Hearing;

Резкая боль пронзает правое колено, заставляя ногу подогнуться. Хосок сильно морщится громко выругавшись, и, начав активно растирать место в районе коленной чашечки, медленно присаживается на пол. Ничего удивительного, он танцует который день, который час подряд, и это чудо, что он вообще может двигаться. Если уж быть совсем честным, то чувство боли — как раз именно то, что нужно. Чон звёздочкой расползается по полу и устремляет ничего не выражающий взгляд в потолок, заостряя внимание на болезненных ощущениях в разных точках тела, мысленно оценивая степень повреждения от одного до десяти. Весьма странный, и даже не́сколько аморальный способ медитации, но пока он работает, брюнет не станет искать альтернативу. Прошло ровно четыре дня с момента, как Юнги полностью загасился, и это при том, что всё шло настолько хорошо, что подобного развития событий Хосок предугадать никак не мог, обращаясь с парнем, как с самым хрупким хрусталём. Передумав тысячу дум, Чон так и не смог отыскать ни единой причины для подобного ответного поведения, ведь не было ни ссор, на предпосылок в ним, вообще ничего. Неужели Мину просто надоело? А если всё же его что-то не устроило или задело, то стоило хотя бы попытаться намекнуть, Чон в то же мгновение бы извинился и попытался исправиться. Пока брюнет лежит с абсолютно загнанным дыханием, противные мерзкие мысли пытаются и дальше растаскать его по частям, отрывая по крошечному кусочку, а внутренности скручивает от желания что-нибудь разрушить. Поэтому Хосок поднимается, чтобы продолжить разрушать самого себя. Когда ему удаётся кое как выпрямиться, дверь в студию резко распахивается и помещение тут же наполняется звонким голосом. — А вот и поехавший! — широкая улыбка на лице Чонгука пробуждает в памяти Хосока разные способы убийства человека голыми руками. Он кидает на младшего самый мрачный взгляд, который тот равнодушно игнорирует, направляясь к нему широким быстрым шагом. Тяжёлые массивные кроссовки на толстой ребристой подошве оставляют после себя мазаикообразную дорожку из грязи; выражение лица Хосока в этот момент выглядит по-настоящему зловеще. — А чё с еблом? — Чонгук недоумевающе морщит лоб, — да похуй, можешь не отвечать, время уже поджимает. Я тебе тут такие бутеры принёс, еба-а-а-ать, ты меня, как минимум, расцеловать должен, — Чон младший начинает шуршать внушительным пакетом в руках с гордым восторгом во взгляде, — я, кстати, знаешь, зачем пришёл то? — Нет, но прошу, закрой дверь с обратной стороны. — Блять, Хорс, — голос Чонгука вдруг становится серьёзным и даже грозным в некоторой степени, — мы щас похаваем и поедем на ахренительную тусу, ясно распрекрасно? — Гук- — Я, бля, не спрашиваю, а рассказываю, как всё сейчас будет. А, фак, я натоптал тут, то-то рожа у тебя такая непростая. Не мороси, сейчас всё вытру, хули мне! — Чонгук ставит пакет у стенки и начинает бегать взглядом по помещению в поисках швабры, – где там твоя подруг- — Чонгук! — вышло даже слишком громко. Младший поворачивается, вопросительно вскидывая бровь. — Это чё щас было? Хосок очень тяжело вздыхает, понимая, что в этот раз отделаться какой-нибудь дурацкой отмазкой не получится. Парень опускается на пол и запрокидывает голову, устало прикрыв веки. — Ты просто так не отъебёшься, да? — Так точно, сэр. Тебе придётся изрядно попотеть, придумывая причину, почему ты не сможешь пойти со мной, — блондин садится рядом по-турецки и достаёт из пакета сэндвич, — либо рассказать мне истинную причину, какого лешего с тобой происходит. — Чонгу, это долго, — с последней надеждой добавляет Хосок. — По-е-бать. Туса официально не считается начавшейся, пока меня на ней нет. Либо я вообще щас сделаю пару звонков, и туса приедет сюда, — Чонгук откусывает большой кусок сэндвича и начинает пережёвывать, — так фто рафкавывай (так что рассказывай). Абсолютно свинячий и по настоящему расслабленный вид друга вызывает у брюнета смешок. Присутствие Чонгука всегда и везде ощутимо — парень умудряется оказаться в центре внимания даже в самой большой компании, имея максимально разношёрстный круг друзей. Даже сейчас каким-то удивительным образом блондин умудряется вытеснить из головы какой-то процент мятноволосого, мысли о котором за последние четыре дня ни на секунду не покидали головы Хосока, за что бы тот не брался. Парень ловит себя на том, что по-настоящему рад видеть Чонгука, пусть это лекарство и имеет кратковременное действие. — Ладно, во-первых, поехать на тусу я не смогу хотя бы потому, что я сейчас, скорее всего, даже просто стоять не в состоянии, а во-вторых, — парень делает небольшую паузу, устало массируя переносицу, — человек, который успел стать мне... очень близким, решил без причины заигнорить меня. И, признаться, чувствую я себя максимально паршиво. Комната на минуту заполняется звуками чавканья. Чонгук делает еще несколько укусов и полностью доедает сэндвич, всё это время не отрывая взгляда от пола. — Хреново. Но если честно, я бы этого человека нахуй послал, — выдаёт он после долгой паузы смотря на Хосока. — Ты бы послал Тэхёна нахуй? Чонгук снова зависает. — Ладно, я всё понял, — блондин поднимается одним быстрым прыжком и отряхивает штаны от крошек (прямо, блять, на пол, сука), — тогда не сиди очком приклеенный, а при как танк. Если ты сравнил этого чела с Тэ, то, стало быть, он стоит любых жертв. Игнор? Пф, тоже мне причина. Запамятовал, что ли, что Тэхён на меня далеко не сразу внимание обратил? А когда и обратил, у-у, ебать, — Чонгук улыбается возникшим в памяти картинкам прошлого, — да ты только вспомни! А как я тогда весь преподавательский состав на уши поднял! Хосок коротко улыбается и благодарно кивает слегка бесполезному в его случае, но очень искреннему совету. Да, Чонгуку, мягко говоря, нелегко пришлось. Но блять, Хосок — не Чонгук, а Юнги — еще больше не Тэхён, чем Хосок — не Чонгук, дай бох вам разобраться в этих конченных сравнениях. — Хрен с тобой, отдыхай сегодня, но только поешь, окей? И дуй домой скорее, а тот как мешок с говном, — младший хлопает парня дважды по плечу, — и в понедельник в уни чтоб как штык, — он делает жест рукой а-ля «я за тобой слежу», — а я тогда двинул. Удачи и чао какао! — дверь громко захлопывается, и студию снова заполняет давящая тишина. До Хосока даже не сразу доходит тот факт, что после его не особо подробного рассказа Чонгук без лишних расспросов и уговоров решил оставить его в покое. Тот самый Чон Чонгук, который всегда сам себе на уме и, временами, хуже говна на подошве, если в него добавит клей. Неужели Хосок со стороны выглядит настолько изнуренно, что даже самый беспокойный и приставучий человек вот так просто послушался с первого раза и спокойно отправился восвояси? Парень оборачивается в сторону зеркала и смотрит на измождённое создание в нём, которое едва ли выглядит краше трупа человека, окочурившегося ещё пару дней назад, и ему становится себя по-настоящему жалко. Хосок в зеркале вдруг начинает постепенно съезжать куда-то вниз и принимает горизонтальное положение. Желудок скручивает от сильного чувства голода, но парень не находит в себе сил дотянуться до пакета, оставленного Чоном младшим. Веки постепенно опускаются, но внезапно пришедшее уведомление так и не даёт им сомкнуться. MinY: я могу позвонить тебе? Хосок пялится на успевший потухнуть дисплей и не верит своим глазам. Блять, сука, да неужели! А чё ты год не подождал то, а? Чон быстро разблокировывает гаджет и сам жмёт кнопку вызова. В этот момент сердце наполняют сразу несколько чувств: Хосок безумно рад, безумно обеспокоен и безумно зол. — Привет, — голос Мина звучит тише обычного (то есть вообще хуй расслышишь) и по настоящему виновато, заставляя брюнета почти полностью забыть о последнем чувстве. — С тобой всё хорошо? — Да, всё нормально. Тут и к гадалке не ходя — сразу понятно, что мятноволосый очень долго решался, чтобы написать, и, чует хосоково сердце, что подробных объяснений ему не видать, как своего очка. Но черт, Хосок ведь имеет право знать хоть в общих чертах, разве нет? Да, еще как да. Парень собирает всю волю в кулак, но не успевает озвучить вопрос. — Я всё тебе объясню, только дай мне время, хорошо? — Хорошо, — брюнет переводит дыхание, — но ты мне теперь должен. Ну а хули, постоянно будешь идти на встречу — ножки свесят. — Проси всё, что угодно. Неловкое молчание. Такого ответа, кажется, даже сам Мин от себя не ожидал. — Тогда сейчас. — Что? — Прямо сейчас жду тебя в моей студии. Тяжелый вздох из трубки. — Хорошо.

***

Блять. А план-то есть или как всегда? В теле едва слушаются мускулы; в студии грязно и воняет четырёхдневным потом, как и, кстати, вся одежда; на полу валяется пакет с остывшим фаст-фудом, а по центру валяется что-то, что когда-то было Чон Хосоком. Вопрос: ну и нахуя? Паника постепенно набирает обороты, но выбить её из мыслей танцами уже не получится, поэтому Хосок возвращается к старой доброй привычке сдирать заусенцы с большого пальца. Понимая, что спуститься по лестнице, а, тем более, подняться обратно он не в состоянии, парень скинул Юнги подробный план того, как попасть в студию, поэтому почти не моргая уже около часа продолжает буравить дверь в студию слегка сумасшедшим взглядом. Ну почему же, блять, нужно быть настолько импульсивным? Да, соскучился, да, боится, что тот снова испариться едва ли появившись, но ведь то, что он планировал сделать на их втором свидании сделать сейчас он никак не сможет, и что тогда? Для третьего то уже тоже всё расписано! Брюнет резко тянет торчащую кожу вниз, и вдруг осознаёт, что он не соизволил даже заказать чертову доставку пиццы. Он берет кровоточащий палец в рот, а левой рукой тянется к телефону, когда дверь открывается. Ахуительно. Рубрика внезапных рецептов, внимание! Берите ручку и записывайте: добавить ко всему вышеперечисленному абсолютно растрепанный вид, приправить пальцем во рту — одна штука, но вообще по вкусу, украсив круглыми, как блюдца, глазами с просто ахренительными мешками под ними — и вуаля! Идеальный образ для романтического свидания готов. Вы восхитительны! Хосок моментально высовывает слюнявый палец с хлюпающим звуком и подымается во весь рост, с трудом сдержав писк от разряда пронзившей боли. Мятноволосый парень стоит в дверях, одетый точно также, как и в их первую встречу: светло-серый джемпер и черные скинни джинсы; из отличия только больший и явно тяжёлый рюкзак, перекинутый через плечо, под цвет волосам. — Привет! — выпаливает брюнет, поправляя ворот толстовки, слегка пачкая его кровью. — Привет, — едва слышно отвечает тот. — Ты проходи, проходи, не стесняйся! Мин принимается снимать уличные кроссовки. — Не стоит, здесь уже и так всё загажено, только носки испачкаешь. Чё уж теперь, помирать — так с музыкой. — Я всё же лучше сниму, — мятноволосый кладёт обувь возле небольшой тумбочки, и подходит к Хосоку ближе, смотря себя под ноги. А вот теперь неловко. Неловко просто до невозможности. Первое свидание не идёт ни в какое сравнение со сложившейся ситуацией. — Ну, это, я тут слегка- — Прости меня еще раз. Если вдруг ты думал о том, что это ты сделал что-то не то, то это не так. Случились обстоятельства, я никак не мог поступить иначе, — Мин буравит пол с того момента, как вошёл в студию, — прости меня, пожалуйста, — так и не посмотрев.

Seori — Hairdryer

Ну вот тебе и на. Два предложения? Или три — не важно, а Хосок готов простить всё на свете; внутри в этот момент всё будто сладкой патокой заполняется. Брюнет без колебаний верит каждому слову, расплываясь в самой тёплой улыбке. Все переживания, продлившиеся в течение этих нескольких дней, не дававшие ни учиться, ни спать, ни есть нормально, в один миг растворяются в сильнейшем чувстве с самого начала времён, имя которого Хосок слышал не мало раз, но так боится его произнести даже про себя. Боится утонуть в нём и наглотаться солёной воды, и, лишь где-то на задворках сознания понимая, что давно уже плавает в его непредсказуемых водах. Сейчас, всматриваясь в хрупкое тельце напротив чуть ниже ростом его самого, пытаясь поймать почти черные глаза под отросшей челкой, парень борется с сильнейшим порывом сказать, как же безумно он скучал. — Я безумно скучал, — с крахом терпит поражение. На щеках, сродни с белым снегом по цвету, постепенно рождается лёгкий алый закат, а их обладатель отправляется взглядом куда-нибудь подальше от пронзительности кофейных глаз, в эту секунду сияющих ярче тысячи солнц. — Ты говоришь слишком откровенные вещи, это ставит в неловкое… это что, кровь? — А? — Хосок начинает безуспешно осматривать свою толстовку. — Да стой ты, вот тут, — Юнги подходит ближе и берёт руку брюнета в свою. Его пальцы слегка холоднее хосоковых; бережное, почти невесомое прикосновение к ним вызывает лёгкую дрожь по всему телу. Хосок стоит абсолютно неподвижно и даже задерживает дыхание, как будто любуется самым редким и мимолётным явлением во вселенной, словно даже лёгкое дыхание способно его рассеять, без возможности для него случиться вновь. Студия заполняется тёплым мягким светом, повсюду распускаются благоухающие цветы самых причудливых форм и размеров, никогда прежде никем не виданных, разрастающиеся прямиком из самого сердца, длинными закручивающимися стеблями обвивая их обоих. «Скажи, Юнги, ты тоже это чувствуешь?» — Точно, кровь, — мятноволосый ставит свой рюкзак на пол и начинает шариться по его передним карманам, быстро дёргая замочки. Парень ловко выуживает из бокового кармана антибактериальные салфетки и пластырь, аккуратными движениями промакивает капельку крови салфеткой, после чего лепит бесцветный пластырь вокруг пальца, слегка приглаживая место склейки большим пальцем, в то время как Хосок сопровождает его умелые движения внимательным взглядом, пытаясь не поехать крышей от прилива нежности, словно бы становясь её физическим воплощением. — Это я с голоду начал кушать сам себя, — Хосок неловко усмехается. — На этот случай есть решение получше, — Юнги снова ныряет в рюкзак и достаёт оттуда прозрачный контейнер с синей крышкой, покрывшийся испариной с внутренней стороны, — когда я в прошлый раз рассказывал об индейке в пиве, ты загорелся диким желанием её попробовать, поэтому я сделал немного, правда она уже, скорее всего, полностью остыла, — парень наконец поднимает глаза и смотрит на Хосока в ответ. Кит, поселившийся в желудке брюнета еще несколько часов назад, дал о себе знать, гордо исполнив самую громкую песню в своей жизни. — Слушай, я, знаешь, что понял? Что безумно влюблён в т… вой рюкзак! — Хосок пытается заглушить этот раздирающий комнату звук со дна пустого желудка, неожиданно спотыкаясь на самом, что ни на есть, удачном слове в сказанном предложении. Браво! Аплодисменты, дамы и господа! — Нет, правда, там будто бы содержится всё, что может пригодиться в любой момент жизни, — продолжает сам себя закапывать парень, прекрасно понимая, как же по-дурацки это всё звучит, и сам с себя же хихикает, — сейчас вопрос чисто из интереса – что-нибудь, что можно постелить на пол, у тебя в нём тоже имеется? Смотря вниз и наклонив голову слегка в бок, Мин пытается удержать рвущуюся улыбку. — Ну, я предположил, что в студии может не оказаться стола и нам придётся кушать на полу, поэтому я взял с собой плед, но это- Брюнет не дав Мину закончить и начинает хохотать, резко откинувшись назад. Ему с трудом удаётся удержать себя на ногах, а вернуться теперь обратно в вертикальное положение будет задачей непростой. — Но это же логично! Просто я очень предусмотрительный, — плечи мятноволосого слегка подрагивают от смеха. Под дружное хихиканье они вместе расстилают бежевый плед в белую клеточку, выкладывая на него содержимое рюкзака, в котором оказался еще и термос с цветочным чаем, вызвавший у Чона еще большую истерику. — Да прекрати ты уже ржать! — выпаливает Юнги посмеиваясь, выправляя уголки загнувшейся мягкой ткани. Так и не прекративший ржать Хосок практически на четвереньках доползает до пакета, оставленного Чонгуком, затем также на корячках ползёт обратно, волоча пакет за собой, пока чувство чистейшей эйфории грозится обездвижить окончательно. Когда в теле и так почти каждый мускул отказывается работать больше чем на двадцать процентов, смех делает еще хуже, поэтому до пледа парень доползает уже на локтях. — Мы сейчас все салфетки на твои слезы изведём, заканчивай уже, Хосок! — тон Мина шутливо-возмущенный. — Да у тебя в этом рюкзаке их еще целый склад, признайся, — Хосок промакивает глазницы салфеткой так и не сумев принять сидячее положение. Мятноволосый игнорирует слова парня и со слегка поджатыми в полуулыбке губами разливает по стаканчикам чай. — Так, сухие полотенца ты достал, а влажные? Непоря-ядок, Юнги. А, стоп! Точно, антикт.. антбк.. антибактериальные же, — кое-как выдаёт брюнет и уже собирается заходится очередным приступом смеха, но в это мгновение мятноволосый быстро накалывает на вилку небольшой кусочек индейки и подносит его ко рту парня, слегка касаясь губ. — На, ешь уже! Уронишь хоть кусочек, и я больше никогда не буду тебе готовить! Хосок резко прекращает смеяться и слегка ломанными движениями неловко снимает ртом кусочек мяса с протянутой вилки. По мере пережёвывания до парня доходит сразу несколько вещей: он покормил его с вилки, приготовил лично для него, и, что самое поразительное, он заикнулся, что это не последний раз. Неделя страданий, да, черт побери, вся его прожитая жизнь стоили этого момента. Проглотив кусочек ароматного мяса, он складывает рот в трубочку и с восторгом смотрит на Мина. — Какая она нежная, господи боже, Юнги! — брюнет берёт вторую вилку и пробует еще кусочек, — и сочная, это из-за пива? Я просто умираю от этого вкуса, — парень быстро пережевывает и тянется за следующим. «Юнги, а вот ответь» — Ты просто очень голоден, — Юнги насаживает на вилку самый маленький кусочек и кладёт себе в рот. — Ох, а чай, м-м, — Хосок тянет носом аромат и зажмуривается, — как вкусно пахнет чай! Там точно есть мята, а что еще? Ромашка? Лаванда? «Ответь мне, почему я не могу вспомнить свою жизнь до встречи с тобой? Как так получилось, что я прожил больше двадцати лет, но родился в пятницу позапрошлой недели?» — Щепотка мяты, роза и цветы османтуса. Еще я добавил туда немного мёда, — мятноволосый делает глоток и немного жмурится от слишком горячей жидкости, которая обожгла кончик языка. — У тебя был мёд? — Я купил небольшую баночку. — Но ты же не любишь мёд. — Его любишь ты. «Я люблю тебя» От неожиданной мысли, раскатом грома среди ясного неба разразившейся; мысли, от которой как от самой страшной беды парень бежал со всех ног; мысли, рвущейся из самой глубины пылающего сердца, парня будто бы окатывает с ног до головы ледяной водой, покрывая кожу волдырями. Кончики пальцев слегка покалывает то ли от соприкосновения их со стаканчиком с горячим чаем, то ли от избытка безумной нежности и страсти, которые могущественными потоками друг с дружкой сплетаются, уничтожают на пути каждый атом, в ответ рождая нечто новое, огромное и непостижимое. И это всё — в глазах напротив. — Слишком обжигающий, надо подождать, — Юнги ставит стаканчик обратно на плед, пока Хосок сопровождает каждое его движением внимательным взглядом и внутренним голосом эту фразу, словно мантру, повторяет. — Блин, пить хочу. «Люблю тебя» — Может часть перелить обратно с термос? «Люблю тебя» — Зачем я налил так много, знал же, что он горячий, — Юнги снова морщит нос. «Я люблю тебя» — Подуть, что ли? — негодующий лисий прищур. «Люблю» — Так, ладно, просто подожду. «Люблю!» — Тебе я, кстати, налил меньше, можешь уже пробовать. Хосок делает маленький глоточек, продолжая завороженно смотреть Мину прямо в глаза. — Знаешь, Юнги, я однозначно хочу пить этот чай до конца своей жизни. — Будем надеяться, что остывать он будет не настолько долго.