Hearing;

Сокджин сидит, закинув ногу на ногу, на раскладном стуле и топит в маленькой ёмкости маслину подушечкой пальца, представляя себя на её месте. Решимость по крупицам собрана, осталось только найти Намджуна и вывалить ему все свои чувства, и наконец от них уже избавиться. Нужные слова давно подобраны и отрепетированы перед зеркалом вслух пару тысяч раз, более того, развития событий и даже реакция на них уже буквально заучена наизусть. Сколько бы Сокджин не думал, а внутри всё теплится крошечная надежда на взаимность. Ну не может же быть так, что Намджун совсем к нему ничего не чувствует, ведь напряжение между ними можно буквально ножом резать. А даже если интуиция его подводит — терять всё равно нечего. Они не друзья, они учатся в разных группах и их связывает лишь работа в студенческом совете, на которой Джин появляется не чаще двух раз в месяц, поэтому, даже если блондин пошлёт его со своими чувствами куда подальше, то, возможно, парень хотя бы сможет начать двигаться вперёд. Осталось только выловить — этот черт куда-то ушёл еще двадцать минут назад, да где его носит?! Тэхён, Чимин и Чонгук рыбачат, Юнги и Хосок взяли оставшиеся закуски и вернулись к костру — условия идеальнее некуда. Может, стоит отправиться на его поиски? Брюнет берёт маслину, отправляет её в рот, и, не до конца пережевав, запивает её большими глотками пива, тем самым полностью осушая вторую за вечер бутылку. — Алкоголь не самый верный твой друг, — внезапный голос Намджуна заставляет Джина резко обернуться. Блондин подходит ближе и встаёт недалеко от стола с продуктами, опираясь спиной на ствол дерева, едва попадая под свет фонаря. Парень выглядит максимально небрежно: потёртые, местами рваные светлые джинсы и обычная серая толстовка с торчащими нитками — блондин явно одевался не для того, чтобы кого-то впечатлить, что немного заставляет насторожиться, ведь сам Джин одет с иголочки. В руках блондина маленький пластиковый стаканчик с непонятным содержимым, и что-то брюнету подсказывает, что там точно не сок. — Как и твой, — уверенно выдаёт парень, чуть приподняв уголки губ. Намджун едва слышно усмехается. — Пройдёмся? Ночь опустилась на лес, затекая густыми тёмными чернилами под каждый куст, окутывая своей магией всякое существо, потерявшееся в её непроглядной тьме. Лесная чаща стремительно наполняется разными стрекочущими звуками и уханьем, а любопытная луна внимательно наблюдает за тем, как разворачиваются чужие жизни под её ярким синим светом. Осторожно наступая на ветки и листья в прогулочном темпе, Джин периодически отмахивается от лезущих в лицо мошек и следует за блондином, который безмолвно идёт впереди, так и не выпустив пластиковый стаканчик из рук. Никто из них будто не решается заговорить первым, и это начинает всё больше напрягать. Внезапно Намджун ныряет в густую чащу, и брюнет, недолго думая, ныряет следом. Они оказываются не небольшом участке с невысокой травой, где деревья слегка расступились, открывая вид на озеро, создавая эффект рамки для потрясающего ночного пейзажа. Намджун устремляет свой взор вперёд, повернувшись к брюнету в три четверти. Джин тоже застывает на месте и направляет взгляд туда же. Сначала парню казалось, что они идут наобум, но видя красивый ночной пейзаж, отрывшийся с этой точки, Сокджин понимает, что Намджун намеренно вёл его к этому месту. Не хотелось бы самого себя обнадёживать, но это место, да и сам случай — идеально подходят для признания в любви. Эта мысль заставляет щеки брюнета покрыться лёгким румянцем и позволяет поддаться внезапному порыву выпустить все свои чувства наружу. — Намджун, я хотел- — Честно говоря- Порыв, по всей видимости, подхватил их обоих. — Ты первый, — Сокджин неловко усмехается, невольно представляя себя главной героиней какой-нибудь любовной дорамы, которая уже в последней серии и вот-вот обретёт своё счастье. — Спасибо. Честно говоря, я еще в прошлый раз хотел с тобой поговорить и извиниться, ведь всё выглядело так, будто бы я воспользовался случаем, — парень делает небольшую паузу, перекатывая жидкость в стаканчике, — но после своего приезда я понял, что в этом нет необходимости. Джин слегка подвисает, пытаясь переварить сказанное. — То есть, правда, — Намджун усмехается, — я и подумать не мог, что мы — одного поля ягоды. Безразлично брошенная тобой фраза на следующее утро заставила меня опешить, ведь, честно признаться, я думал, что ты влюблён в меня или что-то в этом роде. С тобой было приятно флиртовать время от времени, и я не планировал углубляться, но в ту ночь у тебя дома, я поддался своей слабости. И с тех пор мне это никак не давало покоя, ведь физическая близость, сам понимаешь, обычно обязывает. Однако, после нашей встречи и наблюдений за тем, как уверенно ты держишься, до меня дошло, что не только я не воспринимаю всё всерьёз, а мы оба, — блондин, наконец поворачивается и смотрит на Джина в упор с ноткой расслабленности, — после твоих слов я ощутил такое облегчение. Наверное, этот разговор не имеет особого смысла, но сам понимаешь... Блондин продолжает говорить что-то еще, но Джин, словно привязанный к огромному валуну, медленно идёт ко дну холодного океана и едва ли может разобрать голос Намджуна через толщу тяжелой ледяной воды, а потом перестаёт его слышать вовсе. Парень смотрит неподвижно вниз в одну точку и не моргает, пытаясь переварить услышанное, но состояние шока всё никак не даёт трезво мыслить. Сердце не ускоряет свой ритм, но бьётся с такой силой, будто бы в грудной клетке огромный буйвол таранит рёбра, а собственная кровь, пульсируя в всём теле, грозится разорвать вены и мощным потоком вырваться наружу, забрызгав близлежащие кусты, толстовку блондина и его режущую без ножа снисходительную улыбку. — Я надеюсь, ты не, — облегчение и уверенность в голосе Намджуна мгновенно улетучиваются, — ты же не... Оглушительный шум простреливает уши. Словно что-то стеклянное упало на кафельный пол и разбилось вдребезги, больно резанув перепонки. Сокджин даже знает, что именно. — Я же не «что»‎? — резко поворачивается к нему брюнет и прищуривается, слегка улыбнувшись, — ты всё правильно понял, Ким Намджун. С моим расписанием, думаешь, у меня есть время на отношения и подобную чушь? — Ох, да, замечательно, я рад, что мы всё прояснили, — блондин снова улыбается, облегченно выдохнув, — да, ты же тоже хотел что-то сказать, я тебя перебил, прости, — парень подносит стаканчик к губам. А дальше тело брюнета действует само по себе: Сокджин подходит вплотную, настойчиво выхватывает ёмкость из рук Намджуна и опрокидывает, как оказалось, крепкий виски, в своё пересохшее горло, скомкивает стаканчик в руке, проглатывая противную горькую жидкость за раз. — У меня к тебе предложение, — начиная снизу, касаясь без напора, Джин медленно скользит ладонью по торсу блондина вниз, — как ты смотришь на то, чтобы иногда помогать друг другу? — парень облизывает губы и пододвигается еще ближе, — ведь, кто станет спорить, в постели ты подходишь мне идеально, и, очевидно, я тебе тоже, — заканчивает Джин, обдавая губы Намджуна алкогольным дыханием на последнем слове, и, добравшись до паха, проводит указательным пальцем вдоль застёгнутой ширинки, заставляя блондина немного напрячься, — чувствами мы не обременены, поэтому никаких обязательств, утомительных свиданий и никому ненужных подарков — только секс, и ничего лишнего, — Сокджин засовывает скомканный в руках стаканчик в карман намджуновых джинс и резко отстраняется, — подумай над этим, — брюнет слегка усмехается, вальяжно разворачивается, и, пересекая чащу кустов, постепенно ускоряется, направляясь обратно к разбитому лагерю, в попытках задержать подступающий к горлу ком. К возвращению Джина все уже собираются вокруг стола, во всю готовясь к следующей трапезе на природе. По всему кемпингу разносится запах жаренной на костре рыбы и радостные вопли о прошедшей рыбалке. — Сокджин-а, ты как раз вовремя, первая партия дожарена, мой первый в жизни улов, ты просто обязан заценить, — выпаливает Чимин, весело размахивая вилкой с насаженным кусочком белого мяса. — Спасибо, Чим, я чуть попозже попробую, у меня живот слегка скрутило, я отдохну в машине, — на одном дыхании тараторит Джин, выуживая из кармана ключи и быстро направляясь к черному внедорожнику. Брюнет запихивает себя в машину и сразу укутывается в большой плед сжавшись в комочек на заднем сидении. Выворачивающее наизнанку всё нутро отчаянье, которое парень умудрился так искусно скрыть, заставляет всё тело дрожать, однако слёзы, несмотря на дикое желание разреветься, почему-то не идут, будто бы за всё это время он успел наплакаться на несколько лет вперёд. Получить отказ напрямую, даже будучи к нему готовым, невыносимо больно, и брюнет сам не знает, зачем сказал Намджуну все те слова в конце. Будто бы тело действительно действовало само абсолютно бессознательно, но почему? Почему, будучи теперь уже небезосновательно уверенным в том, что никакого совместного будущего у них быть не может, парень решил зацепиться за Намджуна таким унизительным способом? Для чего это всё? Чтобы возненавидеть себя еще больше? Алкоголь постепенно расползается по венам, действуя как снотворное, и парень довольно быстро проваливается в сон, который, к сожалению, не в силах принести ему покой.

***

— Нам точно не суждено собраться сразу всем вместе за одним столом, — говорит Чонгук, перекладывая на тарелку последнюю пожаренную партию окуней и крупно нарезанные овощи, — их там обоих припёрло что ли? По ходу, Джуна посерьёзней скосило. — Так он и ел больше, — добавляет Чон старший, похихикивая. — Да ладно, он всегда на толчке дольше всех сидит, каждый раз целая очередь, когда мы у вас пивко глушим. И это ведь нас должно только на поссать пробивать, но этот хрен умудряется и срать каждый раз. Тэхён и Хосок заливаются хохотом, последний хлопает Чонгука по спине, сгибаясь пополам. — Боже, мы же едим, зачем об этом сейчас? — не без улыбки стонет Чимин под общий хохот. — Глупенький бобр, сейчас как раз таки самое время, — дьявольски улыбается Чонгук, после чего, не смотря на не самую подходящую тему для разговора, все с аппетитом набрасываются на еду, источающую потрясающий аромат, от которого сводит даже самый сытый желудок. Несколько минут спустя к шумной трапезе присоединяется Намджун и все, кроме Чимина, весело заливаются хохотом. Рыжеволосый незаметно оглядывает блондина сканирующим недоверчивым взглядом и вновь вливается в шумный разговор. Стрелка подползает к двум часам ночи, когда все, вдоволь наевшись и наигравшись в карты, сытые, охмелевшие и расслабленные начинают разбредаться по своим спальным местам. — Я приберу, можете идти спать. Вы, как никак, рыбу ловили, — улыбается Хосок, решивший в этот раз обойтись без спиртного, окидывает уже сонных и не самых трезвых друзей заботливым взглядом, — вы тоже отдыхайте, — кивает парень Чимину и Юнги. — Ты тут один прибираться собрался? — Чимин окидывает взглядом весь накопившийся мусор, уборка которого займёт не меньше часа, если делать всё в одиночку. — Намджун протянет руку помощи, — Хосок быстро оглядывается по сторонам в поисках светлой шевелюры и вспоминает, что блондин еще по середине трапезы отошёл покурить и до сих пор не вернулся. — Видимо, снова припёрло, — хихикает Чимин, — в любом случае, Юнги может и помочь, он рыбу не ловил и не готовил, — добавляет парень и коротко улыбается брюнету. Он ведь специально, точно специально! Хосок поднимает голову и смотрит в ответ, стараясь не выдавать своё изумление от удивительной перемены отношения к нему, параллельно пытаясь выискать подвох и нотки сарказма во взгляде Пака. Чимин даже не пытался скрывать, что был настроен максимально против их с Юнги общения, но сейчас сам выполняет роль катализатора. Что же, всё-таки, заставило его передумать, остаётся только гадать. — Да, я помогу. Всё равно спать пока совсем не хочется, — Мин сразу начинает складывать пластиковую посуду в большой мешок для мусора. — Удачи и большущее спасибо! — довольно бросает Тэхён задорно хлопнув в ладошки, и они втроём с Чонгуком и Чимином удаляются к себе в палатку, а Хосок поражается и радуется тому, что в итоге большую часть времени он проводит наедине с Юнги, о чем и мечтал с самого начала. Он собирает скомканные салфетки и прочий мусор под столом, то и дело кидая на мятноволосого настороженные быстрые взгляды. Рядом с Юнги всегда так не спокойно. С самой первой встречи и до сих пор в Хосоке поселился страх, который каждый раз подпитывается и нарастает. Страх того, что Юнги в один момент просто куда-то испарится, хотя вот он стоит, совсем рядом, вытяни руку вперед, и сможешь коснуться белого полотна кожи на запястье, то и дело скрывающейся под рукавом красной куртки, но это не добавляет уверенности, не заставляет поверить, что Юнги — реален, из плоти и крови, а не игра нездорового воображения. Даже то прикосновения к его холодным пальцам, к мягким тёплым губам кажется самым волшебным сном или пьяным бредом, не смотря на то, насколько детально парень всё помнит. Именно по этой причине Хосок решил не пить в ближайшее время. Конечно, брюнет понимает, что так и до паранойи не далеко, но ничего с собой не может поделать. После получаса сортировки мусора по разным пакетам, парни, наконец выдохнув, присаживаются на раскладные стулья. — Я так даже после тренировок не устаю, — улыбается Хосок, вытянув ноги вперед и слегка поворачивает голову вбок, одаривая призрака улыбкой. — Говорит человек, который может танцевать по восемь часов подряд совершенно этого не замечая, — саркастически подмечает Юнги, сунув руку в карман куртки, выуживает оттуда телефон и утыкается в яркий дисплей, — почти пол третьего ночи. — Уже хочешь пойти спать? — Хосок сразу меркнет в лице, приподнимаясь на стуле и подбирая ноги. Юнги несколько раз тыкает на кнопку на боковой панели, заставляя экран смартфона погасать и загораться вновь, устремив задумчивый взгляд куда-то в тёмное пространство. Несколько секунд спустя, Мин убирает гаджет обратно в куртку и поворачивается к Чону с немного обеспокоенным выражением лица. — Знаешь, на самом деле я бы хотел, — начинает парень с короткими паузами после каждого слова, но, замешкав чуть по дольше, начиная бегать глазами из стороны в сторону, осекается, — лечь спать. Уже ведь и правда очень поздно, — монотонно бормочет Мин и соскакивает с места. Ну уж нет. Хосок, не успевая как следует подумать и оценить масштаб последствий, в попытках задержать хватает мятноволосого за рукав. — На самом деле ты бы хотел «что»? — он устремляет пронзительный и почти требовательный взгляд Мину в глаза, поражаясь своей наглости и решительности, и, вместе с этим, мысленно проклиная свой слишком рискованный поступок (он же вообще , чёрт подери, не любит шампанское!), но тело — сердце и в этот раз взяло контроль, послав здравый смысл куда подальше. Тяжело вспомнить хоть какой-нибудь похожий случай, когда парень буквально сходил с ума от одного лишь даже непрямого прикосновения к кому-нибудь, а был ли такой вообще? Ответ дать весьма просто, ведь такое запоминается на всю жизнь. Юнги стоит, опустив голову вниз и не смотрит в ответ, очень сильно напоминая Хосоку их случайную встречу в забегаловке у заправки. И если бы не его решимость тогда, они бы сейчас здесь не оказались. — Может, посидим тут ещё немного? — минуту погодя выдаёт Мин. Хосок мягко отпускает его рукав и расплывается в улыбке. — Да хоть всю ночь!

***

Когда почти уже все разбрелись по своим спальным местам, Джин проснулся, окончательно взбодрившись от мгновенно заполонивших сознание мыслей, заставляющих мозг распухнуть до невероятных размеров. Теперь он явно проваляется до самого рассвета, съедаемый своей же горечью. И Юнги, который должен спать вместе с ним, всё нет, так бы хоть на разговоры с ним отвлёкся. Брюнет кутается в плед сильнее и прикрывает глаза, тут же об этом жалея — в мгновение ока сознание рождает безразличную ухмылку Намджуна, окрашенную синевой луны. А следом в голове звучат его слова, вонзающиеся острыми ножами в через чур уязвимое сердце. И когда всё пошло не так? «С рождения» сам себе отвечает парень и горько усмехается. Сокджин понимает, что сам, как и каждый на земле человек, является корнем всех своих бед, ведь постоянно делая шаг за шагом не взирал на последствия. Даже сейчас, получив прямой отказ толком даже не признавшись, он должен был спокойно, как взрослый, уважающий себя и свои чувства, человек, принять это и уйти восвояси — наиболее безопасный поступок, но вновь, ведомый невнятным порывом, сделал предложение, которое его же душу и выпотрошит. Однажды, внезапно очарованный улыбкой с маленькими ямочками, он думал, что это пройдёт, также, как и всякая тревожная мысль, застрявшая в голове дольше положенного времени. Ведь, обычно Киму удавалось справляться с внутренними демонами достаточно легко: стоило лишь отмахнуться и немного подождать. По это причине его частенько называли легкомысленным и поверхностным, и были правы, но Джину было всё равно, ведь это работало на «ура». Однако с Намджуном этот фокус не прошёл. Блондин ворвался в его жизнь, сбил все установки, и, гордо восседая у руля, всем видом показывает, что уходить он не намерен. Парень с силой жмурится и мотает головой, пытаясь безуспешно прогнать навязчивый образ, заведомо зная, что у него не получится.

Two feet — You?

Дверь внедорожника распахивается, заставив брюнета резко подскочить и замереть в лёгком ступоре. Брюнет нисколечко не удивлён своему ночному гостю, но неприятный холодок проходится вдоль позвоночника, а органы внизу живота завязываются в тугой узел. Намджун нависает, сжимая правой рукой подголовник водительского кресла, слегка склонившись к сидению, на котором расположился Сокджин. В салон сразу врывается смешанный запах сигарет и алкоголя, а сам блондин выглядит слегка взъерошено, будто убегал от кого-то. — Я согласен, — произносит парень, и смотрит выжигающим нутро взглядом, полным свирепого желания, который Джину уже доводилось видеть, но к которому привыкнуть невозможно. Брюнет нервно сглатывает густой ком, прекрасно понимая, что за этим последует. Появляется резкое желание либо кинуться прочь из машины в чащу леса и потеряться в его колючих ветках, либо нырнуть и утонуть в объятиях парня напротив. Брюнет не успевает опомнится, как оказывается придавленным сильными бёдрами к кожаной обивке заднего сидения. Намджун не медлит, с жадностью впиваясь в маковые губы, а Джин не в силах проявить хоть какое-то сопротивление. Он крепко обхватывает шею, трепетно льнёт к горячему телу, жар которого чувствует даже через плотную ткань толстовки, жар, который для него подобен препарату, вызывающему мгновенное привыкание. Они ненадолго разрывают поцелуй, чтобы избавиться от джиновой водолазки, затем снова сплетаются телами в одно целое. Блондин вновь припадает к шее, на секунду заглядываясь на собой же оставленные посветлевшие следы, намереваясь освежить их этой ночью, на что Джин стискивает плечо Намджуна. — Нет, только не шея, мой менедж- Блондин в ту же секунду перехватывает руку Джина, прижимая её к кожаному сидению и затыкает брюнета поцелуем, превращая несказанные слова в сдавленные мычания. Намджуном движет животная страсть, а Джином — отчаянье, которое он пытается утопить в прикосновении крепких рук, подхватывающих парня за поясницу. Блондин усаживает брюнета на себя, заставляя их плотно прижаться пахами друг к другу. Он впивается пальцами в округлые ягодицы, управляя бёдрами, заставляя Джина делать плавные движения вперёд-назад, вызывая у последнего глухие поскуливания. Противоречивые чувства разрывают брюнета на части, тело изнемогает от желания каждой клеткой чувствовать любимого человека, бурно реагирует на самое мимолётное прикосновение, льнёт и плавится, требуя большего, но одновременно с этим ему хочется оттолкнуть Намджуна, хочется кричать и плакать от мысли, что он — лишь средство для разрядки и вряд ли когда-нибудь станет чем-то большим. Но если это единственный способ быть рядом, единственная возможность получать жизненно необходимое тепло, то, даже ценой собственного достоинства, ценой своего сердца... Намджун рывком отстраняет от себя брюнета и смотрит ему в глаза. Сокджин смотрит в ответ, одаривая мутным изучающим взглядом каждый сантиметр любимого лица: влажные пухлые губы чуть приоткрыты, гоняя горячее дыхание туда-сюда, платиновые волосы взъерошены и торчат во все стороны, а пронзительный затуманенный желанием взгляд из-под полуприкрытых век будто пробирается куда-то внутрь и ещё глубже. Намджун касается обеими руками щёк парня и притягивает ближе, даря тягучий поцелуй, резонирующий покалывающими импульсами по всему телу и оставляющий болезненное послевкусие по центру грудной клетки. Блондин целует долго, сначала страстно и беспорядочно, исследуя языком каждый уголок рта Джина, заставляя собой захлёбываться, а затем, почти невесомо, целует в уголок губ, нежно прикусывает нижнюю, в своей излюбленной манере слегка оттягивая её на себя. Их губы снова сливаются, Намджун будто желает целовать Джина вечность, словно намеревается выпить всю его жизнь через этот поцелуй и, намеренно или нет, но у него это получается. Мгновение нежности заставляет распадаться на части, захлёбываться ложными надеждами, но отчаянно умолять не останавливаться. Сокджин сам начал эту игру заведомо проигравшим, но сейчас это неважно. Где он снова найдёт силы продолжить вести себя уверенно и непринуждённо после того, как всё закончится — тоже не важно; сейчас есть только будоражащий взгляд, жар сильных рук и обманчиво мягкие губы, а всё остальное пусть катится ко всем чертям, пусть разрушает и уничтожает того Джина из будущего, а сейчас — плевать, ведь так хорошо.

***

Чон возвращает к жизни уже успевший погаснуть костёр и не может перестать по-дурацки улыбаться. Побыть с Юнги еще немного по просьбе самого же Юнги — разве можно мечтать о чём-то ещё? И пусть лишь на одно мгновение парню показалось, что это не совсем то, что мятноволосый пытался сказать. Юнги снова завороженно наблюдает за тем, как только-только родившийся ярко-оранжевый огонёк на краешке упаковки из-под съеденного печенья начинает нерешительно ползти к середине коробки и расти в размере. Постепенно пламя разрастается и по поленьям и углям, а Хосок, в этот раз подтащив ствол небольшого дерева, присаживается на него и похлопыванием приглашает Юнги присесть рядом. — Так будет куда удобнее. А-то мы тогда еле с корточек встали, — хохочет парень. Юнги вспоминает, как они, так и не сумев выпрямить колени до конца, плелись с громко урчащими желудками к столу с продуктами под громкий хохот ребят, и невольно улыбается. Он присаживается на ствол дерева и, оглянувшись по сторонам, подсаживается к Хосоку поближе. Его плечо слегка касается плеча брюнета, и теперь уже Чон вспоминает, как они сидели под одним зонтиком в их первую встречу. Воспоминания сворачиваются в безумный калейдоскоп, вызывая в брюнете водоворот бушующих эмоций, заставляя проживать эти трепетные чувства вновь и вновь. — На самом деле есть еще кое-что, — тихо говорит Мин. На лбу появляется несколько морщинок. Он снова замолкает, но Чон не смеет его торопить, покорно выжидает. Мятноволосый вытаскивает из кармана наушники, вставляет один в своё правое ухо и абсолютно безмолвно протягивает второй брюнету, так и не подняв на него взгляда. Ничего не говоря, Хосок надевает наушник. — Послушай, пожалуйста, — говорит Юнги, очень плохо скрывая нотки волнения в своём голосе, — и скажи первое, что придёт тебе в голову, — добавляет он и нажимает кнопку «плэй».

Ludovico Einaudi — Walk

Нежная мелодия без аккомпанемента в минорной тональности, исполненная пианино, играет неспешно, со второй октавы спускается ниже, постепенно углубляясь. Тонкий, аккуратный звук, созданный практически невесомым касанием-поглаживанием клавиш, будто бы норовит совсем исчезнуть, но, когда ноты достигают малой октавы, настроение плавно меняется. Мелодия становится массивнее и напряжённое, перемещая прямиком ко входу в тёмный лес, который еще в детстве ты исходил вдоль и поперёк, и знаешь каждый куст в нём, но отчего-то сейчас он кажется пугающе незнакомым, но тянет, настойчиво зовёт к себе, вытягивая навстречу свои пушистые ветви. Ты точно знаешь, что вот-вот шагнёшь в эту неизвестность, чем для тебя бы это не обернулось. Чернота сгущается, мгновение — и ты не видишь абсолютно ничего, но чувствуешь на каком-то ином уровне восприятия, как лес зовёт. Ты не смеешь сопротивляться настойчивому голосу, рожденному в глубине подсознания и мысленно делаешь шаг, скрываясь в гуще леса, а музыка стихает окончательно. Последняя нота звучит, и растворяется в вязкой тишине, оставляя в качестве мелодии лишь собственное дыхание и стук сердца, наполняя всё естество тревожным ожиданием. Проходит несколько секунд, ладошки покрываются потом, а веки плотно смыкаются. «Мне страшно» Ни единого лучика света, абсолютно ничего и только тихие всхлипы, рождаемые в собственной голове, совсем как в тот день под дождём на крыльце закрытого кафе. Подрагивающие плечи и чернильные глаза без намёка на слезы, но полные горечи и одиночества. И вдруг... Мелодия вновь оживает, полностью меняя свой окрас. Перед глазами раскрывает свои объятия ярко-жёлтый адонис, лепестки которого срываются порывом резкого, но тёплого ветра, уносясь в медовый водоворот. Звук словно начинает сиять и искрится, как маленький ручеёк, играющий на солнце, мажорные тона наполняют сердце безудержной эйфорией. Кроны бесконечно высоких деревьев царапают солнце, утопая в его свете, мелодия словно бархатный пар, слегка оглаживает щеки и целует веки. Умиротворение рисует лёгкую улыбку на лице, будто обволакивая тёплой жидкостью, позволяя телу, полностью расслабившись, опуститься на шёлковую траву раскинув руки широко в стороны. Едва уловимый фруктово-сладковатый запах османтуса щекочет ноздри и заполняет лёгкие, позволяя полностью в нём раствориться, расслабив каждый мускул. Но ненадолго. Ветер крепчает. Его резкие порывы заставляют высокую траву покорно склониться, могучие вековые деревья расступиться, открывая взору совершенно иной пейзаж, унося чувство покоя и лёгкости куда-то далеко. Бушующий океан безжалостно бросает толщи воды, которые безвольно разбиваться о скалы, разбрасывая соль во все стороны, густые тучи и раскаты грома на тяжёлом небе танцует в адской пляске, и, внезапно, лучи солнца, раскалывающие небесный свод где-то вдалеке заставляют сердце трепетать, пробуждая другое, сильнейшее чувство, мудрее и могущественнее которого нет ничего во вселенной. Тебе оно знакомо, знакомо до ломоты в каждой клетке, до головокружений, до бешенной пульсации по всему телу, до горящих щёк, до бессонных ночей и самых горьких одиноких пробуждений. «Я люблю тебя» Фраза тихим хриплым шёпотом смазывает уши и разносится смертоносной волной адреналина по венам. Всё становится ясным как день. Брюнет моментально приходит в себя, прерывисто дыша через рот, поворачивается к Юнги и внимательно смотрит в самые дорогие сердцу глаза. Он тянется рукой, слегка касается нежной кожи щеки, а губы, едва двигаясь, рисуют еле слышные слова. — Я тоже. На несколько секунд повисает тишина, и только потрескивание догорающих тонких веток в почти погасшем костре потихоньку приводит в чувства, заставляя резко одёрнуть руку. — Прости, мне показалось, что я услышал, — нечленораздельно тараторит Хосок, начиная ёрзать из стороны в сторону и не зная, куда деть сотрясающиеся крупной дрожью руки. Они будто увеличиваются в размере, не лезут в карман, не помещаются на коленях, в итоге парень прижимает их к животу, и теперь уже не знает, куда деть бегающий взгляд, словно он в одно мгновение разучился пользоваться всем своим телом. Прямо сейчас он бы рад полностью лишиться всех способов восприятия и бесследно стереть себя с этой планеты. — Прости, черт, я снова прикоснулся к тебе без спроса, сам не знаю, что на меня нашло, кажется, я спятил окончательно, — парень пытается встать, но ноги предательски подкашиваются и он плюхается обратно, — мне однозначно нужно в дурку на длительное лечение, — Чон нервно хихикает и пытается подняться вновь, но Мин мягко останавливает парня, удерживая за плечо и заставляя повернуться. Когда Хосок, до боли зажмурив глаза, чуть поворачивается, то замирает, переставая дышать.

Ludovico Einaudi — Day 5: Golden Butterflies

Разряд тока прошибает всё тело, заставив брюнета превратиться в гранит, когда его губы накрывает что-то тёплое. До боли знакомые ощущения возвращают его в пропитанный запахом алкоголя вечер и заторможенное работа сознания безумно медленно доставляет сигнал от губ до мозга. Он распахивает глаза, и мятная чёлка больно колет прямо в зрачок, заставляя вновь закрыть их. Юнги плавно отстраняется. Парень выжидающе смотрит Хосоку в глаза, пытаясь сдержать дрожь, прокатившуюся по телу. Хосок пялится в ответ совершенно пустым взглядом, не имея ни малейшего понятия, что только что произошло. — Мне вот не совсем понятно, — брюнет слегка дёргает головой, — я сейчас отключался на несколько секунд, да? — с искренним недоумением Хосок смотрит Мину прямо в глаза, в надежде найти ответ на свой вопрос. Мятноволосый не выдерживает и прыскает от смеха. — Блин, ты серьёзно? — он вопросительно смотрит на Хосока продолжая посмеиваться. — Тогда сейчас ты, — брюнет делает паузу, — сделал что? Мятноволосый обречённо вздыхает. — Поцеловал тебя, идиот. — Не верю, — прозвучало, словно претензия. — Что? — Я тебе не верю. У меня уже давно из-за тебя поехала крыша, поэтому, где гарантия, что это всё действительно произошло? — брюнета не на шутку завело. Эмоции зашкаливают, еще чуть-чуть, и Хосок точно начнёт шлёпать себя по щекам, или биться головой о какое-нибудь деревце в надежде прийти в чувства и наконец заткнуться, но бешенный поток слов остановить никак не получается. — Мне нужны неопровержимое доказательства. К тому же какова вероятность, что всё происходит ная- Брюнет не успевает закончить, когда мятноволосый резко хватает парня за грудки и притягивает к себе, целуя более настойчиво. Постепенно, словно слайд на старом проекторе, сознание проявляет мутную картинку. Чон, наконец, устанавливает с происходящим контакт и неуверенно отвечает, потеряв душу где-то в пятках, осторожно, тая дыхание, боясь упустить даже сотую долю секунды слишком фантастичного момента, рассыпающего миллионы мурашек по всему телу, прорывающегося тайфуном в обезумевшее сердце. Блаженное осознание реальности вязким пьянящим сиропом растекается по венам, заставляя кисти рук неметь, но краешком сознания парень всё никак не может до конца поверить в истинность происходящего. Медленно разорвав поцелуй, не отстраняясь слишком сильно, Юнги смотрит слегка смущенно, пытаясь восстановить немного сбившееся дыхание. Брюнет тонет в бесконечно черных глазах, питается тёплыми вдохами-выдохами, что опаляют его губы; кровь бьётся, бурлит и выкипает в висках, на щеках, на кончиках пальцев, пока Хосок умоляет момент быть правдой, а не работой воспалённого сознания, так часто рисующего подобную картину в самых блаженных мечтах. — Достаточно неопровержимые? — с ноткой возмущения в голосе спрашивает мятноволосый, слегка хмурясь. «Нет, твою мать, не достаточно. Всего, что касается тебя — мне никогда не будет достаточно» — Ещё, — почти умоляюще, почти со стоном в слегка осипшем голосе. Хосок снова тянется, прижимаясь к призрачным губам своими, утопая во мгновении, вверяя накопившиеся чувства и всего себя в придачу в это соприкосновение, словно оно единственное, словно последнее. Под диафрагмой рождается сверхновая, когда Мин отвечает, голову слегка начинает кружить. Брюнет хватает Юнги за плечи, то ли чтобы удержать, то ли чтобы не упасть самому, — ещё, — словно заклятие повторяет прямо в поцелуй, стараясь ухватиться памятью за каждую деталь, выгравировать на веки привкус юнгиевых губ на своих, — ещё, — впиваясь пальцами крепче, переживая взрывы атомных бомб в своей груди, в которой сердце уже давно попрощалось со здоровым ритмом. Дурманящий поцелуй, в котором страсть и нежность начали кровавую войну, то ли вечность, то ли мгновение длившийся, прерывается, а Хосок боится открыть глаза и не обнаружить Юнги перед собой. Отчаянно хватаясь за ткань куртки и найдя в себе смелость, брюнет медленно разлепляет веки и на миг ловит облегчение, когда почти черные глаза с дымкой страха и лёгкого безумия смотрят в ответ. Это не сон. Чёрт побери, это не наваждение, а самая явная явь из всех существующих. — Я хочу снова. Хочу снова поцеловать тебя. И всегда целовать. Я ведь могу? Скажи, я могу ведь? — без тени смущения выдаёт Чон, растеряв всю адекватность окончательно. — Черт, ну почему ты такой, — шипит Юнги отодвигаясь, запихивая руки в карманы и тут же уводя взгляд вниз. — Могу? — Может быть. — Хочу. Прямо сейчас и до самого утра. — Какой же ты придурок, — Мин поджимает губы наклонившись корпусом вперёд, — у меня губы воспалятся от такого количества поцелуев, так что нет. — Я люблю тебя. Щеки Юнги багровеют в считанные секунды, будто кто-то надавал ему пощёчин. А Хосок всё никак не может прервать поток беспрерывно струящихся чувств, которые уже не помещаются в теле и бурлящими водопадами выливаются из брюнета, неконтролируемыми волнами ошпаривая мятноволосого и себя в придачу одна за другой. — Я люблю тебя, Мин Юнги. Я так сильно люблю тебя, — парень вытягивает руки Юнги из карманов и с трепетом сжимает, как и всегда, ледяные фарфоровые пальцы в своих огнём горящих ладонях. Он подносит обе его руки к своему лицу и прижимается к ним губами, зажмурившись от переполняющих сердце миллиардов эмоций разного спектра. Аккуратно и нежно, словно самую хрупкую материю на свете, выцеловывает тыльные стороны ладоней, орошая мурашками каждый сантиметр юнгиевой кожи и заставляя мятноволосого вдавить голову в плечи. Внезапно слышится хлопок двери машины, и Юнги резко выдёргивает свои руки из хосоковых. Мятноволосый чуть пригибается и оглядывается в сторону шума, пока Хосок сидит не шевельнувшись. Пожар, стихийное бедствие, война, да хоть сам дьявол во плоти явился забрать тело и душу — подождёт. Чон не отрывает обезумевшего взгляда, от того, кто заменил ему кровь в венах и воздух в лёгких, заставив этой ночью окончательно растерять остатки здравомыслия. — Пора идти спать, Хосок, — тихо шепчет Юнги. — Я не смогу. Я больше никогда не смогу уснуть. — Ты действительно настоящий придурок, уже четвёртый час! — мятноволосый тыкает пальцем в экран дисплея вытаращив глаза. — Я люблю тебя, — то ли проклятие, то ли величайший дар, внезапно этой ночью поделённый надвое. Застыв с открытым ртом, Юнги с шумом выдыхает, теряя способность говорить, обращаясь пеплом под прожигающим взглядом кофейных глаз, на дне зрачков которых только яростное исступление. Он так и не находит ни единого слова: они словно мелкие таракашки быстро разбегаются по углам от включенного света, оставляя в голове сплошной вакуум, когда его вновь утягивает в обжигающий губы поцелуй, резонансом в каждой клетке тела отдающийся. Телефон падает куда-то в траву под ноги, а Мин пропадает, опуская руки на щеки брюнета и прижимаясь ближе, целиком растворяясь в Хосоке, до краёв наполнившись его безумием. Ночь, безразличная к тому, что в себе скрывает, едва ощутимо касается утра.