Hearing;

Мятноволосый парень высовывает голову в окно и тянет носом воздух, уже вовсю пропахший летним зноем. Майское солнце особенно беспощадно в этом году, плавит асфальт, букашек, мысли и вообще всё, до чего только прикоснётся своими вездесущими цепкими лапами. Что будет летом — даже страшно представлять. — Первый раз в Кванджу? — Хосок оглаживает затылок Мина ласковым взглядом, включая поворотник. — Ага. — Тогда готовься стереть ступни, потому что мест для гуляния тут до хрена и больше! Все памятные места с тобой исходим. Мин, улыбнувшись, кивает и садится ровно, бегло мазнув глазами профиль брюнета, после чего вновь устремляет погруженный в размышления взгляд в окно. Наверное, он никогда не перестанет поражаться чонову непробиваемому оптимизму и нескончаемой жизненной энергии, бьющей из брюнета водопадами. Буквально вчера ему позвонил отец и сообщил о том, что мать попала в больницу, а ведь Мин прекрасно осведомлён о том, какие у Хосока с семьёй близкие и тёплые отношения. Юнги тот час напрягся, ведь утешать и поднимать настроение он не умеет от слова совсем — радуется, когда хотя бы удалось не испоганить, а тут вдруг таким огорошили. Но вот сидит такой вот Чон Хосок, который внимательно следит за дорогой, намурлыкивая под нос песню с приподнятыми уголками губ, как будто они едут в его родной город только за тем, чтобы шерстить достопримечательности и наворачивать домашнюю стряпню. Светофоры сменяются один за другим, а стрелка на часах переваливает за двенадцать, когда внедорожник подъезжает к небольшому домику с красной крышей, огороженному невысоким черным забором. Перед домом раскинулся небольшой сад, сплошь усаженный китайской розой, сиренью, пионами и другой растительностью, заволакивая весь периметр потрясающими сладковатыми ароматами. Хосок глушит двигатель и со стонами потягивается, раскидывая конечности по всему салону. — Писос, моя жопа и спина давно не чувствовали такой боли, — брюнет сонно смотрит на Мина, а потом вдруг расплывается в улыбке с пошлыми нотками, — предпочёл бы несколько иную причину. — Извратенец, — ворчливо тянет Юнги и резко распахивает глаза, поражаясь своей идиотской оговорке. — Изврате-енец, господи, Юнги, какая- — Чон умилительно гогочет и тянется к мятноволосому за поцелуем, получая вместо него пятернёй в лицо и гогочет ещё громче, когда успевает ущипнуть вредную кошатину за бок. — Окстись! — мятноволосый спешит отстегнуть ремень и быстро выпрыгнуть из машины, хлопая дверью и поправляя толстовку. Хосок не переставая хохотать повторяет за Мином и вываливается из салона. — Ну что, вот и знакомство с родителями подвалило, да? — парень снова потягивается и довольный кивает в сторону дома. Смысл слов дошёл до парня не сразу, и Юнги, устремив напугано-возмущенный взгляд на Чона, уже открыл, было, рот, как входная дверь резко отворилась и на пороге появился мужчина лет сорока пяти с взлохмаченной шевелюрой, в растянутых трениках и майке-алкашке, держащий в руках маленькую баночку каких-то солений. — Да ладно! Сына приехал! — тянет Чон старший с широчайшей улыбкой и распахивает объятия, — че, отчислили-таки? — Та я не знаю, на парах давно не был, здорова, батяня! — Хосок уже хочет побежать к отцу навстречу, но осекается, — А! — О! Оба Чона, вдруг перейдя на междометия, устремляют взгляды на Мина, который жмётся, отступая немного назад и рдеет в мгновение ока. — А что за молодой человек это рядом с тобой? — мужчина, улыбаясь ещё шире (казалось бы, куда) уже начинает шагать навстречу с вытянутой рукой, а потом резко встрепыхается и разворачивается, — Туф! Давайте-давайте, заползайте сначала в дом, там и познакомимся, чай как-раз только вскипел! — мистер Чон подмахивает ладошкой в приглашающем жесте. Хосок с улыбкой подталкивает сжавшегося паренька за плечи, и они оказываются внутри кухоньки с кучей всякой мебели помимо кухонного гарнитура и стола, которая была, в общем-то, совершенно не к месту в помещении, в большинстве своём (вдруг вы не в курсе), как-бы предназначенного для приготовления и потребления еды, но, видимо, не для этого семейства. Возле большого окна, увешанного двойным слоем занавесок, стоял дополнительный небольшой раскладной столик, на котором располагалась швейная машинка с наваленной рядом кипой тканей всех возможных расцветок; возле большого холодильника, облепленного десятками магнитиков со всех сторон, был дополнительный шкаф-пенал сплошь уставленный рамками с фотографиями, различными статуэтками и ёмкостями разных форм и размеров; две тумбочки и большой шкаф, украшенные по краям гирляндами и снежинками, которые, наверняка, наклеены уже не первый год, и ещё куча разного хлама, но это всё выглядит настолько уютно, что хочется остаться здесь и гонять чаи до самого рассвета дня каждого года. Мужчина, так и не выпустив банку из рук, расторопно перешагивает через небольшую лежанку, сплошь усеянную белой шерстью, и подходит к столешнице, ныряя в навесные шкафы за кружками. — Садись-присаживайся, мальчик с красивыми волосами и говори, какой будешь чай. Хоби, чего встал, помогай организовывать и представь нас уже друг другу! — Да чего ты так засуетился! — Хосок, хохоча, всё подталкивает Юнги, который едва переставляет заплетающиеся ноги, к столу, и, отодвинув стул, усаживает парня, — короче, бать, знакомься, это мой- — Одногруппник! — выпаливает мятноволосый от греха подальше, крепче сжимая ручку перекинутого через плечо рюкзака, — Мин Юнги, — парень резко выдыхает. Хосок фыркает: — Так, короче, слухай, это мой- — ХО-О-ОБИ-И! — из-за арки выскакивает девчушка шести лет с растрепавшимся болтающимся колтуном (по всей видимости неудавшийся пучок) на голове с прижатой к груди белой кошкой вся в слезах. — Давон! — Хосок со счастливой улыбкой подбегает к сестре, отнимает у неё замученное животное и подхватывает на руки, начиная кружить, — ох, мать, ну ничего себе ты вымахала! А чего ревём? — брюнет заботливо убирает растрёпанный прядки, поприлипавшие из-за слёз и соплей к лицу девочки. — Ма-ама-а-а-а, — маленькая Давон крепко прижимается к брату и ревёт пуще прежнего. — Давон, у мамы просто схватило поясницу, уже завтра домой, — успокаивающе пропевает Чон, — бать, господи, что за набалдашник у неё вместо волос?! И блестки какие-то, что за... В смысле, блять, поясницу схватило? В смысле завтра домой? Юнги вытягивает шею и устремляет шокированный взгляд на брюнета, который усаживает, уже тише, но всё ещё хнычущую сестрёнку на стул, и принимается распутывать клок волос, попутно вынимая из них мелкие соринки. Ему он, значит, пиздабол эдакий, сказал, что мать в срочном порядке положили в больницу, и надо срочно ехать её проведать, и они на следующее же утро сорвались как в жопу ужаленные, а тут поясница и завтра домой! То есть они реально просто приехали поторчать у Чона в гостях?! Ух, вот ведь сучёныш! Мысленно Юнги, конечно, облегченно выдохнул, но с пиздаболом их ещё ждёт разговорчик. — Так ведь, а я чё, мамка ведь там, в больнице почивает, а я то ни черта не- — МАМА В БОЛЬНИ-И-ИЦЕ-Е! — едва ли успокоившаяся девочка снова начинает громко рыдать. — Па, балин, ну вот какого?! Тише-тише, Давон, всё с хорошо мамой, завтра утром она уже будет дома, и мы вместе дружно вот с этим милым дядечкой, — промурлыкивает Хосок, указывая на Юнги, — будем печь твои любимые творожные рогалики! Стоп, то есть как — завтра?! О ночёвке и речи не было! Чон Хосок, да твою (дай ей бох здоровья и долгих лет жизни) мать. Девочка поднимает заплаканные глаза и смущенно смотрит на мятноволосого, который смотрит в ответ с выпученными глазами. — Знаешь, кто это, Давон? Девочка неуверенно медленно вертит головой, растирая маленьким пухлым кулачком левый глаз. — Это мой- На лице Юнги появляется выражение настоящего ужаса. — -большой кот! Дядечка Мин Юнги! И, кстати, он иногда, когда стесняется, превращается в пуши-и-истого котёнка с зелёной шёрсткой! — парень заливисто смеётся над по-настоящему обескураженным Юнги, который застывает с нечитаемым выражением лица. — О, я бы на это посмотрел! — хрюкает под нос Чон старший, опуская пакетики чая в кружки. — Давон, давай, скажи дяде Юнги «‎ты такой миленький и красивенький»! Девочка поджимает подол платьица и смущённо повторяет за братом: — Ты такой миленький и красивенький, дядя Юнги... Юнги превращается в статую под общий хохот Чонов. Пиздеца таких масштабов Мин даже и вообразить бы не смог. — Блин, видимо, растратил магию, пока сюда ехали. Ну ничего, отдохнёт, и позже ещё раз попробуем! — О, братик-братик, а он, значит, и с Миюшей разговаривать может? — девочка указывает пальчиком на белую кошку, которая перестала умывать лапкой мордочку и посмотрела на девочку, вытаращив большие голубые глаза. Миюша тоже явно в ахуе. — Конечно может, но покажет потом, — довольный Хосок смотрит на Юнги и подмигивает, — да, дядька Юнги? Пизда, блять, дядька Хосок. — Как чай допьём, — Мин вымученно улыбается. Все вчетвером дружно присаживаются за стол под шумные вопли обоих Чонов. Юнги, видимо, породив новый оттенок красного на лице, неловко достаёт из рюкзака пластмассовый контейнер. — Я... иногда готовлю. Поэтому... вот, — парень неловко ставит его на край стола, — это что-то вроде овсяного печенья. — О-о-о-о-о, — очень продолжительно тянет мистер Чон с неприкрытым восторгом, — Хосок, ты где откопал этого замечательного юношу? Юнги, — мужчина очень серьёзно смотрит Мину в глаза, — возьми этого балбеса в мужья, я тебя прошу. Мин резко начинает давиться под дикий хохот Хосока. — Конечно возьмёт, куда ж денется! Пизданулся. Вне всяких сомнений, сегодня Мин Юнги окончательно пизданулся — держите сертификат! Закончив ужинать и отложив несколько печений для матери, они отправились в комнату Давон, в которой возле прикроватной тумбочки стояла, оборудованная под кроватку, большая коробка из-под мультиварки с четырьмя котятами — Миюша недавно окотилась. Девочка доставала одного котёнка за другим, подробно рассказывая о каждом и по порядку называя их безумно длинные замысловатые имена. В этот момент Мин по-настоящему таял, сидя на коленках и держа в ладошках пушистый серый ёрзающий комочек, кивая и внимательно слушая о том, что у него — Винсента-Эммануэля Рихтера — единственного ещё до конца не открылись глазки. К большому юнгиевому сожалению, маленькая Давон так и не забыла, что после чая он обещал показать, как разговаривает с котиками, и когда Юнги, в очередной раз демонстрируя, как замечательно он умеет менять цвет лица на ярко-алый, тоненьким голоском что-то невнятно промямлил — пушистый, видимо, действительно услышав что-то на родном, начал отчаянно мяукать, на что из соседней комнаты прибежала вновь ахуевшая Миюша, принявшаяся тут же обеспокоенно нюхать своего сынулю. Восторгу Давон не было предела, а Хосок от смеха и умиления буквально катался по ковру держась за живот. После того, как они уложили котиков обратно в коробку, Давон тоже начала тереть глазки и они уложили её на полуденный сон. А Юнги настолько вошёл в образ нянечки, что даже по своей инициативе прочитал несколько абзацев «‎Кота в сапогах» под редкие тихие хихиканья Чона, пока его сестрёнка не засопела, прижав к груди плюшевого кролика. — Так, ну а теперь, наконец, пошли выгуливаться! — Хосок с улыбкой утянул Юнги из комнаты сестры, тихонько прикрыв за собой дверь. Когда они оставили в комнате Хосока все вещи, то Юнги с досадой обнаружил, что на его светлых джинсах красуется усердные старания одного из семейства Рихтер, и, под нескончаемые шуточки Чона, они погрузили джинсы в стиральную машину, после чего Хосок принялся копаться в своих вещах, оставшихся ещё со школы. Десять минут спустя Юнги стоял с перекошенным лицом в болтающихся салатовых шортах на резинке чуть ниже колен с принтом в виде белых листьев папоротника — единственная подошедшая по размеру вещь. После серьёзных размышлений оба парня пришли к выводу, что черная толстовка ни сюда, ни в погоду за окном совершенно не вписывается, и спустя ещё минуту, Мин стоял в гигантской ярко-жёлтой футболке, и — на улице же настоящее лето, здравствуй, солнечный удар! — бардовой панамой на голове, мысленно дорисовывая себе клоунский нос. Увлёкшийся Хосок решил, что теперь тоже должен одеться под стиль, напялив похожие широкие шорты и безразмерную белую футболку с панамой. — Ещё бы нам парные кулоны, и мы бы выглядели как настоящая парочка! — с любовью лопочет Хосок, нацепив на запястье несколько браслетов. — Скорее как комедийный дует, — мятноволосый поправляет панаму. — Одно другому не мешает, — брюнет нежно берёт руку Мина и нацепляет на неё две фенечки, — это мне Давон с мамой наплели. Потом их точно о парных попрошу! — Господи, Хосок, пожалей свою семью, — Юнги подносит запястье к лицу, и, разглядывая незамысловатые узоры с инициалами всех членов семейства на цветных переплетённых нитях, немного меркнет в лице. — Юнги? — Чон, поймав смену настроения, насторожился. — М? — парень спохватывается и опускает руку, неловко обнимая себя за локоть, — Чего? — Что-то не так. — Да нет, о чём ты, всё так. — Нет, не так, — брюнет наклоняется к мятноволосому и нежно целует парня в губы, опустив руки ему на плечи. А Юнги, хоть и вздрагивает, но даже и не думает сопротивляется. А Юнги бы вечно так стоял. — Вот теперь всё точно так, — Хосок отстраняется, расплываясь в улыбке, теплее парного молока со свежем печеньем, — ну что, вперёд! Дом семьи Чон располагался в полуторачасовой ходьбе от экологического парка, и парни решили, что пройтись пешком — идея на пять с плюсом, ведь по дороге можно заодно и оглядеть окрестности, попутно делая кучу фотографий на случайно найденный старый полароид. В основном, конечно, фотографировал Хосок, устроив Мину полноценную фотосессию: Юнги стоит; Юнги идёт; Юнги поправляет волосы; Юнги ест мороженое; Юнги капнул этим мороженным на только что переодетую футболку; Юнги спрашивает, брали ли они с собой салфетки; Юнги разочарован полученным ответом; Юнги пытается оттереть маленькое пятнышко пальцем и слюнями; Юнги, пока пытался это сделать, уронил второй шарик с фисташковым вкусом на асфальт; Юнги зол; Юнги очень зол; Юнги просит прекратить так часто делать снимки, иначе на следующем будет запечатлена расчленёнка. По самому парку вдоль деревянного моста они шли молча, в наушниках — каждый с одним в ухе, слушая новый плейлист, составленный Мином, с пением птиц в качестве аккомпанемента, проходив в общей сложности около двух часов. Дикая усталость из-за утомительной трёхчасовой поездки начала накатывать довольно стремительно, поэтому обратно они всё же решили поехать на автобусе. Остановка оказалась, к большому удивлению, пустой, поэтому, как только они присели на скамейку, Хосок смело взял мятноволосого за руку, который в ответ переплел их пальцы. — Да это же произведение искусства. — Где? Хосок с выражением чистейшего блаженства на лице приподнимает их сплетённые пальцы, и Юнги внимательно очерчивает взглядом контраст цвета кожи их рук. Мин, чувствуя, как по спине рассыпаются приятные мурашки, мысленно тысячу раз соглашается, но в ответ выдаёт: — Какой же ты всё-таки гей. Когда подъезжает автобус, руку приходится отпустить. Юнги провожает пейзаж за окном внимательным взглядом, попутно слушая рассказы из детства, когда в какой-то момент ветер приносит тяжелые синие тучи, а по стеклу начинают рассыпаться маленькие прозрачные капельки — чёрт бы побрал этих синоптиков, которые опять напиздели в прогнозе, а ведь от остановки до дома идти ещё десять минут. Выпрыгнув из автобуса приходится сразу сорваться на бег, ведь дождь даже не думал прекращаться. — Да какого лешего, — ворчит скукожившийся Мин, быстро переставляя ноги, — чёрт бы побрал эту погоду. — А я вот обожаю дождь. Мин саркастично фыркает. — Потому, что в нём можно скрыть свои слёзы? — Мы встретились с тобой в один из них, — блаженно тянет Хосок, уже слегка запыхавшись. — Фу, мать твою, это уже слишком, честно, прекращай. Хосок, слегка споткнувшись, громко смеётся, и в этот момент резкий порыв ветра срывает с его головы панаму, от чего парень начинает хохотать ещё громче, удачно-таки вытянув руку и быстро поймав головной убор до того, как тот успел упасть в лужу. Домой они вваливаются насквозь вымокшие, поэтому, разувшись, несутся в комнату Хосока, чтобы переодеться. — Знаешь, то, что ты носишь мою одежду, — несколько взволнованно тянет Хосок, выуживая из комода сухую футболку и протягивает её парню, — меня слегка заводит, — вместо ответа брюнет получает мокрой футболкой в лицо и снова заходится хохотом, — о-о, она же теперь пахнет тобой! — Да угомонись ты уже, — Мин быстро ныряет в очередную вещь гигантского размера, — иди лучше прими душ и остынь. — Мы можем пойти вместе! — Хосок, твою м- — Дядя Юнги! — Давон неожиданно дёргает ручку двери в хосокову комнату с зажатой в объятиях кошкой и тут же подбегает к Мину, начиная дёргать того за рукав, — А ты покажешь, как превращаешься в котика? Ты краси-и-вый, дядя Юнги! — кошка в руках девочки начинает сдавленно мявкать и пытаться вырваться, на что девочка с энтузиазмом продолжает, — А что говорит Миюша? Переведи! Пожалуйста, дядя Юнги! Мятноволосый поднимает по-настоящему жалобный взгляд на Чона, который всё никак не может прекратить ржать. — Ну, ты переводи, чё тебе стоит, а я пока полоснусь пойду, — усмехается Чон, и, весело подмигнув, скрывается за дверью. До сна после душа и ужина остаётся ещё пара часов, которые они проводят за настолками вместе с Чоном старшим под весёлые вопли, а к десяти часам вечера мистер Чон уносит уже засыпающую девчушку на руках в её комнату, желая парням спокойной ночи каким-то уж очень подозрительным игривым тоном, на что Хосок, хохотнув, показывает большой палец, а Мин делает вид, что его здесь вообще нет и никогда не было. Время ползёт очень быстро, а насыщенный событиями день даёт о себе знать болью и усталостью в каждой точке тела, и парни начинают готовиться ко сну. Хосок выуживает из шкафа свежее постельное и оставляет эти адские мучения с вдеванием одеяла в пододеяльник на Мина, уходя в ванную. Конечно, мятноволосый с самого начала понимал, что спать они будут скорее всего в одной кровати, но весь день отгонял эту мысль в самые далекие уголки сознания, и, как ни странно, у него это успешно выходило. Но вот он — момент истины: расстеленная кровать с бежевыми простынями в белый кружочек раскинула свои объятия, приглашая нырнуть и утонуть в своих свежестиранных благоухающих тканях. Парень стоит и пялится в одну точку, то и дело сглатывая быстро накапливающуюся во рту слюну, пока Хосок торчит в ванной и чистит зубы. — Она тебя не скушает, — слышит парень из-за спины некоторое время погодя и слегка вздрагивает, — и я тоже не стану, не боись! Верится, конечно, с трудом. Спустя минуту они оба оказываются под тонким одеялом в объятиях друг друга. Юнги, конечно, повыделывался для приличия, но довольно быстро сдался, позволив обвить себя руками, прижавшись по итогу к чонову плечу виском. С момента, как они улеглись, никто из них не проронил ни слова. И почему-то, чёрт побери, всё это кажется таким правильным: находится в доме впервые, играть в настолки и разговаривать с кошками под наблюдением семейства Чонов в почти полном составе; читать вслух сказки очаровательной девчушке; держаться за руки, вышагивая по утонувшему в зелени парку, деля одни наушники и даже одежду; молча лежать вот так, в объятиях тёплого тела, чувствуя ладонью медленно вздымающуюся грудь... как будто так и должно быть, как будто и не было никогда по-другому. А ведь было. Было до их встречи по-разному. По-разному больно, и больно настолько, что при одном лишь воспоминании о пережитом открываются врата собственного ада. Больно. Больно... Грудную клетку начинает сдавливать. Пульс учащается. Нет, только не сейчас, какого чёрта ты только об этом вспомнил? Прекрати об этом думать, ты же знаешь, что может за этим последовать. Шум. Оглушительно громкий. И крик. Пронзительный. Свой собственный, от которого закладывает уши. Пожалуйста, заткнись. Пожалуйста, не сейчас. Тело резко бросает в жар; Юнги, стараясь не двигаться, с силой жмурится и задерживает дыхание, до ощутимой боли прикусывая внутреннюю сторону щеки так, чтобы точно пошла кровь, ведь иногда это помогает, а потом чувствует... ...чувствует, как тёплая ладонь начинает нежно поглаживать плечо; чувствует, как губы, едва ли прикасаясь, бережно целуют в макушку; чувствует, как пальцы вплетаются в волосы, перебирая всё ещё слегка влажные после душа прядки. И снова наступает тишина. Тело расслабляется; те воспоминания перестают существовать в голове. Они вернутся, они, конечно же, вернутся, всегда возвращаются... ...но не пока ты рядом. Как тебе это удаётся? Поразительно. Мин прижимается к Хосоку крепче и как-то отчаянно, словно тот может исчезнуть в любое мгновение. — Юнги, — ласковый голос крошит страх на мелкие частицы. Ты здесь. — Я так рад, что ты поехал вместе со мной, — звучит по-настоящему сонно, полушёпотом. Как же с тобой спокойно. Мин прикрывает глаза. — Я тоже. Мягкие губы касаются лба, заставляя нежность внутри сгущаться и плавно растекаться по внутренностям тёплым сиропом. — Я люблю тебя. — И я тебя. К горлу подступает комок.