Hearing;

Night — Ludovico Einaudi

Едва ощутимо. Настолько ласково и осторожно, как если бы прикосновение было самым тихим шёпотом. Прохладно. Словно капелька воды, слегка щекоча, сползает затаив дыхание, храня своё присутствие в секрете, вымеряя каждый кроткий шаг, боясь сорваться резко вниз… заставляет кожу покрыться мурашками, а дыхание на мгновение сбиться. Парень чуть хмурит брови. Ненадолго. Морщинки на лбу постепенно разглаживаются. Касание мягче хлопка вновь повторяется, но с еще большей деликатностью. Пёрышко, покинувшее крыло птицы от резкого взмаха? Усики любопытного котёнка? Сердце бьётся неспешно и вдумчиво, дыхание его сопровождает, как самый верный спутник. Сознание настойчиво заклинает этот момент, в слепой надежде даровать ему бессмертие. Есть только касание холодных пальцев – одна единственно существующая единица во вселенной. Медленно обволакивающий покой ощущается всем естеством, о, если бы это мгновение устремилось в бесконечность. Секунда. Две. Три. И заклинание рассеивается. Пожалуйста, не исчезай. Леденящий холод подползает к ступням, неминуемо поднимается вверх по ногам, к низу живота, от него перетекает к груди и к кончикам пальцев, сковывая в мертвой хватке. Что-то холодное, мокрое и мягкое. Парень с трудом находит в себе силы и медленно смыкает пальцы, чувствуя, как что-то между ними с комочками размазывается. Запах влажной земли пробирается в ноздри через короткий вдох, расправляя легкие с колющей болью. Невыносимо хочется сделать глоток воздуха полной грудью, но больно. Больно пошевелиться, больно дышать, больно думать. Смерть в обличие одиночества оголяет острые зубы в победоносной ухмылке, пока её длинные острые когти глубже впиваются в постепенно обмякающую плоть. Страх и безмерная печаль скатываются по остывающим щекам. Пересохшие губы чуть размыкаются, в надежде успеть подарить миру последнее слово. Твоё имя.

***

— Хосок! — А? — Хосок отлепляет щёку от ладони и смотрит на Намджуна широко распахнув глаза. — Ты доедаешь или мы идём? — Индейку в пиве? — Какую индейку… — Какую индейку, — повторяет брюнет, вновь опуская подбородок на ладонь, после чего резко вздрагивает, — блять, я задумался, — хихикнув, парень встряхивает головой, убирая съехавшую на глаз слегка завившуюся челку, и делает последний глоток из трубочки допивая остатки спрайта. — Что бы там у тебя не произошло, факт, что до тебя теперь хуй докричишься, раздражает просто пиздец как, — блондин сминает в руках салфетку и бросает на стол, откидываясь на спинку стула. Каждое его движение сопровождается резкостью и нескрываемым раздражением. — Не слишком ли ты нервный? — Чон очерчивает взглядом блондина, не выпуская искусанной трубочки из зубов. — Ты, блять, вчера в прострации весь день ходил, хихикал сам себе под нос, перепутал сахар с солью и поставил в холодильник телефон, после чего двадцать минут пытался его найти. Да, схуяли я такой нервный? — Не-ет, Джун, твоё раздражение идёт изнутри и со мной если и связано, то только отчасти, — брюнет тоже откидывается назад. — А захуя ты меня анализируешь? Хосок возмущенно выдыхает. — То есть я с тобой делиться должен, а меня ты нахуй шлёшь? — Нечем мне, блять, делиться, — блондин подскакивает со стола, — ты всё или нет? — Ой хуй с тобой, не хочешь рассказывать — не надо. Хосок не особо удивлён подобным поведением Намджуна, да и насильно лезть в душу привычки у него никогда не было, хотя на ответную искренность он всё же надеялся. Дружит он с Кимом ни первый год, ни второй и ни третий, прекрасно понимая, каким тот становится, когда его гложет какая-то нерешенная проблема и каждый раз блондин становится излишне резким, молчаливым и начинает очень много материться. До машины парни идут молча. Ранее утро понедельника каждого нового месяца Намджун и Хосок всегда начинают с небольшой традиции: они вместе заезжают в небольшое уютное кафе «Sleepy Sheep» не далеко от заправки и знатно набивают животы. Такой незамысловатый ритуал появился у парней, когда они учились на первом курсе. Хосок тогда пересмотрел на ютубе добротную кучу роликов с Тони Хоуком, и в голове его засела идея фикс купить доску для скейтбординга. Намджун был категорически против этой затеи, но сломать уверенность брюнета было не так просто. Тогда блондин в шутку ляпнул, что если тот себе что-нибудь сломает, то будет покупать ему любой и даже самый дорогой завтрак каждый понедельник в течение месяца в выбранном им заведении. В начале всё шло просто замечательно: податливое тело, закалённое бесчисленным количеством тренировок в танцевальной студии, позволило парню освоить не только олли, но и ряд других более сложных приёмов, но в понедельник третьей недели начался с того, что Хосок, матерясь, учился управляться со столовым приборами левой рукой, неуклюже роняя кусочки глазунья на колени. Гипс сняли спустя месяц, скейтборд был благополучно оставлен в родительском доме в кладовке, а традиция осталась, перетерпев небольшие изменения ввиду финансовой несостоятельности. Первый понедельник апреля не стал исключением, но в этот раз дружеский завтрак не отличился тёплой атмосферой. Поняв и приняв нежелание друга делиться своими переживаниями, Хосок вернулся к своим мыслям, которые продолжают витать только вокруг одного единственного субботнего вечера. Его снова и снова будто в ледяную воду опускает осознание своих слишком сильно ошеломляющих чувств, которые теперь отчего-то перестали пугать. Хочется кричать о них, хочется останавливать на улице каждого прохожего и запинаясь выговаривать ему в лицо, как сильно он влюблён и какого это — не чувствовать земли под ногами. И больше всего на свете хочется сказать об этом Юнги, но рано. Рано, слишком рано для столь откровенных слов и решительных поступков. Шестым чувством Хосок понимает, что Юнги никак не может быть к нему безразличным, но его чувства с большой долей вероятности отличны от хосоковых, и это немного сводит с ума, но не позволяет отступить ни на шаг. Юнги тоже, несомненно и стопроцентно, будет испытывать этот крышесносный ураган эмоций всеми фибрами души, Хосок уж точно постарается ради этого на совесть. Брюнет пристёгивает ремень безопасности и слегка морщится — тело всё еще ноет, несмотря на то, что всё воскресенье парень провёл под одеялом, проспав добрые четырнадцать часов. Запихнув один наушник в ухо, Хосок снова включает составленный мятноволосым плейлист, каждый звук из которого заслушан и выучен наизусть, но брюнет всё никак не может заставить себя перестать его слушать. Юнги хочется видеть в каждой секунде проживаемого дня, но ввиду невозможности удовлетворения этой потребности, которая грозится стать фундаментальной, Хосоку приходится смаковать воспоминания в голове под любимые юнгиевы песни. Надо успеть попросить скинуть новых песен до того, как мятноволосый разольётся по всему телу при следующем разговоре, вышибая мысли и заполняя собой всё внутри. Хосоку уже всерьёз начинает казаться, что если пырнуть его ножом, то и из него польётся сам Мин. — Я ведь уснул прям там, прикинь? — Хосок расплывается в улыбке и прикрывает глаза, оперившись лбом на боковое стекло. Машина мягко останавливается на перекрёстке, и блондин включает поворотник. Его тихий звук напоминает тиканье часов, который Хосок так ненавидел в далёком детстве. Парень был не самым большим любителям подыматься с утра пораньше, поэтому мать хорошенько приучила сына вставать каждое утро по будильнику, который всегда стоял на подоконнике. Оставлен он был там с той целью, чтобы при возникновении необходимости его выключить, а это происходило каждое утро в семь часов вне зависимости от дня недели, приходилось подыматься с кровати и плестись пару метров до трезвонящего монстра. Когда Хосок поступил в университет, оставив родительский дом за много километров позади, какое-то время он не мог заснуть без этого тикающего звука, успевшего стать любимой колыбельной. — А он что? — спрашивает Намджун, когда загорается зелёный. — Разбудил меня, — брюнет тихо усмехается, — сказал, что я жмурился и дёргался во сне. Помню, что мне снилась какая-то невнятная херобора. Чёрный Форд Мондео плавно поворачивает налево, и тиканье затихает вместе с нахлынувшей волной ностальгии по дому. — Я влюбился, — добавляет брюнет, не размыкая век, чуть поёжившись от сквозняка, — окончательно и бесповоротно. Хоть и вслух парень сказал это только сейчас, это чувство совсем не ново. Оно томится в беспокойной груди уже около месяца с самого первого дня, с самой первой минуты, секунды, как только его глаза где-то на периферии поймали мятноцветную шевелюру. Сейчас Хосоку кажется, что он родился с этим чувством в груди, а может даже и много позже него. Блондин чуть щурится и поджимает губы. Салон снова заполняет напряжённое молчание, пока машина плавно едет вдоль дороги, постепенно ускоряясь. Через два квартала они уже будут на месте, Хосок вынимает наушник и тянет руку, чтобы отстегнуть ремень. — Я переспал с Сокджином. Брюнет выпучивает глаза и резко, с хрустом шейных позвонков, поворачивает голову в сторону друга. Форд успевает занять единственное оставшееся парковочное место, но оба парня остаются сидеть пристёгнутыми, устремляя пустые взгляды в лобовое стекло. — Вечером пьём? — Пьём.

***

— Я что, в грёбанном цирке?! — громкий вопль заставляет оглянуться на столик у окна, за которым сидит двое красивых мужчин. Можно было бы предположить, что они какие-то знаменитости, что, впрочем, недалеко от правды. Парень со светло-каштановыми волосами, аккуратно зачесанными назад, нервно массирует виски и шумно выдыхает. Оглянувшись и поняв, как упал уровень гомона в кафе из-за его резкого вопля, он прочистил горло и сел прямо. — Сокджин, ты же понимаешь, что съёмки летней коллекции должны были быть в эту среду. Понимаешь? — чуть более тихим, но не менее раздражённым голосом добавляет Джиху, делая акцент на последнем слове, — мне еле как удалось перенести их в прошлый раз, понимаешь? Джин медленно кивает, так и не отрывая взгляд от красивой фарфоровой кружки с незамысловатым цветочным узором, чай в которой уже давно остыл. — Понимаешь. Тогда какого хрена засосы на твоей шее не может скрыть даже чертов шарф?! — кровь внутри снова закипает, и парень едва сдерживается, чтобы вновь не повысить голос, — они как тяжелые тучи, нависают над твоей карьерой, Сокджин, твоей карьерой, не моей! Брюнет продолжает обездвижено молчать, будто бы даже не моргая, очень сильно напоминая красивый манекен. — Ты вообще слышишь, что я говорю?! Слышит, но не слушает. Горькие печальные мысли, не покидающие головы уже вторые сутки, размазываются отвратительной кашей по сознанию, которую приходиться поглощать огромными порциями, едва ли удачно сдерживая рвотные позывы. Нотации менеджера слышатся будто через толщу воды, которая имеет солоноватый привкус и норовит выступить каплями в уголках глаз. И хоть после разговора с Чимионом стало легче, проблема все еще не решена и висит тяжелым грузом на шее, требуя к себе всё внимание. — Черт, — Джиху чуть хмурится, — я, кажется, перегнул палку, прости, — тон его голоса значительно смягчается. Обычно он старается лезть в личную жизнь Сокджина только при наличии очень серьёзной причины, как, например, когда на первом курсе тот грозился уйти из дома после ссоры с матерью. Он заподозрил, что случилось что-то серьёзное еще во время телефонного разговора: голос, доносящийся из трубки, едва ли напоминал обычный голос Джина. Теперь видя то, как он, забывший нанести повседневный макияж, что, кстати, совсем его не портит, с ног до головы усеянный засосами, вот-вот готов расплакаться, до Джиху наконец доходит, на что это всё похоже. — Джин, тебя что- Парень смаргивает подступающие слезинки и натягивает улыбку. — Прости, Джиху, все нормально, просто выдались тяжелые выходные, — парень негромко шмыгает носом, — прости, что снова доставляю неприятности, но перенеси, пожалуйста, съемки ещё на пару дней, я обещаю быть полностью готовым в следующий раз и что-нибудь придумаю… с этим, — Ким неловко поправляет шарф. Джиху достаёт портсигар из кармана серого пиджака и выуживает оттуда тонкую сигарету. Мысль о том, каким образом Сокджин собирается заставить клетки своего организма обновляться с повышенной скоростью, вызывает нервный смешок. Мужчина медленно выпускает струйку дыма и трёт уголки глаз пальцами. — Ладно, я что-нибудь придумаю, — парень немного мешкает, — знаешь, если он заставляет тебя плакать, то …не стоит оно того. Джин улыбается и благодарно кивает. Если даже Джиху смягчился настолько, что говорит подбадривающие вещи, то значит точно пора брать себя в руки. Джиху достаёт из кармана несколько купюр, явно превышающих по сумме чек, и кладёт на стол. — Угощаю. И это, если захочешь поговорить не только о работе — звони. Обещаю, что не буду кусаться. Но это временная акция. — Спасибо, правда, — Джин наконец улыбается. — Другое дело, — парень улыбается в ответ, — а теперь прошу меня извинить. Когда Джиху покидает заведение, Джин расправляет грудь и допивает холодный чай одним большим глотком, четко решая для себя одну вещь: он больше не позволить себе ныть.

***

Не нужно обладать острым слухом, чтобы понять, когда Чонгук оказывается поблизости. Парень едва ли ступил за порог подъезда, как его громкий голос эхом разнёсся по коридору не только первого этажа. Уже через несколько секунд он становится еще громче, и Намджун успевает отпереть входную дверь прежде, чем звенит звонок. — Не, ну я понимаю, этот, помешанный, но чтоб ты, Джун, предложил пить в начале недели, да ещё и почти сразу после тусы, — Чонгук дергает дверь на себя и спустя минуту, наконец, сбрасывает массивные ботинки с ног, которые он зашнуровал давно и намертво, игнорируя тот факт, что это не тапки. — У меня недагон с прошлой субботы, — блондин наигранно улыбается, высыпая чипсы в большую миску. — А, ну это серьёзно, — Чонгук понимающе кивает, смешно поджав губы, — малышка, чего застрял на пороге, проползай, — парень кивает Тэхёну, который уткнулся в дисплей телефона. — Да-да, я уже, — парень, улыбаясь, что-то печатает, так и застыв в дверях не разувшись. Чонгук плюхается на небольшой диванчик, вытащив бутылку из принесённого пакета. По звону стекла в нём сразу понятно, что таких же там ещё достаточно, а значит вечер обещает быть шумным и долгим, простите, уважаемые соседи, не вызывайте, пожалуйста, ментов. Парень внимательно вглядывается в этикетку и недовольно кривится. — Так, эта сладкая дрянь не по мне, малыш, это для тебя, — Тэхён в ответ убирает телефон в карман, быстро разувается и усаживается рядом с Чоном младшим, с интересом разглядывая протянутую бутылку. — С клубникой и лаймом? Где ты откопал мой любимый, его же давно перестали продавать в нашем магазине!— искорки в глазах загорелись ярким пламенем. — Случайно встретил, — Чонгук целует Тэхёна в висок, и кладёт свою большую ладонь тому на голову, нежно вплетая пальцы в черные локоны. Хосок хихикает тому, что Чон младший до сих пор не запомнил намджуновых алкогольных привычек, которым уже будь здоров, зато каждую мелочь в характере, каждую крошечную привычку Тэхёна он помнит наизусть. Быть чутким и обращать внимание на детали — это не про Чон Чонгука, и, обычно, подобное даётся таким людям как он с большим трудом, но по отношению к Тэхёну у парня это выходит естественным образом. И Хосок теперь прекрасно понимает почему. Когда кого-то искренне любишь, ты хочешь знать об этом ком-то каждую мелочь, которая мгновенно будет схвачена твоей памятью на долгие годы. Что ради этих искорок во взгляде ты, узнав, что любимый сидр самого дорого и важного для тебя человека во вселенной продаётся только в одном единственном магазине у черта на куличках, поедешь в битком набитом автобусе в час-пик с широкой улыбкой на лице. Раньше наблюдение за этими двумя вызывало смешанные чувства: это не смотрелось наигранно, но чем больше Хосок наблюдал за расцветающей между ними нежностью, тем больше ему казалось, что он просто не создан для таких отношений и проявлений чувств, становилось неловко и в то же время как-то завидно. Он никогда не был особо романтичной персоной, поэтому расскажи ему пару месяцев назад, что он потеряет голову от чертового пикника на полу поздним вечером в танцевальной студии, он бы ни за что не поверил. А ведь дело даже не в пикнике — парень уверен, что, если бы они с Мином пололи грядки на заднем дворе дома его родителей, он бы точно также сходил с ума от прилива нежных чувств. — Бери уже хуеву банку, ку-ку! — Чонгук трясёт пиво в руке, — ахринеть ты залипаешь! — Хули ты трясёшь, я же её щас открыть не смогу! — Хосок забирает банку, зачем-то держа её двумя пальцами, будто та собирается открыться и разбрызгаться сама по себе. — А вот нехуй меня игнорить! — Чонгук делает большой глоток, развалившись на диване. Хосок возвращается на место на полу и садится в позу лотоса недалеко от дивана, и максимально медленно и осторожно открывает банку. Часть пива с шипучим звуком тут же брызгает и выливается ему на ноги, что брюнет оставляет без внимания, одним большим глотком опустошая банку на половину. — Ха-а! — он громко ставит пиво рядом с собой и упирается ладонями на пол за спиной, смакуя хмель на языке, — ну чё, обещал же, обещал. У меня небольшое объявления, господа! Прошу чуточку внимания. Вся троица сразу обращает на сидящего на полу брюнета заинтересованные взгляды. — Короче, я конкретно так втрескался в одного парня, и, кажется, на веки вечные, — Хосок поднимает взгляд на Чонгука и Тэхёна, по-лягушачьи растянув губы. Чонгук зависает на пару секунд, двигая зрачками из стороны в сторону. — Так ты, выходит, би? — Получается, что так. — Опаньки, а вот это интересно! Ну давай, поведай, какого это, после влажных девочек впервые с парнем трахнуться! Тот еще гемор, да? Причём, и в прямом, и в переносном, — Чонгук пошло улыбается, кидая на Тэхёна взгляд, тут же получая тычок локтем под рёбра. Хосок дёргается и опрокидывает рядом оставленную банку. В комнате повисает тишина, а брюнету хочется удавиться. — Ты чего так переволновался? — Чонгук слегка усмехается. Чон ставит уже пустую банку обратно в вертикальное положение, пытаясь проанализировать свою странную реакцию. Он давно не девственник, но почему-то мысли о Юнги в таком контексте сознание тут же заблокировало. Если так подумать, он даже за руку его не держал, не говоря уже о поцелуе, а тем более… Стоп, поцелуй? Поцелуй. Поцелуй это же как-то связано с губами. Губы. Губы Мин Юнги. Парень заливается багровой краской, вызывая громкий смех Чонгука и лёгкие похихикивания остальных. А сколько было пиздежа, что ему уже давно не пятнадцать. — Черт, Хорс, ты чё, ёбу дал? — Чонгук смахивает выступившую слезинку с левого глаза, — только не говори мне, что любишь его исключительно за богатый внутренний мир и готов до конца жизни его просто за ручку держать? Тэхён хмурится и осуждающе смотрит на своего парня. — Гу, ну не все же сразу думают о- — Все, — Чонгук смотрит на Тэхёна ангельски улыбаясь, — Джун? — Все, — Намджун подходит и садится на кресло напротив, наконец-то закончив рассыпать по мискам принесённые закуски. — Я не хочу сказать, что это самое главное, но это самое главное, — Чонгук гогочет и по кроличьи морщится, — скажи еще, что тебе не нравится, когда я, — он получает удар уже в плечо прежде, чем заканчивает свою реплику, гогоча еще громче. — Я готов держать его за руку до конца жизни, — непринужденно парирует Хосок, обращая внимание на себя, — и я безумно влюблён в его внутренний мир, более того, я даже готов ехать на другой конец города за его любимым сидором, который больше нигде не продаётся. Видеть то, как краснеет Чонгук — явление редкое и до ужаса умилительное. Поддеть Хосока как-нибудь еще желания больше не возникает. — На самом деле он даже пока не в курсе моих чувств, и я не уверен, что они вообще взаимны, — Хосок зачесывает волосы пятернёй назад, вновь уставившись в пол, — поэтому рановато пока думать о всяком. — Да о чём речь, он давно уже без ума от тебя, — Чонгук делает глоток, — так что давай признавайся, встречайтесь и трахайтесь уже. Незамысловатые подбадривания от Чонгука необъяснимым образом как всегда работают, поэтому Хосок расслабленно улыбается и кивает. Дальше вечер плывёт своим чередом, алкоголя в крови становится всё больше, а четкость картинки перед глазами потихоньку снижается, и, через n-ное количество минут, Хосок находит себя лежащим на полу со слегка подкатывающим чувством тошноты. — Еще партию? — Чонгук перемешивает пожелтевшую и до ужаса затёртую колоду карт. — Я пас, пойду проветрюсь, — Хосок поднимается с пола и кое как выпрямляется, — жаль, что у нас нет ебучего балкона. — Стой, я с тобой. Чонгук, одолжи сигарет, — Намджун поднимается с кресла, к которому за вечер успел почти прирасти, и разминает ноющие мышцы. — Что-то новенькое, — Чон младший выуживает полупустую пачку и зажигалку. Неприятно прохладный ветер забирается под лёгкую ткань футболки и проходится вдоль позвоночника, оставляя за собой мурашки. Хосок ёжится от заставшей врасплох ночной свежести, жалея, что не прихватил с собой что накинуть. И, стоило об этом подумать, как картинка впереди пропадает: тёплая ткань бежевого цвета закрывает обзор и начинает быстро сползать с головы. Брюнет копошится, пытаясь поймать куртку едва слушающимися конечностями, зачем-то используя их все, и, чуть пошатнувшись, всё же хватает её одним пальцем до того, как та приземляется на землю. — Мысли читаешь, — Чон улыбаясь натягивает атрибут одежды на себя. Намджун с зажатой в зубах сигаретой подносит к её кончику танцующий огонёк и делает затяжку, быстрым выдохом высвобождая дым из лёгких — Давненько ты не курил. Блондин продолжает молчать. — Ты стал други-им, — наигранно обиженным голосом тянет Хосок, — таким холо-одным. Мы больше не разговариваем, как прежде. Через пару секунд оба парня начинают тихо смеяться короткими выдохами. Смотря перед собой, они провожают взглядом маленький огонёк на небе, который быстро скрывается за крышами домов. Звуки машин, лай собак и дрогой уличный гул создают особую атмосферу. И почему те же самые звуки днём слышатся совсем по-другому? Ночь обладает своей особенной магией, рождает куда больше мыслей и эмоций, развязывая языки и руки всем, кого окутывает. Хосок прикрывает глаза, но очень быстро об этом жалеет – голову тут же начинает раскручивать по кругу, и тошнота подкатывает с новой силой. Парень с силой жмурится и резко открывает глаза, начиная блуждать взглядом по разным точкам, что обычно помогает, когда он переборщит с алкоголем. Его взгляд сосредотачивается на кончике сигареты, которая вырисовывает непонятные ярко-оранжевые зигзаги в темноте, едва ли освещая подбородок и слегка выступающую щетину. Намджун забыл побриться. Тоже впервые за долгое время. Огонёк вплотную подбирается к фильтру, когда блондин наконец решает подать голос. — В общем и целом ничего серьёзного, просто перепих на один раз, — парень тушит сигарету об асфальт и выбрасывает окурок в урну, — возвращаемся? Хосок одаривает друга мутным взглядом и отрицательно мотает головой. Слова «слушай, это ведь вообще не в твоём характере, да и какой-то ты через чур задумчивый эти два дня» брюнет решает оставить при себе. В чужую голову лезть пока не хочется — в своей бы навести порядок. — Я, пожалуй, пройдусь, а-то развезло меня как-то. — Телефон с собой? — С собой, папочка. — Молодец, — дверь в подъезд захлопывается и Хосок остаётся наедине с собой. Мысли о неестественном для Намджуна поведении уходят вместе с самим Намджуном, а на их место приходит он. Естественно, как же иначе? Парень шагает вдоль улицы, освещаемой тусклым светом фонарей, сжимая и разжимая пальцы правой руки. В мыслях всплывает глупый эпизод из далёкого прошлого, когда еще в детском саду ему нравилась одна девочка. Как-то на один из детских утренников его поставили рядом с ней, резвый кареглазый мальчишка был в восторге и кое как сдерживался, чтобы не начать прыгать от радости. Когда пришло время взяться за руки для хоровода, маленький Хосок поборол смущение и схватил девочку за руку, плотно обвив её маленькими, мокрыми от волнения, пальчиками. После того, как праздник закончился, девчушка выхватила свою ручку и язвительно пролепетала, что руки Хосока слишком тёплые. «У людей с холодными руками тёплое сердце, а у тебя руки теплые, значит у тебя оно холодное!» услышал он тогда в свой адрес. Спустя пару дней воспитательница заметила, что мальчик стал слишком часто отпрашиваться в туалет и подолгу там пропадать, и когда она решила заглянуть и проверить, что он там делает, то увидела, как Хосок стоит у раковины и морщится, полоща маленькие детские ладошки в ледяной воде. Тогда слова глупой девчушки ранили до глубины души, но сейчас это воспоминание вызывает лишь улыбку и мысленные аплодисменты своему прекрасному кровообращению.

Until The Ribbon Breaks — Addicted to love

В пальцах рождается фантомное ощущение холодной руки, которую Хосок бы согревал дни и ночи напролёт. Смелость, спонсированная спиртным в организме, заставляет брюнета выудить телефон из заднего кармана штанов и набрать сообщение обладателю холодных рук. Hobi: ночной город невероятен И сразу следом: Hobi: безумно хочу тебя увидеть Ответное сообщение приходит сию минуту — Юнги определённо точно не расстаётся с телефоном. А может... MinY: Где ты? Дыхание тут же сбивается, а протрезветь удаётся в считанные секунды. Парень скидывает своё местоположение, не до конца осознавая тот факт, что Юнги спросил его адрес не просто так. Хосок идёт по пустой асфальтированной дорожке в абсолютной отключке, тело функционирует само по себе. Нет, им нельзя сейчас видеться, ни в коем случае. Безумие внутри парня бурлит и выкипает слишком непредсказуемо, явно грозясь ошпарить всех, кто окажется поблизости. В ушах оглушающе громко бьётся сердце, а где-то на его фоне играет до боли знакомая мелодия, и только когда она начинает проигрываться повторно, парень понимает, что это мелодия звонка. — Я тебя не вижу, где ты? — Хосок замирает, осознавая свою глупость. Что успел уйти от места предполагаемой встречи. Оставив вопрос без ответа, он отключает телефон, резко разворачивается и бежит. Бежит, не чувствуя жжения в легких и горле, не чувствуя боли от непонятно, когда и где, подвёрнутой ноги, не чувствуя земли под собой, а только расправленные за спиной крылья. Невысокий темный силуэт, узнаваемый из тысячи других, едва оглаживаемый синевой яркой луны, вкраплённой в чернильный небосвод и точно созданной для этого момента, становится всё ближе, но кажется иллюзией, которой в этот раз не рассеяться, Хосок не позволит. Парень останавливается настолько близко, что рванное горячее дыхание подхватывает мятные прядки волос, играя с ними, словно легкий ветер. Адреналин в огромной дозировке вспрыскивается в кровь одним лишь чувством, выжигающим грудную клетку, заставляя мысленно биться в агонии. Взгляд почти чёрных глаз напротив ярким пламенем в Хосоке отражается, пламенем, рожденным искренней любовью, одурманившей разум, склоняя тело и слова в своё полное подчинение, словно виртуозный кукловод. — Руки. — Руки? — непонимание и настороженность в голосе. Без лишних слов Хосок берёт юнгиевы руки в свои и расплывается в улыбке, так и не успев нормально продышаться, выглядя, как настоящий псих и чувствуя себя точно также. По-настоящему сбитый с толку Мин не отстраняется, застыв на месте, не в состоянии среагировать хоть как-нибудь. Охваченный нирваной, Чон нежно держит ледяные руки, очерчивая взглядом изящные длинные пальцы, будто сотканные из лунного света самыми лучшими мастерами, мысленно принося себе клятву никогда и ни за что их не отпускать, обещая на веки впитать этот северный холод, текущий по венам, в себя. Контраст температур заставляет кожу покрыться мурашками и чуть сильнее сжать холодные пальцы. А губы Юнги тёплые.