Hearing;

Вопрос следующий. Как думаете, возможна ли жизнь после смерти? Само собой, речь идёт не о том случае, когда сердце буквально перестаёт биться, а тело постепенно коченеет и начинает попахивать, а про смерть той, что зовут душой, да простят мне мой пафос. Но стоит ли разъяснять, на что похоже то чувство, когда лишаешься самого дорогого, человека, или, быть может, своего детища, хобби, которое успело стать частью тебя? Думаю, что нет. Ведь все мы в какой-нибудь мере когда-нибудь да сталкивались с чем-то подобным. Что-то или кто-то важный, несомненно, оставляли нас навсегда. И, как правило, мы покидаем этот мир вместе с этим чем-то или кем-то. Кому-то потом всё же удаётся вернуться, кому-то – нет. Происходит это медленно и мучительно, крохотными шажками, ведь сознание до последнего не желает примиряться с жестокой реальностью, подкидывая всевозможные сюжеты со счастливым концом, выдумывая самые разные развития событий, пока ты не пройдёшь все пять стадий принятия, чудом не застряв на одной из, но даже в таком случае достигнуть берегов покоя ещё долго не представится возможным. Но время идёт. Циферки постепенно сменяются одна за другой, на настенных часах, в дисплее смартфона, на листках в календаре, если ещё существуют такие отбитые, что используют их бумажные аналоги. И ты, к счастью или сожалению, продолжаешь дышать; сердце всё ещё исполняет свой печальный битбокс, пусть и не с совсем привычным bpm, продолжает гонять кровь по сосудам, волосы и ногти продолжают расти, только вот как-то через-чур быстро, что ты едва ли успеваешь приводить себя в божеский вид, чтобы не так сильно пугать окружающих своим образом ходячего трупа. Время идёт. И ты вместе с ним. Плетёшься на вялых ногах опустив голову, почти полностью позабыв, какого это – смотреть вперёд, а потому, куда ты идёшь – загадка, разгадывать которую ты даже не берёшься, потому что стало всё равно. Приходится заново учиться многим вещам вплоть до самых элементарных: как правильно реагировать на окружающую действительность, как разговаривать с людьми, как мыться в душе по утрам и заваривать кофе, только вот даже с их освоением столкнёшься со следующей кипой проблем, ведь каждое, пусть уже и отработанное действие в каждом последующем дне становится тусклым и пресным, как недосоленная недосахаренная каша на завтрак, и дело даже не в соли и сахаре, ведь чем её потом не заправляй, хоть маслом, хоть клубничным вареньем, соли, перчи, сахари, да хоть залей сырным соусом – почему-то всё равно остаётся безвкусной, но ты продолжаешь пихать в рот ложку за ложкой, пока тарелка не опустеет, или пока желудок не начнёт выталкивать противную безвкусную жижу обратно. Почему же ты продолжаешь? Может потому, что уже действуешь по привычке. А может потому, что какая-то глупая и по-детски наивная надежда всё ещё теплится в твоём вдоль и поперёк израненном сердце. Надежда, что то, что ушло – когда-нибудь вернётся. Какой-то дурацкий не убиваемый оптимизм, который, видимо, прописан в коде твоего ДНК; дар это или проклятие – решайте сами. Только вот такой ли он не убиваемый? Ведь ты прекрасно знаешь, что всё равно или поздно заканчивается. Тогда вопрос: на сколько ещё тебя хватит? Ответ где-то там, за дверью, которую из раза в раз страшно открывать, но ты всё же дёргаешь ручку затаив дыхание, но так и не обнаружив за ней невысокую худощавую фигуру с растрепанными волосами цвета фиалок, который уже порядком вымылся, в развязавшихся черных кедах на ногах, обтянутых черной джинсой, заляпанной грязью и такой же толстовке, которая когда-то была белой, но было это «когда-то» очень-очень давно. И ты, износив практически всю имеющуюся в шкафу обувь, в какой-то момент перестаёшь скитаться по улицам до поздней ночи, судорожно оглядываясь на каждого встречного, но продолжаешь сидеть напротив открытого окна до самого рассвета не найдя сна и покоя, с единственной мыслью в голове: что этот кто-то однажды вновь окажется на пороге вашей общей квартиры, неловко улыбнётся и виновато прошепчет «я дома». Какой-то грёбанный день сурка. Ночь, к слову, тоже грёбанная и тоже принадлежит этому мелкому грызуну. Кошмары с очень схожим сюжетом неустанно продолжают навещать, стоит только прикрыть веки, превратившись в артхаусный сериал. В них всегда пахнет мокрой землёй и опавшими листьями; сырость пропитала здесь каждый уголок, как после продолжительного дождя. Дождь действительно идёт, и иногда слышны раскаты грома, а в редкие дни солнечный свет тоненькими струйками прорывается сквозь доски с торчащими гвоздями, которыми забито окно. Там всегда прохладно, но в какой-то момент откуда-то находится пыльный кусок ткани из мешковины, которым, сложив в пару слоёв, укрываешься в ночь, которая всегда холоднее предыдущей. Боль и слабость в нижней части тела практически невыносимы, словно кости ниже пояса были перемолоты в мясорубке, но постепенно и они становятся фоновыми, такими же, как и адский голод, утолять который приходится чем попало. В позапрошлую ночь, кажется, это были сверчки и лягушка. Сначала желудок скручивали рвотные спазмы ещё до того, как пережёванные мелкие косточки и склизкие кишки оказывались проглоченными, но невыносимый голод всё же в итоге одерживает верх, и это становится своего рода деликатесом. Иногда в качестве гарнира удаётся нащипать торчащую между досок траву и одуванчики. Одуванчики – самое вкусное и, к сожалению, самое редкое блюдо. С водой немного проще: с потолка капает из-за непрекращающихся дождей почти круглые сутки в небольшой пластиковый контейнер, по счастливой случайности найденный в углу под другим хламом. Иногда в руках оказывается книга – каждый раз разная; слова на выцветших пожелтевших страницах очень трудно разобрать из-за плохого освещения, но некоторые строчки продолжают вертеться в голове даже после тяжелого пробуждения. Голосов и мыслей никогда нет. Эта вселенная воспринимается лишь через призму ощущений и посторонних звуков, которые редко балуют разнообразием, но лучше так. Ведь изредка слышны чьи-то шаги. Страх в эти моменты нарастает до такой степени, что Хосок тут же просыпается в холодном поту, пропитавшем подушку, едва ли не вскрикивая. После этих ярких сновидений парень всегда чувствует себя вдвойне уставшим, а усиленный спозаранку аппетит вообще трудно объяснить, после таких-то сноведенческих трапез, которые, скажем так, на любителя с весьма специфическим вкусом. Довольно захватывающая игра подсознания, как будто оказываешься в параллельном мире или перевоплощаешься в персонажа компьютерной игры – сюжет довольно однообразный, но графика настолько детализирована, а эмоции словно свои собственные. Всё это создаёт впечатление, что это там настоящая жизнь, только вот играть за того персонажа тоже очень тяжело, ведь ощущение всепоглощающего одиночества и тоски в его шкуре троекратно усиленно, пробирает до самого нутра, что даже проснувшись по щекам скатываются холодные слёзы, а ведь Хосок уже давно перестал плакать и биться в истериках от собственных чувств. Само собой, горечь и отчаянье и во время бодрствования не оставляют ни на минуту, но и эти чувства стали притуплёнными то ли из-за препаратов, то ли из-за внутреннего защитного механизма, который чудом продолжает функционировать. Если честно, лишаться даже этих тяжёлых чувств не хочется, потому что там, за прикрытыми веками, в его голове нет ни единой мысли – от своих он до смерти устал. Поразителен тот факт, что с момента своего исчезновения Юнги ни разу не навестил его во сне, хоть Чон и не перестаёт о нём думать во время бодрствования ни на минуту. Несмотря ни на что, брюнет продолжает молить подсознание подарить ему хотя бы эту фантомную встречу. Или не просыпаться вовсе. Но Хосок делает это каждое утро. Это утро пусть и не стало исключением, но пошло слегка по-другому сценарию. — И что ты делаешь? — слышится откуда-то сбоку, и Хосок, поправляя ворот рубашки, поворачивается на голос Чимина, стоящего за столешницей с маленьким чайничком в руках. — А на что похоже? Собираюсь- — Хосок, это- — устало, мягко и совсем чуть-чуть раздражённо выдаёт рыжеволосый, сдвигая брови к носу. — На работу. Пак поднимает на парня ошарашенный взгляд. — Я собираюсь на работу, — Чон отворачивается и продолжает застёгивать пуговицы. Чимин даже не сразу находит, что ответить, смотря на парня в упор. — Н... не придумывай, — Пак, наконец, отмирает и ставит чайничек на подставку, проходя вглубь комнаты, — как тебе это вообще стукнуло в голову? — Ты собираешься и дальше быть моей сиделкой? — Хосок устало выдыхает, наконец, расправившись с гигантской рубашкой, и, поправив воротник, сам делает пару маленьких шагов Паку на встречу, — Я не буду вечно сидеть на твоей шее. Ты и так сделал для меня слишком много. Чимин тяжело выдыхает, принимаясь массировать виски и пытаясь переварить сказанные слова. — Нет, это... для этого ещё слишком рано, Хо, — рыжеволосый подходит практически вплотную, с опаской заглядывая в почти черные зрачки, в которых неизменно плещутся океаны скорби и уже привычное равнодушие ко всему, — тем более расписание занятий для твоих групп сейчас временно изменено, и более того, — парень сильнее хмурится, окидывая брюнета с ног до головы, — как ты вообще собираешься танцевать? Только взгляни на себя. Хосок следует совету и поворачивает голову в сторону зеркала во весь рост. И правда. Выглядит он едва ли лучше окочурившегося несколько дней назад, сбросив по меньшей мере килограмм восемь, и это при том, что Чон и раньше никогда не мог похвастаться массивным телосложением и дополнительным подкожным жирком, а если присмотреться повнимательнее, то можно заметить, что тело его слегка покачивает из стороны в сторону, когда тот стоит на своих двоих. Жутко представить, что случится, если сейчас посильнее ткнуть в него пальцем – либо рухнет на пол, либо и того хуже – рассыпается на составляющие. — Не говори глупостей и отдыхай. Возразить пусть и очень хочется, но сил и аргументов для этого не находится, поэтому Чон, пошатываясь, присаживается на край кровати и опускает голову. — Не переживай об этом. Ещё успеешь вернуть мне должок, — Чимин давит улыбку и мягко хлопает друга по плечу, — ещё кругленькую сумму с тебя стрясу, как только наберёшь палу кило и вернёшься к работе. Чон в ответ обречённо усмехается и кивает. Со стороны они чем-то напоминают женатую парочку, которая хоть и безумно устала друг от друга, но, связанная общим имуществом и обязанностями, продолжает цепляться за давно мертвые отношения. Могло бы быть комично, если бы не было так печально. — Раз у тебя сегодня больше энергии, то я позвоню Намджуну, он давно хотел заглянуть. — Не надо. — Он скоро уедет, Хосок. Вам надо увидеться. — тон парня становится чуть жёстче, — Он каждый наш диалог начинает с вопроса о том, когда же сможет увидеться с тобой. Сообщения-то ты игнорируешь. — Я не хочу. — Хосок, — несколько замученно, но очень понимающе и деликатно, как умеет только он, — он ведь скучает. И переживает. По-настоящему. Чон какое-то время молча перебирает свои пальцы. — Когда? — Что «когда»? — Уедет, — как будто бы каждая буква обложена налогом, ещё и таким тоном, что неприятно царапает, заставляя рыжеволосого невольно поёжиться. Но такое поведение брюнету прощается. В данный момент ему прощается абсолютно всё. — Во вторник. — Это же только на следующей неделе. — Сегодня уже воскресенье. — А куда едет? — даже с нотками интереса в голосе, что заставляет Чимина слегка воодушевиться. — Вот придёт и сам тебе расскажет, — Чимин опускает взгляд на часы, после чего активно бегает взглядом по полу в поисках сумки, — позвоню ему, как выйду, хорошо? Чон какое-то время молча моргает. На протяжении всех этих недель каждый из его друзей очень осторожно проявляет свою заботу. Тэхён присылает небольшие коробочки с домашней выпечкой, Чонгук кидает мемы и пишет глупые шутки собственного сочинения, Сокджин тоже не остаётся в стороне, отправляя открытки и высылая на их адрес продукты. А Намджун, ко всему прочему, проделывает по-настоящему важную работу: связывается с чоновыми родителями, с которыми, к слову, всегда имел хорошие отношения, и предоставляет в сообщениях подробный отчёт о том, как у них дела, потому что сам Хосок сейчас пока неспособен на полноценный диалог с кем-то кроме Чимина. Сначала, кстати, родители очень настаивали на том, чтобы Хосок вернулся домой, но сам Хосок был настроен категорически против, отказываясь покидать их с Юнги квартиру. Только благодаря друзьям, постоянно находящимся рядом, Чоны пошли навстречу. И как же всё-таки Хосоку повезло с людьми, что его окружают, и, признаться честно, это действительно сейчас единственное, что поддерживает его слабое горение. Парень понимает, что стоит хотя бы раз сказать банальное «спасибо». Брюнет, наконец, поднимает голову и несколько раз кивает. — Вот и умница, — Пак подхватывает с пола найденную сумку, делает глоток остывшего кофе, и, обувшись, выуживает из переднего кармана телефон, — до вечера. В магазин схожу сам, а ты- — Чимин. Холодком по спине. Парень вопросительно смотрит на Чона немного напрягшись. — Спасибо, — совсем тихо, но очень искренне. Рыжеволосый несколько секунд завороженно пялится в ответ, после чего, коротко улыбнувшись, машет Хосоку рукой и скрывается за дверями, приставив телефон к уху. «Вызываемый вами абонент занят, оставайтесь на линии или перезвоните позднее»

***

— Да, прощальный ужин в понедельник, конечно же я помню, — Намджун устало трёт переносицу и опускает свободную руку на руль. — Значит, и мой младший сын уже вот-вот покинет родной дом и начнёт собственную карьеру, — бархатистый смех на том конце трубки звучит одобрительно и весьма довольно, — ты точно достойный выходец семьи Ким, — вальяжно тянет мужчина, причмокивая сигарой. — Спасибо, отец, — Намджун чуть усмехается. — Только вот, это что же получается? Мой бизнес мне забрать с собой в могилу при трёх-то сыновьях? — игривое возмущение плещется в его тоне. — Попытаете счастье со внуками, — отчеканивает блондин, на что господин Ким снова довольно хохочет, всем видом показывая, как он наслаждается разговором. — Ладно, Намджун, завершай дела, не стану дальше занимать твоё время. — Хорошо, отец. Спасибо. — Перед тем, как повесить трубку, скажу кое-что ещё, — мужчина делает паузу, стряхивая пепел с импортной сигары, — получить спонсирование на собственный проект от «J.T. Construction» еще до получения степени бакалавра – это большое достижение. Это же надо было умудриться, — мужчина довольно хмыкает, — договориться о партнёрстве с моим основным конкурентом. Я действительно горжусь тобой, сын. Превосходное начало пути. Намджун ненадолго зависает, внимательно всматриваясь в лобовое стекло. Звуки и пейзаж по ту сторону будто бы поставили на паузу. — Большое вам спасибо, — почтительным тоном проговаривает парень, и, попрощавшись с отцом, равнодушно откидывает телефон на соседнее сидение. Сложная замысловатая реальность, которая рассыпается на мелкие осколки, стоило повестить трубку. Реальность, словно бы скопированная из с голливудского блокбастера с красивой богатой обстановкой и торжественной атмосферой, рожденная талантливым режиссёром с кропотливой и тонкой работой в каждом кадре, с нотками фарса, строгости, дорогой мебели под заказ и шикарными смокингами за ужином, который никогда не бывает наполнен домашним уютом, а лишь требовательным холодным тоном и сервизом из антикварного фарфора, стоящим целое состояние. Реальность, в которую Ким Намджун всегда вписывался идеально дополняющей деталью, завершая преисполненную изысков картину; реальность, к которой где-то в глубине души давно поселилось отторжение, пухнущее с каждым днём без ведома самого носителя – настолько он научился это скрывать от себя самого. Для полноты его персонажа не хватало одного – долгожданного признания отца. Можно без особых усилий выудить из дебрей памяти каждый случай и уместить при пересчете на пальцах одной руки, когда блондин получал одобрительный отцовский кивок. Намджун всегда жил ради этих слов, сколько себя помнит, изнемогал от зависти, когда слышал их, обращенные к своим старшим братьям, извечно теряясь в их тени. Нет, с него никогда не требовали наивысших результатов – такое в семье Ким даже не обсуждалось, являясь чем-то самим собой разумеющимся на протяжении всей жизни всех членов семьи. Восторженные взгляды благодарности от братьев в адрес отца изо дня в день взращивали в Намджуне уверенность в том, что это то исключительное, к чему стоит стремиться; словно бы это один единственный путь – достойно прожить свою жизнь. Но сейчас внутри вместо долгожданного удовлетворения плещется лишь ощущение абсолютного разочарования. Блондин с силой бьёт тыльной стороной ладони по рулю и опускает голову. Как же глупо было не прислушиваться к внутреннему голосу, который, пусть и едва ли различимый под гулом мыслей бесконечных требований и ограничений, пусть и очень тихий, но продолжал неустанно твердить об одном и том же, о таком простом, но уже переставшим быть для парня очевидным. Само собой, большинство установок, впитавшихся с молоком матери, стали основополагающими для формирования личности, ведь амбициозность передаётся в семье Ким по наследству, но кто бы мог подумать, что нечто столь желанное по итогу обратится внутренней пустотой из-за длительного игнорирования неудобной части собственного «‎я». Ошибка в расчётах, да, уважаемый Ким Намджун? Только вот где именно? В какой из формул не достаёт переменной? Парень выскакивает из машины, вбегает по каменным ступенькам, оказываясь внутри уже хорошо знакомого зала, украшенного в японском стиле, и присаживается за свободный столик у окна, устремляя бесцветный взгляд напротив себя. — Добрый день, уважаемый господин Ким! — знакомая официантка в коротком кимоно подбегает с меню, расплываясь в приветливой улыбке, — Давно вас не было видно! Ваш друг подойдёт позже? Намджун поднимает на девушку тяжёлый взгляд. — Ох, прошу прощения, я лезу не в своё дело... — Всё в порядке. Сегодня я один. — Вот как! — брюнетка неловка улыбается, — Тогда перейдём к заказу. Вам как обычно? Парень, немного помедлив, отрицательно качает головой. — Принесите что-нибудь новенькое. Оставляю выбор на вас. — Будет исполнено! — задорно отчеканивает девушка и скрывается из виду. Меньше чем через пятнадцать минут на столе оказывается свиная отбивная в панировке с карамелизированным луком и яйцом, с гарниром из жаренного риса. — Мы также учли ваши предпочтения, поэтому, — молоденькая официантка с улыбкой аккуратно переставляет с подноса чайничек и тарелку с приготовленными на гриле овощами, посыпанные семенами кунжута рядом с первым блюдом, — чай с жасмином и тёплый овощной салат с курицей в кисло-сладком соусе, — девушка, чуть наклонившись, тихо добавляет, — в вашей порции дополнительный ингредиент в виде сыра тофу! — Что? — Намджун вдруг вскидывает голову, упустив начало разъяснений. — Вы же его очень любите, верно? — Люблю? — блондин слегка хмурится — Кого? — Сыр тофу... — уже с меньшей уверенностью отвечает работница ресторана с медленно сползающей улыбкой. Намджун опускает слегка растерянный взгляд и несколько мгновений пялится на небольшие белые кубики, которыми усеяна тарелка с принесённым салатом. — Прошу прощения, я, видимо, не так- — Всё верно, спасибо, я просто сегодня немного витаю в облаках. — Ким непринужденно улыбается, — Вы очень внимательны, благодарю. — Всегда пожалуйста! Приятного аппетита! — Девушка вновь расплывается в улыбке и уходит восвояси. Намджун берёт палочки в руки и подцепляет ими один белый кубик, всматриваясь в идеально-ровные грани. «Я не поклонник тофу, поэтому можешь взять мою порцию!» Кубик за кубиком выстраиваются друг за другом, образуя полукруг, как это всегда делал он. И к чему каждый раз стоило так утруждаться? Последний кусочек блондин кладёт себе в рот, медленно пережёвывая и, с досадой обнаруживая, что чего-то не хватает. Неприятное месиво с трудом проглатывается, медленно сползая по пищеводу. Тофу всегда был таким безвкусным или это у Намджуна сегодня что-то не так с вкусовыми рецепторами? По очереди попробовав каждый ингредиент отдельно, парень промакивает губы салфеткой. Ещё минуту назад желудок отчаянно сигнализировал о чувстве голода, но сейчас каждый кусочек будто бы встаёт поперёк горла, но что-то подсказывает Киму, что дело явно не во вкусе блюд и не работе его рецепторов. Блондин кидает взгляд на пустующее сидение напротив и отставляет палочки. Аппетит покинул его полностью. Расплатившись по счёту, Намджун покидает заведение и, оказавшись на крыльце, подносит зажигалку к кончику сигареты, делая глубокую затяжку. Плотное облако дыма окутывает его со всех сторон, медленно рассеиваясь. Парень неспешно скользит взглядом по знакомым пейзажам, которые возрождают в памяти воспоминание за воспоминанием. Становится не по себе. И какого черта он снова сюда пришёл? Весь последний месяц один бесцветный день перетекает в другой такой же, хотя ведь, по сути, в его жизни ничего не изменилось. Хотя, сказано не совсем верно. Изменилось и ещё как. Теперь, когда его будни были полностью посвящены работе, парень смог окунуться в неё с головой, работая сверхурочно и выжимая из себя все соки, и это принесло свои плоды, только вот даже получив, наконец, желаемое, пустота внутри лишь разрослась до бо́льших размеров. И когда получение долгожданного контракта с отличными перспективами перестали играть первостепенно важную роль? Если хорошенько вдуматься, то всё началось ещё тогда. Сначала свобода вот так просто ворвалась в его будни в обличии давящегося горькой сигаретой мальчишки, с глупой, но весьма харизматичной лягушачьей улыбкой, а потом и нежность на двадцатом году жизни посмотрела насыщенно-карими глазами будто бы в самое сердце, прокладывая путь новым чувствам через простое соприкосновение, с которыми в ту же секунду началась кровавая война. Намджун был уверен, что победил, отделавшись разбитой губой и остывшим мисо-супом в ресторане, на крыльце которого сейчас стоит, но всё оказалось не столь тривиально. Враг вроде бы и поднял белый флаг, покинув поле боя с фатальным поражением, вот только, как и в каждой уважающей себя истории, в конце ждал неожиданный твист. Враг не сбежал в тот раз, скрывшись в ночи после не успевшей завязаться драки, враг не ушёл тогда с горькими слезами на заплетающихся ногах, позабыв свой кошелёк; он всё это время был совсем рядом, и сейчас он здесь – внимательно смотрит пристальным взглядом, отражаясь в панорамном окне заведения в японском стиле с сигаретой зубах, скуренной почти под самый фильтр. И как же бесчестно понимать это только сейчас, после, казалось бы, сожженных мостов и самых желанных слов, которые вдруг неожиданно обратились абсолютно пустым звуком, парализовав на несколько секунд. Находить всегда и во всём практически идеальный баланс, умело лавируя между повседневными заботами для так называемых «избранных», достигая тем самым невообразимых высот – разве не в этом заключается рецепт счастливой жизни, давным-давно увековеченный и проверенный не одним поколением его семьи? Ответ на этот вопрос не содержит в себе однозначное «да», как Намджун всегда наивно полагал, категорично отказываясь принимать ту часть себя, которая, к величайшему сожалению, оказалось куда более уязвима к мягкой улыбке пухлых алых губ. И если это, мать твою, не так, то почему он снова находит себя здесь? Чтобы увидеть кого? Бычок летит в урну, и Намджун, сунув руки поглубже в карманы длинного пальто, неспешно шагает к лестнице, когда слышит поблизости оживлённый диалог в исполнении знакомых голосов, который почему-то заставляет его быстро отпрянуть назад и занырнуть за угол здания, притаившись. ...Между прочим, это благодаря мне продажи за последний месяц возросли, уважаемый гендиректор, — горделиво тянет Джин, вскидывая подбородком, — если бы не я, то вам бы не удалось заполучить этот контракт! — Тут ты совершенно прав, Джин, — уважительно добавляет Донмин, — кстати, тебе не холодно? Могу одолжить свой пиджак. — Какой низкосортный флирт, — цокает Сокджин, поднимаясь по ступенькам, — полегче, молодой человек, и не переводите тему! Донмин в ответ заливисто смеётся. — Не перевожу, я правда беспокоюсь! — Конечно-конечно. Не нужен мне ваш аляповатый пиджак! Намджун слегка улыбается, борясь с желанием чуть выглянуть из-за угла. — Аляповатый? — Ли чуть оттопыривает ворот, с досадой оглядывая свой образ, — Джорджо*, вероятно, сейчас ревёт в три ручья. Хотя, он заплачет ещё более горько, когда увидит ваши наброски, — с улыбкой заканчивает Донмин, обращая на брюнета очарованный взгляд. — Вы думаете, что этими нарочито лестными словами сможете заслужить моё прощение? — Искренне на это надеюсь! Джин лишь фыркает с наигранным возмущением и останавливается напротив массивной двери. — Всему вас учить да учить. Если хотите достойно за мной поухаживать, то поспешите открыть мне дверь вместо того, чтобы сыпать такими же безвкусными, как ваш пиджак, комплиментами. Уверенный тон до боли родного тембра и искристый смех заставляют Намджуна расплыться в ностальгирующей улыбке. Сокджин не растерял и толику своего очарования, скорее наоборот преумножил в несколько раз. Каждая новая фраза звучит как по писанному, заставляя завороженно внимать каждому слову. Интересно, какой он в эту самую секунду? Во что одет, как стоит и как смотрит? Невероятно странно слышать сейчас этот голос настолько близко, но не иметь возможности прикоснуться к его обладателю взглядом. Кажется, прошло больше двух недель с тех пор, когда Намджун последний раз видел его лицо. И то, всё было мельком, в сопровождении коротких взглядов и безэмоциональных «‎здравствуй», которые быстро отошли на задний план во время изнуряющих поисков, но в тот момент было не до долгих рефлексий и печальных умозаключений. Грудную клетку болезненно сдавливает от осознания того, насколько велико разочарование от невозможности заглянуть в лицо человека, спустя столько времени оказавшегося рядом, ведь раньше это было чем-то настолько привычным. Кажется, это называется скучать по кому-то. — Вы сегодня особенно холодны ко мне, господин Ким. — Моё тепло нужно заслужить, — хитро тянет Сокджин, складывая руки на груди. А они близки, очень даже. Рука блондина медленно сжимается в кулак, а внутри всё начинает гулко пульсировать, отдаваясь в висках. А это называют ревностью, на которую блондин сейчас не имеет никакого права. — Но чем же я заслужил такое отношение? — Всё потому, что ваш главный менеджер не следит за своим языком, господин Ли! — Обещаю в следующий раз его укоротить! Глупо отрицать, что он просто завидует вашим многочисленным талантам. — Донмин с не покидающей лицо улыбкой спешит открыть дверь, — Кстати, а почему именно этот ресторан? — М? — Он достаточно далеко от головного офиса. Вам так нравится здешняя кухня? Сокджин молча окидывает крыльцо вдумчивым взглядом, немного меняясь в лице. В этот момент Намджун тоже замирает. Пальцы расслабляются и легонько прикасаются к каменной стене, и блондин, чуть наклонившись, внимательно прислушивается, ловя себя на мысли, что буквально слышит сокджиново дыхание. Вот он, прямо здесь, за этой самой стеной на расстоянии пары шагов. Хочется его увидеть. Безумно хочется его увидеть, схватить за руку и, как это всегда бывало, по-собственнически притянуть к себе, снова нарушить ровное дыхание, в ответ потонув в глазах, полных горящего обожания. Сокджин пусть и пытался, но никогда не мог скрыть своих чувств (кажется, не он один этим грешил); они струились в нём бешенным вихрем, ошпаривая и по-настоящему пугая Намджуна своей всеобъемлющей искренностью и чистотой, преподнося и душу, и сердце своего хозяина на блюдечке с голубой каёмочкой. Только вот Намджун всегда убеждал себя, что ничего из этого ему попросту не нужно. Не нужно? Скорее мешало и отвлекало от супер важных дел. Что ж, перестало. И как оно теперь? Счастлив? Имеем – не храним, потерявши – плачем? Старо, как мир, но каждый раз – как первый. Намджун медленно прикрывает глаза и выдыхает, притулившись виском к каменной поверхности. — Именно так. Здесь очень вкусно готовят, — после затянувшейся паузы отвечает Сокджин. Парень ещё несколько секунд смотрит вперёд, после чего встряхивает головой, — Снова переводите тему! — Джин возвращает себе прежний тон. Парочка, не прекращая бурный наигранный спор, наконец, скрывается за дверями, и их больше не слышно. Намджун выжидает ещё пару минут, после чего возвращается в машину и заводит двигатель. Сожалеть о чём-либо уже поздно. Все карты на столе, свет в зале выключен, крупье давным-давно ушёл домой. Только вот у кого по окончании игры все фишки – вопрос с подвохом. Но какая теперь, к черту, разница? Чемоданы давно запакованы, осталось только запаковать себя и двинуться в новый длинный путь, кишащий нескончаемыми проблемами, предварительно сделав работу над ошибками. Основной вывод лабораторной: кусок камня всё же может чувствовать, только вот с катастрофическим опозданием. Свободная рука непринужденно заползает в передний карман рубашки, выуживая оттуда слегка измятый снимок, который уже без особых усилий получилось бы воспроизвести в памяти во всех деталях даже спросонья. Недостающая переменная также неизменно смотрит прямо в объектив с аккуратной улыбкой, потонувшей в пухлых щёчках. С губ блондина срывается ироничный смешок. — Это ведь, — подушечка пальца плавно скользит по гладкой поверхности, оглаживая линию подбородка, — тоже пройдёт. Ничто не вечно под луной, как говорится. Намджун убирает снимок обратно, накидывает ремень безопасности, и в этот момент телефон начинает мигать от входящего вызова. — Намджун, привет, до тебя, блин, хрен дозвонишься, — голос Чимина звучит оживленнее, чем обычно, — занят сейчас? — Здравствуй. Нет, как раз собирался ехать домой. Какие-то новости?

***

Сегодня прям день непрерывной ностальгии. Намджун переступает порог квартиры и озирается по сторонам, потягивая носом густой воздух. Атмосфера здесь непривычно давящая, кислорода в лёгких становится критически мало, и блондин слега расслабляет галстук. Вин напугано выглядывает из-за угла и удивленно пялится на вошедшего испуганными зелёными глазами. Разувшись, Ким проходит внутрь и цепляет глазами склонившийся над синтезатором силуэт. Парень, сидящий на компьютерном кресле, будто бы находясь под гипнозом, нажимает указательным пальцем на одну и ту же клавишу – си-бемоль малой октавы, если кому интересно, которая не издаёт ни звука – устройство выключено. Спустя ещё пару нажатий, Чон, наконец, поднимает на блондина взгляд, заставляющий последнего невольно сглотнуть. Вид друга пускает по спине Намджуна неприятный холодок: осунувшееся лицо со впалыми щеками, порядком отросшие волосы со спутанными прядями, торчащие ключицы, готовые порвать кожу, футболку и натянутое поверх худи заодно, ставшее на несколько размеров больше, и бездонные глаза, пугающие своей мертвенной пустотой. Поверить в то, что сейчас перед ним его друг Чон Хосок, выходит с трудом. — Привет. — Привет. Звуки их голосов быстро растворяются в тишине комнаты, а Намджун никак не может заставить себя сделать навстречу и шаг. — Проходи, чего застрял, — брюнет слегка улыбается, чуть оттолкнувшись носком от пола и крутанувшись на стуле, разворачиваясь к парню в анфас, — не боись, я не наброшусь на тебя, как в этих второсортных ужастиках, переполненных скриммерами. Шутит. Это хорошо. Это очень хорошо. Намджун немного расслабляется, опустив плечи. — Ты и играть-то теперь можешь без всякого грима, — улыбается блондин присаживаясь на край кровати, укладывая бумажный пакет рядом с собой, — я тут принёс куриные крылышки. — Прости, но сейчас меня мутит даже от одного упоминания еды, — Хосок немного морщится, отводя взгляд. — Ты хоть иногда кушаешь? — парень оставляет пакет на полу. — Поел десять минут назад. В это, наверное, трудно поверить, но ем я за двоих. Блондин действительно не верит, но никак не комментирует. — Знаю, по мне вот так и незаметно, но последние пару недель я правда жру как не в себя, Чимин тоже негодует, — Чон почёсывает подбородок, обросший лёгкой щетиной, — а ещё мне постоянно неебически холодно, — Намджун опускает взгляд на ноги в теплых носках, хотя по ощущениям в комнате градусов тридцать. При взгляде на укутанного Хосока, Киму даже становится жарко, и парень снимает пальто, укладывая рядом на кровать. — Кажется, это новый антидепрессант или как там его, нейролептик, хуй его разбери, лучше у Чимы уточнить, не суть, короче. Он вызывает дикий аппетит, только вот что странно: я продолжаю худеть, хотя толком-то и не двигаюсь, — Чон вытягивает руку и задирает рукав, демонстрируя пугающе тонкое предплечье с тут и там проступающими косточками, — блять, ты только глянь, это же полный пиздец. Намджун присматривается к тонкому запястью и костлявым длинным пальцам, напоминающим паучье лапки, и невольно ёжится. Кожа брюнета кажется почти прозрачной и бледной, как-будто Хосок серьёзно болен какой-нибудь жуткой болезнью с трудно выговариваемым диагнозом. — Пиздец, — соглашается Ким. Больше и добавить нечего. — Не влюбляйся, Намджун, — тон голоса Чона резко меняется, становясь мрачным. Блондин едва ли не давится воздухом от неожиданности услышанного. — Иначе сдохнешь в муках. Никогда не влюбляйся, — Хосок роняет голову в ладони, несколько раз проводя пятернёй по спутанным волосам в попытках зачесать лезущие в лицо пряди назад, — прости. Я сейчас сам для себя какой-то непредсказуемый. Иногда выкидываю что-то странное. Намджун понимающе качает головой. — Совет, в общем-то, дельный. Только вот... — блондин резко прерывается на середине предложения. И откуда в нём сегодня столько искренности? Чон вдруг поднимает голову и смотрит на друга широко раскрыв глаза. Сейчас они кажутся просто гигантскими на таком исхудавшем лице, как будто готовы вывалиться из глазниц и покатиться по полу прямиком к намджуновым ногам. — Неужели признал? Блондин в ответ лишь вымученно усмехается себе под нос. — Вау, — Хосок садится ровнее, слегка облокотившись на спинку компьютерного кресла, расправляя складки на домашних штанах, — и что ответил Сокджин? Ким поднимает голову и смотрит на парня слегка озадачено. — Ты ему не сказал? — Поздно уже, — тихо и как-то не особо разборчиво мямлит Намджун, нервно проводя ладонями по коленям и отводя взгляд. Знал бы он, что за этим последует – никогда и ни за что бы не сказал два этих слова вслух. Хосок резко подрывается, подскакивает к парню и хватает того за грудки. Блондин, отпрянув, едва ли успевает выставить руку назад, чтобы не завалиться на спину. Сердце ухает в пятки и делает несколько кульбитов. — Хо- — Поздно? ПОЗДНО?! — голос ломается под надрывом связок, переходя в настоящий крик. Намджун гулко сглатывает, теряясь в глазах, которые источают испепеляющий гнев и отчаянье, и не находит ни единого слова. — Что значит это твоё «поздно»?! Намджун, — тело брюнета идёт крупной дрожью, и парень резко опускает голову вниз, скрывая взгляд под отросшей чёлкой, — Намджун, это я опоздал. Это мне теперь поздно. Это я не смогу больше увидеть Юнги и сказать ему о том, как сильно я люблю, — парень замирает на несколько мгновений и громко всхлипывает, выпуская рубашку из рук и сползая перед другом на колени, — как безумно по нему скучаю. Намджун, я бы всё сейчас отдал за возможность просто знать, что он... ты не представляешь, как сильно... — одна переполненная горечью фраза сменяет другую, обрываясь на середине – рыдания и судороги не дают брюнету нормально говорить. — Мне кажется, что я схожу с ума. Но Джин, он же здесь, рядом, совсем рядом, как ты можешь такое- — парень продолжает дрожать, вцепившись в руку друга холодными, как лёд, пальцами, — он наверняка всё ещё ждёт тебя, потому что то, что я видел в его глазах, так просто не проходит. Я не прощу тебя, если ты хотя бы не попытаешься сказать ему о своих чувствах, ведь это меньшее, что он заслуживает. Намджун, я, вероятно, больше не увижу, никогда не увижу Юнги, я не смог с ним даже проститься, но ты... ты ведь... почему ты так легко... Комнату заполняет жуткий вой, вонзающийся иглами под кожу, заставляя слёзы выступить в уголках намджуновых глаз. Безумно хочется сказать хоть что-то ободряющее, но всё, что в этот момент посещает голову, звучит бессмысленно и неправдоподобно, поэтому блондин продолжает безмолвно наблюдать за душераздирающими откровениями, которые лавиной сметают последние попытки сдержать собственные чувства. То, что сейчас проживает внутри себя Хосок, с какими жуткими эмоциями ведёт войну – не вообразить при всём желании, но даже её отголоски пугают до дрожи, выкручивая внутренности. Блондин опускает руку Хосоку на плечо, мягко сжимая, проталкивая комок по пересохшему горлу. — Каждый чертов день одна единственная мысль не даёт мне свихнуться окончательно. Крошечная надежда на то, что Юнги ещё хотя бы в этом мире, пусть будет с кем и где угодно, но только живым... Джун, — Чон утыкается лбом в блондиновы колени. Ткань брюк быстро намокает из-за непрекращающихся слёз, а его пальцы вонзаются отросшими ногтями в кимовы ладони, оставляя на них красные полумесяцы, — не говори мне таких безжалостных вещей имея столько привилегий. Умоляю, — брюнет поднимает голову, смотря с полопавшимися капиллярами глазами, которые пронизывают насквозь пугающим скорбью взглядом, — не будь таким жестоким. — Прости, — Намджун прикусывает губу, давая волю влаге, переполнившей глаза, — прости меня. В помещении вновь воцаряется тишина, которую прерывают лишь короткие рванные вдохи-выдохи. В груди невыносимо жжёт.