Hearing;

Белый дым ломанными волнами плавно струится вверх из кончика недавно подожжённой сигареты, зажатой меж узловатых длинных пальцев. Блондин сидит неподвижно, всматриваясь в тарелку с давно остывшим удоном на столе, на краю которой выложены белые соевые кубики, уже успевшие слегка подсохнуть. Намджун вытягивает руку и касается пальцем, чуть пододвигая последний. Теперь кубики тофу образуют почти идеально ровный полукруг. — Молодой человек, простите, пожалуйста, но у нас нельзя курить, — молоденькая официантка неловко откашливается, сжимая в руках поднос. — А, — парень спохватывается и тушит сигарету в бокале с вином на донышке, — прошу прощения. Немного задумался, — Намджун выуживает портмоне из кармана брюк, оставляет на столе несколько крупных купюр, явно превышающих указанные цифры в чеке и поднимается, накидывая пиджак. — Дождитесь, пожалуйста, сдачу. — Не нужно. — Но мы не принимаем ча- — Прошу, примите в качестве компенсации, — блондин коротко улыбается и семенит к выходу. Оказываясь на крыльце парень вновь достаёт сигарету и уже подносит к ней огонёк, когда всё та же официантка, запыхавшись, появляется в дверях. — Здесь тоже нельзя курить? — Нет-нет, вы, — девушка подбегает ближе, протягивая руку с чем-то чёрным, — вы оставили! Блондин внимательно смотрит на прямоугольный кошелёк, осторожно берёт его и благодарит официантку, которая скрывается также быстро, как и появилась. Он неспешно удаляется к машине, усаживается на водительское кресло, принимаясь внимательно рассматривать полученный предмет. Надо бы потом как-нибудь вернуть. Ещё некоторые время Намджун задумчиво трогает приятную на ощупь кожу, после чего открывает заклёпку, и на глаза попадается небольшое фото, вложенное в прозрачный кармашек. Со снимка смотрит четверо людей, двоих из которых парень видит впервые. Высокий мужчина крепкого сложения с немного вытянутым носом и опущенными уголками губ смотрит требовательно и открыто; слева от него сидит очень красивая женщина с правильными чертами лица и нежной улыбкой на пухлых губах; не трудно догадаться, что во времена своей молодости мужчины толпами падали к её ногам. Так вот, в кого. Со стороны отца красивая статная девушка, которую Намджуну довелось встретить лишь единожды, аккуратно сидит на диване, сложив на коленях одну руку поверх другой. Взгляд такой же строгий, но черты лица на фото чуть жёстче, чем вживую. А рядом с матерью... намджунов взгляд падает на алые губы, потонувшие в щечках, растянутые в яркой улыбке; глаза, наполненные добротой, смотрят чисто и искренне, отражая свет вспышки, словно бы в тёмных зрачках пляшут крошечные звёзды. Тяжёлый вдох наполняет лёгкие, пока палец мягко скользит по гладкой поверхности снимка.

несколькими часами раннее

— Да-а, подарил я тебе ахренительный настрой перед важным разговором, — рыжеволосый шмыгает носом, поправляя карманы куртки, — прости, Джин. Видимо, теперь пришла моя очередь платить за ужин? — парень негромко хохочет себе под нос. — Ну вот что ты несешь! — брюнет мягко пихает друга под бок, — В кои-то веки я смог почувствовать себя на таким бесполезным. Хотя... помочь-то всё равно ничем не могу. — Это ты херню сейчас несёшь. Тут помочь можно было только тем, что выслушать. А большее, думаешь, нужно? — Пак цокает и ставит брюнету лёгкий щелбан, — Всё, забудь об этом и давай-ка перенастраивайя. У тебя впереди главный босс. Сокджин криво улыбается, устремляя взгляд на часы. — Может, ну его?... — Имеешь в виду предстоящий разговор? Или Намджуна? — Пак усмехается, снимая налипшую ниточку с сокджинового плеча, — если второе, то агрессивно плюсую. Чё там по времени? Не опаздываешь? Ким снова смотрит на часы, забыв, сколько на тех было. Ох уж этот вечный прикол мозга. А время, к слову, уже на подходе — 21:37. Ровно на десять вечера у них зарезервирован вип-столик в тихом японском ресторане, который они вместе неоднократно посещали. Намджун обожает их удон с тофу, кусочки которого Джин взял привычку перекладывать из своей тарелки блондину. Воспоминание проходится приятным холодком вдоль позвоночника, выуживая из дебрей памяти похожие другие, оседая внутри лёгким трепетом. Может, в этот раз всё будет хорошо? Так. Джин мысленно снимает розовые очочки и выбрасывает их куда подальше. Нет, спасибо, больше никаких ожиданий, тем более, хороших, уж слишком болезненный потом отходняк. Как будет, так будет. — Осталось двадцать с лишним минут, но тут близко. Пешком дойду за десять. — Тебя проводить? — Нет, думаю, дойду сам. — Мой мальчик стал совсем взрослым, — тянет рыжеволосый, смахивая несуществующую слезу, — ну всё тогда. В добрый путь! — Спасибо, Чим. Если что, будем страдать вместе. — Нет, я страдать больше не хочу. Именно поэтому и собираюсь всё прояснить. Именно поэтому и ты сейчас пойдёшь на встречу к своему придурку. Ким тяжело вздыхает, но соглашается. Да, как Чимин и сказал, новое не начнётся, пока старое не закончится. По дороге до ресторана ещё несколько раз посещает мысль развернуться и быстренько утопать по направлению к дому. К слову, по направлению к своей квартире. После успешной сдачи экзаменов отец парня сдержал обещание, и вернул Джину ключи от машины, попутно вручив ещё одни от новой квартиры. А когда брюнет в первый раз за много лет услышал слова похвалы, то вообще загордился. А если ещё и с работой у Донмина всё начнёт получатся, так господин Ким вообще будет в восторге, ведь всегда мечтал, чтобы сын занимался чем-то посерьёзней, чем бесконечное участие в фотоссесиях, и почему-то у брюнета какие-то положительные предчувствия на этот счёт. Вдруг чёрная полоса уже позади? Тогда... Да блять, очки, Сокджин, очки! Парень слабо шлёпает себя по щекам и, наконец, ныряет внутрь ресторана. Не проходит и пары секунд, когда глаза выцепляют обесцвеченную макушку, и брюнет, невольно передёрнув плечами, направляется к столику, присаживаясь напротив. — Вечер, — Намджун с улыбкой кивает, убирая телефон в карман. — Добрый, — Сокджин спокойно улыбается в ответ, в то время как лёгкие внутри то холодит, то жарит. — Закажем как обычно? — Да, давай, — но всё равно зачем-то ныряет носом в меню, пока Намджун подзывает официантку и делает заказ. Намджун, наверное, даже не подозревает, как же сейчас согрело душу это его «как обычно». Действительно, их встречи стали уже чем-то настолько повседневным и неотъемлемым, что в то, что когда-то они просто проходили мимо друг друга здороваясь через раз, верится с трудом. Внутри брюнета продолжают раскачиваться идиотские качели, и парень едва справляется, чтобы не подавать виду, как сильно он нервничает. Хотя, наверное, несколько наивно полагать, что это остаётся незамеченным; Джину постоянно кажется, что блондин видит его насквозь, но всеми силами надеется, что у него просто паранойя. Так, а теперь как начать-то? Сокджин сминает уголки страниц, украдкой поглядывая на сидящего напротив. Как-как... с начала, Джин. С самого начала. Джин делает короткий вдох. — Намджун, я хотел- — Ты же хотел- Какое неприятное дежавю. Намджун чуть усмехается и жестом показывает, чтобы Джин продолжал. Брюнет делает глубокий вдох и садится чуть ближе. — Я... бы хотел в кое-чём признаться. Ну вот и всё. Намджун облокачивает локти на стол и выжидающе смотрит. — То, что я вчера сказал... — парень сглатывает и поднимает на блондина уверенный взгляд, — было правдой. Брови блондина слегка сдвигается к центру, образую морщинку. — Я о том, что люблю тебя, — собственное сердце пропускает удар, — на самом деле уже давно. С самого начала. С самой первой встречи. И, я бы хотел... Намджун продолжает молча слушать, но Джин замолкает. На «я бы хотел с тобой встречаться» смелости не хватило. Блондин какое-то время молчит, уводя глаза к окну, затем, спустя самые долгие десять секунд в жизни Сокджина, вновь возвращает взгляд обратно. И что-то в нём заметно меняется... — В этот раз решил быть честным? Органы в районе солнечного сплетения резко обдаёт жаром. — На самом деле я бы тоже хотел перестать делать вид, что ничего не замечаю. Давай сегодня поговорим максимально откровенно, — блондин трёт ладонями лицо, после чего складывает руки на груди и облокачивается на спинку дивана. И снова ждёт. А у Джина снова язык у нёбу прилип, хоть он и был готов ко всему, и даже к подобным словам и тону. Но вот незадача – тело снова отказывается реагировать, пусть и в голове витают заготовки фраз на этот случай. Губы словно намазаны клеем. — Ладно, я начну. Если ты спросишь меня, нравится ли мне проводить с тобой время, я скажу, что нравится. Если спросишь, нравишься ли ты мне – я отвечу аналогичным образом. Только вот... Сокджин нервно сглатывает. — ...наши с тобой представления об этом «‎нравится» отличаются. Да и вообще об отношениях и о жизни в целом. Вот ответь мне: если мы сейчас начнём встречаться, ты ведь захочешь проводить со мной больше времени, так? Брюнет мешкает, но неуверенно кивает. — Может, ходить на свидания, может, переписываться о всякой ерунде и начинать день с пожелания доброго утра, шататься по магазинам и покупать вместе одежду и тому подобное? Джин опускает голову вниз, перебирая свои пальцы под столом. Почему-то становится... стыдно. Словно бы все его подобные желания оказались вдруг примитивными до основания, и испытывать тягу к подобному глупо и по-детски наивно. — Или, может, как Хосок с Юнги, съехаться? Закупать продукты к ужину, торчать у плиты, наводить вместе порядок, а после смотреть фильмы, утонув в диване? Да почему же брюнету так стыдно, что уши и шея горят огнём? Да, на каждый вопрос он мысленно отвечает да, да, да и ещё раз да. И за это ему чертовски стыдно. Складывается ощущение, что десятилетний ребёнок пытается говорить с доктором наук, и оба прекрасно осознают всю глупость и наивность первого. — Наверное, это всё действительно в какой-то мере мило. Я не пытаюсь сказать, что это плохо, у каждого свои представления о счастье, но в этом и заключается основная проблема: я не отношусь к тому контингенту людей, которые испытывают радость от подобных вещей. Прозвучит холодно, но в высокие чувства я не верю. Также, как и не верю в абсолютную дружбу, не верю в беззаветную любовь, о которых так много песен, фильмов и книг. Герои таких произведений с детства мне казались через чур патетичными и неправдоподобными, и, чёрт знает, может, всему виной заключённый по расчету брак родителей, чего они никогда не скрывали и отсутствие тёплой атмосферы с самого младенчества, может даже меня в этом плане можно назвать обделённым и травмированным, но это уже не имеет значения, потому что на прошлое никак не повлиять. Но мне отлично понятны чувство долга, чувство ответственности, чувство похоти и страсти. И чувство собственничества. А вот играть с кем-то в нежную любовь я не смогу и не хочу, да и бесчестно это по отношению к партнёру – пытаться соврать о том, чего, просто на просто, нет внутри. Сокджин молчит. И с трудом переваривает сказанное. Неужели тот, кто говорит всё это сейчас – тот же самый человек, который приносил ему обед между делами, а утром с улыбкой протягивал его любимый кофе? Прикасался и смотрел, порою, с такой нежностью, что Джин буквально ею задыхался? Подвозил его практически каждый вечер, оставляя на губах прощание, заставляющее млеть и с улыбающимися глазами провожать черный форд? Неужели... он сам себе всё навыдумал? — Так, как оно было до этого, меня полностью устраивало. Я думал, что так было и для тебя, что мы действительно похожи и хотим одного, но спустя время присмотрелся внимательнее. — Я... не совсем понимаю, — Джин, наконец, подаёт голос и сам тому удивляется, — тогда почему... встречи... и кофе, — голос брюнета надламывается и он замолкает, чувствуя, что если издаст ещё хоть звук, то уродливо разрыдается. — Потому что осознал твои чувства. Те знаки внимания, что я тебе оказывал, представляли для тебя особую ценность, а я находил их для себя допустимыми и в меру энергозатратными. Сейчас, начав этот разговор, ты дал понять, что хочешь поменять траекторию, навесить этот новый ярлык, который, в свою очередь, будет обязывать к новым соответствующим поступкам, а для них у меня нет ни времени, ни желания, более того, я даже не могу сказать, а появятся ли они когда-нибудь. То есть... всё было в строго вымеренных пропорциях? А с изменением формулы запасённых ресурсов попросту не хватит? Так это звучит на его языке? — Меня никогда не пугало одиночество, и я не вижу острой необходимости объединяться с кем-то по жизни только потому, что по этой протоптанной дорожке шагает, практически, всё население планеты. Даже если мы начнём встречаться, то это не внесёт больших корректировок, и очень скоро ты, скорее всего, начнёшь чувствовать себя рядом со мной всё более одиноко, а потом, с высокой вероятностью, устанешь это терпеть и сам меня бросишь, а я не стану тебя держать, потому что элементарно не смогу дать то, что тебе нужно. Может быть, Хосок был прав, когда сказал, что вместо сердца у меня внутри кусок камня, и, как бы я не ненавидел эти идиотские метафоры, эта бьёт прямо в точку. Сокджин с силой вжимает шею в плечи, пока картинка перед глазами разъезжается. На брюнета накатывает удушающее чувство беспомощности и никчёмности. Снова он недоглядел, снова не так всё понял. — Это всё имело смысл, пока каждому из нас было комфортно, но с появлением таких искренних и чистых чувств кто-то обязательно начнёт страдать. «...и этим кем-то будешь ты» опускается, но и не нуждается в озвучивании. — Поэтому, видимо, нам будет правильнее на этом закончить. Вот так просто подвёл черту. Как будто контракт истёк, а в продлении с внесением небольших правок одна из сторон уже не заинтересована. Видимо, для Намджуна всё так и есть. — Видимо так, — голос брюнета пропадает, а слёзы продолжают капать одна за другой. — Прости. И к чему извиняться? За что? За своё мировосприятие? Ещё и таким сухим тоном. Так ведь только хуже. — Я пойду, — Сокджин поднимается с места, смахивает слёзы подушечками пальцев и спешит удалиться. Никогда в своей жизни ему не было настолько стыдно за свои слёзы и мысли, как будто он совершенно не к месту без причины разнылся и устроил истерику топая ногами на важных переговорах, поставив своего собеседника в неловкое положение. Брюнет покидает заведение, беззвучно роняя слёзы и идёт, не разбирая дороги, вдоль тёмной людной улицы мимо оглядывающихся прохожих; тело не слушается и его качает, словно под ногами не дорога, а палуба – конечности налились чугуном и отказываются подчиняться в должной мере. Это снова случилось. Снова по тому же сценарию с однотипной развязкой, и, вроде бы пора уже привыкнуть, но больно каждый раз как в первый, с той лишь разницей, что теперь это уже точно конец, и, если честно, Намджуна не за что винить. Просто Джин – такой, а Намджун – другой; они смотрят на мир с разных полюсов, и именно поэтому им никогда не будет по пути. Обижаться на то, что человек в принципе не способен испытывать пресловутое чувство, всё равно, что, пытаясь разбить вольфрамовую стену голыми руками, злиться, негодовать и плакать от того, что кулаки превратились в кровавое месиво, а лист металла даже не погнулся. И виновата в потере конечностей будет, по итогу, далеко не сама стена, ведь она как стояла себе, так и стоит. Это ведь ты возомнил о себе невесть что. Если и обижаться на кого-то, то только на себя, потому что, для сохранности своего же хрупкого сердца давным-давно стоило положить этому конец. В идеале до того, как робкие мимолётные взгляды в кабинете студсовета успели перерасти в трепетные касания и страстные ночи без сна и покоя. Тем более, когда всё было обозначено с самого начала. Намджун нигде не соврал, согласился на сокджиново «‎только секс и ничего лишнего», более того, как оказалось, даже сделал влюблённому идиоту одолжение, а Джин снова всё интерпретировал неверно. Ну и кто же теперь виноват? Джин настоящий непроходимый тупица. В какой-то момент где-то на периферии раздаётся громкий звук клаксона и скольжение шин по поверхности асфальта, в то время как чья-то рука резко хватает за локоть, с силой одёргивая, заставляя парня едва ли не завалиться всем телом назад. Запах жжённой резины ударяет в нос, а Сокджин даже не поднимает головы, просто зависнув у проезжей части. — Тебе жить надоело?! — незнакомый возмущенный голос вклинивается между тяжелейших дум, но так же скоро пропадает, растворяясь в звуке проносящихся мимо машин. А жить что-то как-то действительно поднадоело. Парень не помнит, как оказывается на скамейке. Не замечает, что телефон пикает вот уже в шестой раз. Отрезвляет его, наконец, чувство режущей боли в районе желудка, от которой брюнет болезненно воет в голос, резко сгибаясь пополам. Телефон выпадает из кармана брюк, и Джин, с прижатой к животу рукой, поднимает гаджет и смотрит на не успевший потухнуть дисплей. donmin: В эту пятницу в «the wrong station» состоится концерт кавер групп, которыми будут исполняться лучшие студийки сам знаешь кого! donmin: Джин, ты просто не имеешь права мне отказывать :smile: Парень, не долго думая, разблокировывает телефон, открывает список контактов и жмёт кнопку звонка у нужного имени. — Слушаю? — звучит несколько удивлённо. — Донмин, — Джин с силой прижимает телефон к уху. — Постой, ты плачешь? — Донмин... п-прошу тебя, — голос брюнета звучит ещё более сдавленно, потому что ни физическая, ни моральная боль никак не отпускают, заставляя парня громко всхлипывать и корчиться, — пожалуйста, забери меня. После озвученного адреса проходит меньше пятнадцати минут, когда знакомый спорткар встаёт на аварийку прям на проезжей части, а из него впопыхах выпрыгивает Донмин, срываясь прямиком к Сокджину. Боль в желудке значительно отпустила, но парень так и сидит в полусогнутом состоянии, обняв себя за плечи. — У тебя где-то болит? Мне вызвать скорую? — Ли присаживается на колени у скамейки, опуская руки на щеки брюнета, обеспокоенно оглядывая того с ног до головы. — Не нужно, всё... нормально, просто немного живот схватило, — парень шмыгает забитым носом, немного выпрямляясь, — ты... ты так быстро приехал, спасибо, — на лицо наползает натянутая улыбка, и брюнет спешит вытереть слёзы тыльной стороной ладони. — Сможешь идти? — Да, смогу, я... — брюнет замолкает, когда видит поломанное тревогой лицо парня напротив, чувствуя резкий наплыв вины за вновь причинённое беспокойство, — прости, что я так внезапно... — Так, пошли со мной, — Донмин встаёт и помогает парню подняться, неспеша уводя его к припаркованной машине. Открыв дверь со стороны пассажирского сидения, Донмин аккуратно усаживает парня на место, а сам обходит машину и открывает дверь с противоположной стороны. — Давай, пока укладывайся тут, — Ли сматывает куртку в валик, и оставляет на сидении, — а я быстренько вызову скорую, — парень ловко выуживает телефон из кармана пиджака. — Не нужно... пожалуйста, — Джин обращает на брюнета спокойный взгляд и усаживается прямо, пытаясь всем видом показать, что он здоров и у него уже ничего не болит, — меня правда отпустило, так что- — Джин, ты позвонил мне так внезапно и попросил приехать, встретив меня в скрюченной позе. Даже если сейчас тебе полегчало, больницу мы в любом случае сегодня посетим. Алло, здравствуйте, пришлите, пожа- — Донмин, — на его предплечье ложится ладонь Джина и мягко сжимает напряжённую руку, — прошу тебя, просто... посиди со мной. Мы поедем в больницу, но только когда я немного успокоюсь. Прошу тебя. Сейчас мне нужны не врачи, а ты. Ли неспеша отнимает руку с телефоном от уха и сбрасывает начавшийся разговор, молча присаживаясь рядом и захлопывая дверцу спорткара со своей стороны. — Тебя кто-то обидел? — Донмин заботливо заворачивает выбившуюся прядку волос за ухо, внимательно вглядываясь в заплаканное лицо напротив. Да. Я. Своей нескончаемой глупостью Ким подсаживается ближе, прижимаясь к Домину, не проронив ни слова. Вместо них по щекам продолжают ползти солоноватые прозрачные змейки. Интересно, сколько морей он успел наплакать за эти несколько месяцев? Донмин приобнимет парня, бережно водя ладонью по его спине туда-сюда. Ни одного вопроса больше не звучит, лишь тихий шёпот о том, что всё будет хорошо. Только вот Сокджин не может с ним согласиться. Хорошо ничего уже не будет.

In the Water — Anadel

Мягкие поглаживания и голос на границе беззвучия, мало по малу, обволакивают, постепенно убаюкивая истерзанное сознание. Спустя несколько минут тело почти полностью перестаёт дрожать, и Ким слегка отстраняется, поднимая на Донмина опухшие глаза. Ли смотрит так ласково, во взгляде читается безмерная забота и нежность, в которую хочется окунуться, ополоснув каждую рану, что успели покрыть собой всё нутро, в надежде, что они перестанут так сильно кровоточить. Огромная дыра внутри вторит обратное, продолжая разрастаться и заставляя слёзы течь, течь, течь, без конца и края, словно брюнет целиком состоит из этой солёной жидкости. Больно, невыносимо больно разбиваться о безразличие того, кто заполнил собою всё сердце. Сокджин буквально остался ни с чем, ведь теперь даже тёплые воспоминания очернены открывшейся правдой. Хочется заглушить, перекрыть, хоть чем-нибудь унять эти разъедающие чувства, хотя бы на секунду. А взгляд напротив... такой тёплый и обеспокоенный. В воспалённом сознании появляется решение. Сомнительное, слабое, бесчестное и такое эгоистичное. Но Ким не задумывается об этом долго и идёт на поводу. Глаза прикрываются, тело плавно подаётся вперёд. Мягкие губы ощущаются на сокджиновых губах. Джин точно пожалеет об этом. Обязательно пожалеет, когда сможет в полной мере осознать свои действия. Но сейчас это кажется единственно существующим лекарством, пусть это всего лишь плацебо. Поцелуй мягче хлопка не остаётся без ответа. Губы осторожно прижимаются, даря в ответ спокойствие и трепет, слегка перекрывая невыносимое отчаянье, сея новое семя сожаления, которое в очень скором будущем прорастёт гигантским стеблем сквозь растерзанные внутренности. Ким укладывает подрагивающие пальцы парню на шею, углубляя поцелуй, усугубляя ошибку, которая, к слову, уже совершена, так какая теперь уже разница? Снова находить утешение в касаниях и физической близости, к которым тело так привыкло. Солоноватый привкус слёз размазывается поцелуем, а Ким прижимается ближе, действуя по наитию. Как же, чёрт побери, по родному знакомо плавиться в ласках под непрерывный вой собственного отчаянья. Когда Джин окольцовывает шею Донмина, последний останавливает парня, мягко похлопывая того по спине, но Ким в ответ не слушает, продолжая впиваться поцелуем. Нет, только не возвращай меня в реальность. Пожалуйста. Пока она полностью меня не уничтожила — Джин, — Ли шепчет во влажные губы, мягко отстраняя парня за плечи, — ты будешь сожалеть. Одним сожалением больше, одним меньше... в действительности это уже ничего не изменит. Поцелуй прекращается, унося с собой кратковременное утешение. Перед глазами вновь его лицо. В руке его рука. Обманчиво тёплая. — Не уходи... Фантомные поглаживания подушечками пальцев по тыльной стороне ладони — Я никуда не уйду, — заботливые объятия и аккуратный поцелуй в макушку. Ласковая улыбка рисует ямочки на смуглой коже щёк «‎...видимо, нам будет правильнее на этом закончить» — Нет, н-не надо... Ну пожалуйста... — парень всхлипывает и хватается пальцами за пиджак, настойчиво сжимая плотную ткань. «Прости» — Пожалуйста... — горькая мольба, обращенная к тому, кого никогда и не было рядом, — не оставляй меня. — Я здесь. Я всегда буду здесь. Да, временами, для более благоприятного исхода стоит не делать, не говорить, отмолчаться или сделать вид, что не замечаешь. Ложь не всегда плоха: вовремя удержанная правда, порою, способна избавить от лишних переживаний, значительно облегчив жизнь. Как говорится, меньше знаешь – крепче спишь, и это действительно так. Однако есть один вид лжи, который ни при каких обстоятельствах и ни в каких дозировках не способен отразиться положительно и обязательно, со временем, сыграет злую шутку в первую очередь с самим же лгуном, какими бы потрясающими навыками тот не обладал, какие бы высокие и прочные стены вокруг себя не возвёл. Тот самый вид, когда врёшь самому себе.