркий взгляд. Такой изумрудный, но такой печальный; он завораживал своим холодным пламенем. Будто миллион зелёных искр, её глаза стреляли в самое сердце, попадая в душу. Но эти глаза были не теми, что он искал все эти годы. Те были такими солнечными и тёплыми…Генри никак не мог вспомнить, где он мог их увидеть. Как будто старый фильм, который ты единожды посмотрел в детстве по телевизору. Из всей ленты ты запомнил всего лишь одну сцену, поразившую тебя до глубины души, и теперь, спустя годы, пытаешься вспомнить название этого фильма. Тебе хочется снова увидеть ту самую сцену и вновь испытать ту волну эмоций, что накрыла тебя давным-давно. Может, те глаза принадлежали какой-нибудь актрисе, игравшей в любимом сериале его мамы? Были ли у неё длинные тёмные волосы? Или, может, она была блондинкой? Генри не помнил. Но он точно знал, что она была бы похожа на Эйлин. Такой же милой и очень доброй девушкой. И всё же это была не Эйлин. Хотя, её внешность определённо привлекла Генри с того самого первого раза, когда он увидел её через глазок своей закрытой на цепи двери. Но каждый раз, когда он пытался воспроизвести её образ у себя в голове, он не мог чётко рассмотреть девушку целиком. Чем сильнее Генри пытался вспомнить черты лица, тем сильнее они размывались. Это сводило с ума. Он не мог вспомнить ничего. Как будто всё происходило во сне, но молодой человек был уверен, что он не спал. Её смерть - тому доказательство. Генри жалел, что всё так вышло. Если бы только он был немного смелее, он бы обязательно подошёл к ней и попросил её попозировать для фото. За те два года мирной жизни он так и не решился. У него вдруг возникло стойкое чувство дежавю. Бросив последний взгляд на её дверь, фотограф вздохнул: чем быстрее он забудет её, тем лучше. Генри открыл замок и беспрепятственно вошёл внутрь своей квартиры. Закрыв за собой дверь, он облокотился на неё и медленно сполз на пол. Ему нужно было привести свои мысли в порядок.