Hearing;

Ну что, Сокджин, как оно? Брюнет тяжело вздыхает, перелистывая страничку практикума на планшете. Ну... Как там говорили мудрейшие? Парень немного хмурится, пытаясь вспомнить точные слова. «Без точки не начнётся нового предложения», так вроде? Всё так, всё так, только вот сердце – не редактор с набором инструментов, в котором можно поменять всё на удобный формат, придав чувствам желаемую форму и размер; оно живое, бьётся и горит, когда ему вдумается, мозг – того же поля ягода: хочешь ты того или нет – не спрашивает, просто берёт и подкидывает всякие трепетные эпизоды снова и снова, и пережёвывай-переваривай, как хочешь, попутно утопая в истерике. Но всё же стоит отметить, что чувства успели слегка выцвести, отъехав на второй план, и Джин с облегчением для себя подметил, что уже думает о Намджуне гораздо меньше, чем раньше. Не двадцать четыре часа в сутки, а двадцать три. Не смешная шутка а-ха-ха. Подумаешь, что ноги пару (тройку?) дней на неделе приносят его в злополучной ресторан и на берег реки Хан, подумаешь, что он помыл и убрал в шкаф пластиковый контейнер из-под диетического пирожного, перевязанный белой лентой, с которым блондин однажды нарисовался в дверях его квартиры в последний день подготовки к экзаменам. Диетического, мать его, плюс ко всему без добавления цельного молока – у Джина непереносимость лактозы. Внимательность Намджуна до сих пор разбивает сокджиново сердце, которое уже было склеено не один десяток раз. Ладно, это мы поняли, это мы знаем, давай-ка лучше о другом, а-то всё тебе дела сердечные. — О друго-ом, — задумчиво тянет парень, прикусывая губу. Если не касаться личной жизни, то, наверное, хорошо, и даже замечательно. Недавно Донмин мягко настоял помочь команде дизайнеров, и парень произвел настоящий фурор, пусть и поначалу руководитель отдела, господин Киён, решивший, что Кима пристроили к ним исключительно благодаря красивой мордашке и хорошим отношениям с гендиректором, невзлюбил парня всей душой, воспринимая каждое его предложение в штыки, и, то и дело подкидывая парню мелких свиней в виде дополнительных заданий с повышенной сложностью. Однако, поработав с ним бок о бок некоторое время, попутно ознакомившись с эскизами, которые Сокджин каким-то образом умудрился успеть набросать по ходу дела, сердце мужчины оттаяло благодаря исключительной харизме и похвальному трудолюбию брюнета, а спустя ещё через пару недель на одном из совещаний Киён сам предложил кандидатуру Сокджина в качестве ответственного лица за разработку зимней коллекции, заверив, что готов лично за него поручиться. Сокджин держался в этот момент как подобает – сдержанно и уверенно, благодарно кивая, скрыв восторженный писк в уборной по окончании совещания. Впервые за свою жизнь Ким действительно почувствовал себя на своём месте, хоть и не самая лёгкая разноплановая работа сыпалась на него огромными стопками, парень справлялся с ней на уровне. После первого успешно завершенного проекта с его участием на праздничном фуршете Джин едва ли не ронял слёзы в бокал шампанского от переполняющих его эмоций, наконец-то почувствовав за себя гордость, когда его новые коллеги поднимали тост за очаровательного гения в их коллективе, пророча парню большое будущее в сфере моды. Это чувство оказалось настоящим наркотиком, поэтому парень чётко для себя решил углубляться и дальше, наращивая горб над планшетом до поздней ночи даже в выходные. Конечно, после жутких новостей, подкосивших всех его друзей и его в том числе, ему предложили небольшой перерыв, но Ким вежливо отказался, потому что в настоящее время работа – то единственное, откуда ему удаётся черпать положительные эмоции и не думать о том, что происходит, пусть худощавая фигура с посеревшим лицом продолжает периодически наведываться к нему перед сном, заставляя ноги промаршировать к аптечке за успокоительным. Последний раз, когда они выходили с Чимином пропустить по пиву, последний рассказывал довольно жуткие вещи, которые лучше даже не вспоминать. Как Сокджин не настаивал, но навестить Хосока лично так и не удалось, что в какой-то мере даже принесло облегчение; совесть до сих слегка укалывает за возникшие чувства, но понять Кима не так уж и сложно. Видеть воочию ходячий труп – пугающее зрелище и далеко не для слабонервных, а нервы и так последнее время ни к чёрту – не то, что слабые, а полудохлые. Юнги ведь тоже был его другом. Был... Так, всё. Достаточно. Парень переключает песню в плейлисте и продолжает выкрашивать очередной эскиз, прохрустывая шейными позвонками, когда телефон оповещает о запланированной встрече. Джин, подавляя зевок, без особого интереса подносит смартфон к лицу и тут же морщится – через час его ждёт ужин с семьёй, про который он успел позабыть. Плюс ещё один стресс в уже доверху забитую копилку, господи, да гори оно всё синим пламенем. Встреча с семьей никогда не сулит ничего хорошего, но пора бы начать потихоньку собираться. Уже даже не потихоньку. Джин отставляет перо, вытягивает затёкшую спину, и, с силой проморгавшись, подымается из-за стола. Так, пальто, ключи, кошелёк... Брюнет на несколько секунд задерживает взгляд на прямоугольном изделии из кожи, переданное им через Чимина, и с шипением выпускает воздух из лёгких, надув щёки. Куда делась фотография его семьи – до сих пор остаётся загадкой, ну да чёрт с ней. Выпала – и хорошо, всё равно только глаза мозолила. Когда парень переступает порог родительского дома, все уже восседают за столом, активно обсуждая минувшую неделю. На вошедшего в гостиную Джина никто особо не реагирует, лишь без особого интереса поприветствовав. И к чему вообще организовывать эти идиотские сборища каждый воскресный вечер? Только время занимают и настроение портят, а оно и так последнее время едва ли пересекает нулевой порог. Но ничего не поделаешь – глава семейства, редко находящийся в городе, и, наконец, вдруг задержавшаяся в столице дольше обычного, считает это необходимым для поддержания крепких семейных уз; мнение Сокджина на этот счёт никому не интересно. В общем-то, как и на любой другой. Вполне вероятно, что члены его семьи действительно наслаждается этим сомнительным времяпрепровождением: господин Ким и его жена всегда с неприкрытым восторгом слушают об очередных успехах сокджиновой сестры, которая из раза в раз находит, чем таким эдаким похвастать перед родителями, периодически кидая на сына укоризненные взгляды, которые брюнет уже научился игнорировать. На этих посиделках Джин практически всегда отмалчивается, коротко в самом начале пояснив о своих делах, продолжает весь оставшийся вечер ковырять палочками в тарелке – извечно лишний элемент, словно паззл мозаики, который по ошибке запихали не в ту коробку. В какой-то момент перед брюнетом появляется тарелка с запечённой индейкой и овощами и бокал апельсинового сока. Джин, погруженный в свои мысли, равнодушно берёт в руки столовые приборы и даже не сразу слышит в разговоре упоминание своего имени, а когда его окликают повторно, парень поднимает вопросительный взгляд на отца, распахнув губы в немом вопросе. — Последний курс, Сокджин, пора бы подумать о последующем поступлении на магистратуру, да и резюме стоит немного подлатать – на него без слёз и не взглянешь, — не ужалил – день прожит зря, прям девиз по жизни. Суён практически беззвучно усмехается, нанизывая на вилку лист салата, а Джин кидает на сестру мрачный взгляд. И эта снова туда же – с упоением наслаждается его растерянностью. Вот ведь стерва. Конечно, на фоне неё Сокджин всегда выглядит аморфным неудачником, а родители по-прежнему убеждены в его несостоятельности, скудоумии и полном отсутствии умения самостоятельно принимать решения, и, как не печально, и переубеждать-то их было не́чем. Но на этот раз парень всё же припас один козырь в рукаве. Кажется, самое время его раскрыть. Мысли путаются, и Джин несколько секунд блуждает по столу напряженным взглядом в попытках навести в голове порядок и собрать волю в кулак, но когда уже открывает рот, чтобы изложить своё мнение, господин Ким даже не делает нормальной паузы, обрубив потуги сына высказаться на корню. — У Суён появились хорошие связи в университете в Швейцарии, поэтому после получения диплома бакалавра продолжишь учебу там, — мужчина с улыбкой благодарит жену за протянутый соус и сухо продолжает, — по поводу твоей стажировки я уже переговорил со своим университетским другом – он владеет известной на рынке консалтинговой компанией... Да умолкни ты уже хоть на пару секунд. — Се- — Джин снова открывает рот в попытках успеть вставить хоть слово, но отец словно не замечает. — Я записал тебя к нему на собеседование на следующей неделе, но это так, формальности. Надо же вам сначала познакомиться в конце концов. — Отец, я- — Не переживай, — отмахивается отец с вилкой в руке, — ничего сложного на тебя взваливать сразу не станут, — непринужденно говорит господин Ким, делая небольшой глоток белого вина, с наслаждением смакуя пряную жидкость на языке. Сокджин поджимает губы, чувствуя, как изнутри поднимается сгусток злобы. — Поработаешь у... Брюнет наблюдает, как колышутся отцовские губы, не прекращая выдавать слово за словом, но полностью упускает их смысл. Всё сказанное перемешивается в бессмысленный набор звуков, а взгляд брюнета постепенно сползает вниз, теряясь в узорах на скатерти. И так каждый ёбанный раз. Каждый ёбанный раз один и тот же ёбанный сценарий: Сокджин лишь слушает или, скорее, делает вид, что слушает о том, как расписывают его же жизнь до мельчайших подробностей на ближайшее будущее, а даже когда изредка удаётся подать голос, любое предложение-возражение со смешком и некоторой снисходительностью отрезается чем-то вроде «ты же у нас непутёвый, но ничего страшного, не рыпайся, делай, что тебе говорят, и всё у тебя будет чики-пуки» в разных вариациях. Обычно Джин быстро оставляет попытки начать спор, а если уж совсем честно, то полноценно никогда и не давал отцу отпор, потому что стоит подать голос, как на глаза наворачиваются слёзы от собственной беспомощности, да и никаких аргументов и конкретных альтернатив обычно на горизонте не вырисовывалось. Но не в этот раз. Сейчас ему, наконец, есть что сказать, а этот непрекращающийся гул в ушах... Заебало. Как же, блять, это его заебало. — ...по два часа три раза в неделю – самое то. Челюсть со скрежетом сжимается. — Не перетрудишься, и потихоньку- — Нет. — громче, чем хотелось. А может и недостаточно громко, чем стоило. Рука брюнета с силой впивается в вилку, и парень поднимает на отца полный решимости взгляд. Мужчина даже не сразу реагирует, продолжая монолог, и лишь спустя несколько секунд замолкает, смотря сыну в глаза. Повисает неловкая пауза. — Что значит «нет»? — несколько возмущенный, а больше удивлённый взгляд впивается в брюнета, но не отдаётся в нём страхом. Сердце постепенно увеличивает количество ударов, но Джин не проигрывает, возвращая отцу его же тон. — «Нет» значит «нет». У меня другие планы, — парень спокойно нанизывает на вилку кусочек индейки и кладёт в рот, сохраняя холод в голосе, — очень вкусно, мам. Мясо получилось сочным. И снова тишина. Суён даже перестаёт жевать и укладывает подбородок в ладонь, наблюдая за разворачивающейся картиной с неприкрытым интересом. Госпожа Ким лишь коротко кивает услышанной похвале, переводя обеспокоенный взгляд с мужа на сына и обратно. Взметнувшееся вверх напряжение чувствуется физически. — Будь добр, посвяти-ка нас в них, — господин Ким отставляет столовые приборы и сцепляет руки в замок, как всегда делает, когда чем-то недоволен. Сокджин неспешно пережёвывает кусочек мяса, заставляя всю семью замереть в ожидании. Кровь ощутимо пульсирует в висках, а сердце постепенно превращается в кусок раскалённого железа – вот-вот расплавит внутренности и вытечет прямо на колени. Парень переводит дыхание и мысленно считает до пяти, прикрыв глаза. Тишина. Не рожденная воспалённым сознанием, а самая настоящая. Три пары глаз, заинтересованно застывшие на нём, наконец, готовые внимать. Ким сдерживает рвущуюся ухмылку и прочищает горло. — В данный момент я работаю над новой коллекцией в «LeeView», а со следующего месяца займу должность менеджера дизайнерского отдела на полную ставку, — брюнет промакивает губы салфеткой, — по поводу учебы вопрос тоже решён – я беру академический отпуск. Заявление уже подписано деканом. О, и, чуть не забыл, ещё кое-что. — Сокджин выуживает из кармана пиджака карточку, укладывая её на стол и поднимает на отца ясный взгляд, — теперь мне хватает собственных финансов на все нужды. Спасибо за всё. — брюнет поджимает губы и коротко кивает, показывая тем самым, что закончил. Суён не сдерживается и присвистывает, а мужчина продолжает безмолвно пялиться на пластиковую карточку, одиноко лежащую на столе, отражающую свет люстр. Когда он снова поднимает взгляд, Сокджина прошибает холодный пот. Уши и шея в одно мгновение наливаются кровью – как хорошо, что сегодня на нём рубашка с высоким воротом, а слегка отросшие вьющиеся волосы, аккуратно уложенные по бокам, прикрывают побагровевшие участки кожи. Больше своё волнение парень никак не выдаёт, хотя, ещё чуть-чуть, и его начнёт трясти от подскочившего в крови адреналина. Но убегать он больше не намерен. Как и молчать. Мужчина ещё некоторое время напряженно молчит, проводя языком по внутренней стороне губы. — Вот как. Сокджин заметно напрягается. Желудок снова стискивает лёгкий спазм, и парень слегка морщится неприятным ощущениям. Появляется сильное желание встать и покинуть гостиную, которая в считанные секунды становится маленькой и душной не смотря на просторность помещения и приоткрытое окно. — В таком случае на следующий семейный ужин приходи уже руководителем, — мужчина коротко улыбается и вновь берёт в руки нож и вилку, принимаясь разрезать грудинку, после чего отправляет ароматный кусочек в рот, — индейка и в правду бесподобная, дорогая. Брюнет хмурится в ответ еще сильнее. Штоп, сто? Джин обескураженно смотрит на отца, после чего переводит взгляд на сестру, которая беззвучно хлопает в ладоши, и, одобрительно хмыкнув, продолжает спокойно трапезничать. — То есть... Господин Ким снова смотрит на Джина, вопросительно вскидывая подбородком. — Ты самостоятельно принял решение и готов взять за это ответственность. Я прав? Брюнет, пялясь во всё глаза, медленно кивает. — Если тебе нужен совет, то- — Нет, я уже всё решил. Всё хорошо. — Вот и славно, — мужчина даже улыбается, поправляя часы на запястье, — а что у нас там на десерт? Даже после завершения ужина брюнет всё никак не может прийти в себя. Всё произошедшее кажется плодом разыгравшейся фантазии, ведь доселе Джин даже думать не мог о чём-то подобном, каждый раз чувствуя себя раненным травоядным на ужине с голодными тиграми, подготовившись на этот раз к жаркому спору с швырянием ключей от квартиры и машины, которые, к счастью, удалось сохранить, чему парень несказанно рад, но... Чтобы вот настолько просто? Неужели это всё всегда было лишь в его голове? Или это потому, что... на этот раз он действительно понимал, чего хочет сам? Всё сомнения и страхи теперь кажутся до смешного глупыми и переоценёнными, заставляя парня расплыться в не верящей улыбке. Дыхание немного сбивается, а кончики пальцев приятно покалывает. Улыбка на лице становится шире. Катарсис. Телефон вибрирует входящим сообщением, заставляя вздрогнуть. Да, так, всё только начинается, надо успокоиться и взять себя в руки. minimini: Джин, ку. кажется, Хо немного отпустило minimini: сказал, что хотел бы увидеться minimini: ещё сказал, что очень соскучился по нашим посиделкам minimini: я так рад..боже minimini: у тебя же получится завтра? Seokjin_K: Привет! Seokjin_K: Да, конечно приеду! minimini: отлично )) Джин облегченно выдыхает, а потом смотрит в календарь, сдвигая брови к носу. Так, стоп. Завтра... Твою мать, совсем вылетело из головы. В вторник его ждёт презентация, на которой придётся блистать перед большой аудиторией, а готова едва ли треть слайдов, а ещё эскизы, которые он обещал показать сегодня-завтра. Кажется, пора заводить личного помощника. Джин улыбается своим мыслям, закрывает мессенджер и жмёт кнопку вызова. — Чимин, снова привет. В понедельник у меня не получается, поэтому давай во вторник вечером? — Во вторник мы же едем с- — рыжеволосый резко осекается, — то есть, во вторник мы, — Пак мнётся, всё никак не решаясь договорить, — блин, тогда давай днём, может, в- Органы брюшной полости обдаёт жаром. Ну да, не трудно догадаться, по какой причине Чимин мог так замешкать. Что бы там ни было, а оно непременно имеет отношение к Намджуну. В голове снова возникает его образ, в одно мгновение вышибая всё, что было в ней до этого. Как всегда, словно по щелчку пальца. Ну конечно, Намджун наверняка навещает Хосока куда чаще, ничего удивительного. Интересно, насколько было бы неловко, встреться они там случайно? Кто бы поспешил уйти первым? Словно бы супруги в разводе никак не могут прийти к консенсусу, чья же на этой неделе очередь проводить время с ребёнком. Хотя... увидеть бы его хоть раз. Хотя бы мельком, и, желательно, случайно. Запечатлеть в памяти его новый образ, чтобы потом прокручивать в голове раз за разом, гадая, чем же он... Господи, Сокджин, ты вообще о чём думаешь? Точка, новое предложение, не? Брюнет поджимает губы, опуская взгляд вниз. Сердце снова болезненно сжимается, заводя свою грустную песню. Иногда Джину кажется, что это какое-то помешательство, настоящая одержимость. С момента последней их встречи будто бы прошла целая вечность; парень продолжает видеть блондина там, где его точно быть никак не может: на работе среди коллег – смотрит на него внимательно своими черными омутами во время совещания; в супермаркете возле дома – проходит мимо с корзинкой, заставляя беспокойно обернуться, а иногда даже лицо Домина будто бы перенимает намджуновы черты. Взгляд Джина плавно поднимается вверх. Ну вот, о том и речь. Мир вновь в одно мгновение преображается, ужимаясь до фигуры, стоящей напротив брюнета в нескольких метрах, притулившись к капоту черного форда. Скуренная до фильтра сигарета падает на асфальт и потухает, и парень отталкивается от опоры и выпрямляется. Черные лоферы, натёртые до блеска. Белая рубашка с подкатанными рукавами оголяет мощные руки, оплетённые нитями вен – совсем как в их ту самую встречу в клубе – стой он действительно сейчас перед ним, то точно бы замерз, подсознание явно не учло в этот раз погодные условия. Расслабленный галстук плавно колышется, подхватываемый лёгким ветром. Дрогнувший кадык и медленно вздымающаяся грудь. Внимательный взгляд, словно считывающий каждую эмоцию. В этот раз иллюзия выглядит до боли реалистичной. Так, нужно проморгаться, и заклинание рассеется. Так происходит всегда. Сокджин трёт уголки глаз большим и указательным пальцем и снова смотрит вперёд. В солнечном сплетении происходит атомный взрыв. — Намджун... — Что? Так ты в курсе?! — пораженно восклицает Чимин на том конце провода. Джин ничего не отвечает, а лишь пялится вперёд, словно пустивший корни под асфальт. А блондин, не разрывая зрительный контакт, делает шаг вперёд. Неуверенный. А потом уверенный. А потом ещё один такой, как предыдущий. — Н-но как, — растерянно лопочет Пак, — откуда? Так он уже успел... вы уже поговорили?! — Поговорили... — Сокджин понятия не имеет, о чём идёт речь, лишь неразборчиво повторяет отголоски фраз, которые успело зацепить сбитое с толку сознание, но это сейчас его волнует меньше всего, ведь Намджун продолжает идти к нему на встречу. Настоящий Намджун недалеко от дома его родителей идёт прямиком к нему. Либо Сокджин-таки свихнулся окончательно. Ещё пара шагов, и он будет совсем... — Да ладно, — Пак с шумом выдыхает, — если честно, я до сих пор не верю. Я не переношу этого ублюдка, но мне так не по себе от того, что он уезжает с концами... но, может, оно и к лучшему, да? А вот в эту фразу внимание вгрызается, словно оголодавший хищник в кусок мяса. «Уезжает с концами...» Сердце пропускает удар. Рука повисает вдоль туловища, автоматически сбрасывая звонок, когда Намджун останавливается напротив него, на расстоянии полуметра. — Здравствуй. Джин болезненно хмурится, не решаясь отвести взгляд. Или не желая, или не в силах... Выберете, что понравится. — Зачем ты... — Прошу тебя, пожалуйста, выслушай меня. Просьба. Самая настоящая. Таким печальным тоном, пробирающая до костей, больно режущая внутренности. Да ты, видимо, издеваешься... Тяжело. Тяжело не сорваться, вцепившись в рубашку, и не спросить, куда это он уезжает во вторник «с концами»? И почему сейчас здесь? Неужели пришёл проститься? Но Джин переводит дыхание и берёт себя в руки. Кое-чему мы всё-таки научились, правда? Например, говорить: — Нет, — Сокджин делает короткий шаг назад, беззвучно выдыхая. Делает успехи. Взрослеет и учится. — Я же просил тебя больше не вмешиваться в мою жизнь. Что такого могло произойти, что ты всё-таки нарушил своё обещание? — голос всё же предательски дрогнул. Не всё ведь сразу. В этот момент телефон снова начинает трезвонить, и Джин медленно приставляет гаджет к уху. — Произошло кое-что. Я понял, что люблю тебя. Взгляд, переполненный сожаления, совсем не идущий этому лицу. Телефон падает на асфальт и замолкает. Вот так ход конём. — Если ты попросишь меня остаться, — уже с большей уверенностью, и снова сделав шаг вперёд, приблизившись практически вплотную, — то я останусь. Теперь от этих глаз никак не скрыться. Сокджин медленно прикрывает веки, стиснув зубы. Стало быть, шах и мат. — Здесь холодно, — брюнет растерянно оглядывается в поисках упавшего телефона, после чего поднимает треснувший предмет, укладывая в карман, — пойдём в машину. Сопровождаемые тревожным молчанием, они проходят к сокджиновой машине и усаживаются на заднем сидении. Брюнет сбрасывает пиджак не смотря на температуру в салоне – градусов пятнадцать от силы, но собственная кровь заставляет конечности гореть. — Понимаешь, что ты сейчас со мной делаешь? — Джин не в состоянии смотреть блондину в глаза. — Понимаю. — Нихрена ты не понимаешь. Потому что если бы понимал, не пришёл бы ко мне, не сказал бы всего вот... вот этого. Намджун, ты каждый раз находишь новый потрясающий способ сломать меня. Безжалостно и так искусно. Имея надо мной власть бессовестно пользуешься ей. В моей жизни только-только всё постепенно начало налаживаться, но снова... снова ты. Парня не на шутку прорывает. Чувства и эмоции, которые давно кипели в нём, наконец, вырываются. Все слова, сдавливавшие горло, льются рекой, а тон голоса становится всё громче. Кажется, это именно то, чего так сильно не хватало с самого начала – выпотрошить душу наизнанку, наконец, избавившись от всех этих болезненных эмоций, не боясь показаться глупым и через чур импульсивным. Больше Джина это не заботит. — Но самое отвратительное здесь то, что в этом есть и моя вина, ведь это я каждый раз ведусь, как маленький ребёнок. Я никогда не могу тебе отказать, потому что в моём мире ты чёртов бог. Кто дал тебе право?! Ты послал меня куда подальше, неоднократно давал понять, что мне не на что рассчитывать, а сейчас ты вдруг говоришь мне, что... л-лю- — конечно же споткнулся об это слово, ну а как иначе. Брюнет замолкает, чувствуя то, как неумолимо подползают слёзы. Ну вот, опять растерял всё достоинство. Щеки в мгновение ока краснеют от стыда – а вдруг он вообще ослышался? — Люблю, — словно услышал. Джин вздрагивает. — Любишь, значит. — Да, люблю. Это сводит с ума. Будоражит и неимоверно злит. Чувства перемешиваются в гремучее месиво: страх, восторг, гнев, трепет – настоящий коктейль из самых глубин ада, который Джин опрокидывает в себя одним глотком, разъедает пищевод и внутренности, заставляет давиться и задыхаться, хватаясь за горло. От сильного наплыва эмоций парень чувствует резкий прилив слабости. Облокотившись затылком на подголовник, брюнет продолжает молчать, чувствуя на себе пронзительный взгляд. — Куда ты уезжаешь во вторник? — парень с трудом сглатывает и смотрит на Намджуна. — Никуда, если попросишь. Сокджин в ответ усмехается. Вот значит, как. — А почему я должен тебе верить? Какие гарантии ты можешь дать? Давай, излагай, супер-компьютер, я весь во внимании. Намджун сам себе кивает. — В этот вторник вечером у меня самолёт до Стокгольма, — блондин присаживается ровнее, — обратный билет я не брал, потому что контракт с «J.T. Construction» заключён на два года с вероятным продлением, — парень выуживает из карманов брюк небольшую книжечку, — они согласны финансировать мой проект. На переговоры с ними и разработку детального бизнес плана и его начальную реализацию я потратил около года и практически все сбережения. Мне выпал шанс, можно сказать, один на миллион, потому что конкуренция – колоссальная. Если я не вылечу в этот вторник – никто меня ждать не станет, — блондин смотрит Джину в глаза, демонстрируя предмет в руках, — это, как ты можешь догадаться, мой паспорт. Если я сейчас от него избавлюсь, то до вторника никак не успею его восстановить, и, соответственно, никуда не полечу. — Что ж, — Сокджин несколько надменно хмыкает, — дерза- Брюнет не успевает закончить, как Намджун в ту же секунду решительно раскрывает книжечку на середине, стискивает с двух сторон, смяв несколько страниц, и, ни секундой не медля, с силой тянет в разные стороны. Глаза Сокджина широко распахиваются, и парень едва ли успевает опомниться, резко вскрикнув и подскочив, вцепляется пальцами в намджуновы ладони. Резкие вдохи-выдохи иссушают горло, а глаза на несколько мгновений застилает черное полотно от лёгкого шока, поразившего, словно молния. Брюнету требуется чуть ли не минута, чтобы прийти в себя. — Ты... ты что, спятил?! Блондин слегка наклоняет голову вперёд. — Всего лишь выполняю твою просьбу. Ты просил гарантийный талон. Я тебе его предоставляю, — на лице ни тени улыбки. Он абсолютно серьёзен. Волосы на затылке встают дыбом. Руки Джина всё ещё поверх намджуновых. Кожу на местах соприкосновения будто обдаёт кипятком. Брюнет судорожно выдыхает, аккуратно отгибает намджуновы пальцы, забирает чудом убережённый паспорт, убирая тот на переднее сидение. — Я... вообще тебя не понимаю. Как-будто передо мной кто-то другой. Что с тобой случилось? — прозвучало даже обеспокоено. — Ты. Тоже давно, с самого начала. По спине пробегаются холодные мурашки. Брюнет молчит, лишь лихорадочно бегая глазами из стороны в сторону. Кажется, сегодня его сердце точно остановится. — Знаешь, на протяжении долгого времени я вёл с собой спор, пока находился с тобой рядом. И думал, что выигрываю, пока не обнаружил, что готов бежать по первому твоему зову. Я пытался внушить себе, что мне просто удобно с тобой. Что это временно и легко поддаётся моему контролю. По началу, может, так и было, но потом, погруженный в мысли, я вдруг нахожу себя на пороге твоей квартиры, где ждёшь меня ты. Снова. И снова. В твоей машине с тобой. А потом в своей, также с тобой. Передо мной тарелка супа, а напротив снова ты. Под ладонями и губами твоя кожа, сводящая с ума, касание за касанием; я не могу остановиться, не могу насытиться. А после внушаю себе, что это всё не значит ничего существенного. Ты застенчиво улыбаешься мне на заседании студсовета, а я, стоя у доски, борюсь с дичайшим желанием сорваться, прижать тебя к столу и сцеловать эту улыбку. Но запрещаю себе это, злюсь, что впервые в жизни сталкиваюсь с чем-то настолько сильным, не поддающимся никакой логике и здравому смыслу, которыми я руководствовался всю свою жизнь. А потом ты озвучил свои чувства, а я в ответ соврал о своих нам обоим, и мы с тобой попрощались. Сожаление не заставило себя долго ждать, но даже так я понимал, что больше не имею права руководствоваться своим эгоизмом и вдруг снова идя на поводу своих чувств ворваться в твою жизнь, продолжая слабо верить в правильность своих поступков. Но потом этот случай в клубе, срывающий мне крышу. Я ведь действительно хотел его убить и убил бы, если бы не ты. Тогда я себя сильно испугался. И ещё сильнее испугался тебя и понял, что если окончательно с тобой не попрощаюсь, то уже не смогу с собой совладать и точно брошу всё на финишной прямой. А потом... исчезает Юнги, — блондин ненадолго делает паузу, — и до меня постепенно доходит. В голове моделируется ситуация. А что, если исчезнешь ты, — Намджун сглатывает, внимательно смотрит на Джина глазами, в которых плещутся эмоции непревзойдённой грусти, — а что, если я больше никогда тебя не увижу? Джин чувствует, как плавится. Как растекается по сидению, как больно стискивает грудную клетку, а изнутри рвётся вой. Он опускает взгляд, аккуратно вытирая нос костяшками пальцев. — Мне стало страшно. Очень страшно и невыносимо больно. И это совсем не та боль, что рождается от поражения, когда теряешь крупную сумму или не получаешь долгожданного одобрения. Она другая, пронизывающая насквозь, разрывающая на мелкие кусочки очень медленно, с особой жестокостью. Стоило мне только краешком сознания подумать об этом, как я сорвался к тебе, решив в кои-то веки быть честным. С собой и тобой. И дело не только в честности, — блондин опускает свою руку на руку Сокджина, — мне очень сильно тебя не хватает. Джин, ты, — Намджун медленно опускает веки, немного сдвигая брови к переносице и поджимает губы, словно ему сейчас физически больно, — нужен мне. Брюнет сидит какое-то время неподвижно, смотря на то, как намджунова рука мягко держит его руку. Касание его ладони не обжигает. Греет. Минута неспешно сменяет другую в терпкой, но не отягощающей тишине, которая мягко обволакивает, проникает в самые недра сознания, оседая тонким привкусом трепета; Джин берёт намджунову руку в свою, чуть наклоняет голову набок, всматриваясь в переплетающиеся ветви проступающих вен, невесомо притрагивается с слегка обветренной коже подушечкой большого пальца, неспешно и вдумчиво скользит по запястью, деликатно обводя запястную косточку. Мыслей – туча, и одновременно ни одной. Он осторожно разворачивает ладонь блондина к себе, непрерывно ведёт вдоль ломанных изгибов, словно что-то считывая с них, подобно игле, считывающей мелодию с виниловой пластинки, посылая по телу Намджуна лёгкую дрожь. Аккуратные тонкие пальцы продолжают орошать шершавую кожу ладони своими прикосновениями, поглаживая, будто успокаивая, будто бы говоря, что всё будет хорошо. Каждое движение впитывается, резонируя по всеми телу, вырождаясь внутри блондина чистейшей нежностью. Намджун внимательно наблюдает за тем, как брюнет немного наклоняется и приглядывается к линии, идущей по центру ладони и обрывающуюся примерно на середине. — Знаешь, что она означает? Блондин в ответ отрицательно качает головой. — Это линия ума. Говорят, что она показывает интеллектуальные способности и генетически заложенный потенциал. — И что говорит моя? — Если верить хиромантии, то дела у тебя обстоят так себе, — Джин коротко усмехается, ловя улыбку Намджуна в ответ, — а чуть ниже – линия жизни, — парень приглядывается внимательнее, чуть сощурившись, что-то отмеряет фалангой пальца, — кажется, годам к шестидесяти ты сляжешь с тяжелой болезнью. Бросай курить, слышишь? — Хорошо, — усмехается блондин. Джин продолжает. — А вот эта... кажется, линия сердца. Длинная, — прикосновения слегка щекочут кожу, Намджун чуть дёргается, не отнимая руку. — Что это значит? — Понятия не имею. Джин снова замолкает, продолжая рисовать только ему понятные узоры на намджуновой ладони, потихоньку собирая мысли, выстраивая их последовательную цепочку. Проходит то ли вечность, то ли минута, а лучше бы первая, и лучше бы не проходила. — Сейчас, — неуверенно начинает парень, голос звучит теперь совсем в другой тональности, и блондин немного напрягается, — сейчас ты буквально отдаёшь мне своё будущее. Вручаешь безвозвратно, протягивая на ладони, — брюнет медленно поднимает глаза, внимательно всматриваясь в черные омуты, — исполняешь мечту, которой уже столько лет. А ведь я уже даже не помню, какого это – жить без мыслей о тебе, — уголки глаз постепенно наполняются влагой, — только вот... неужели ты думаешь, что я посмею лишить тебя того, к чему ты столько шёл? Намджун застывает, теряясь в ответном взгляде. — Намджун, я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, и, кажется, никогда не смогу перестать. Как бы ты не относился к подобным громким высказываниям, всё так, как оно есть. И знаешь, скажи ты мне всё это немного раньше, я бы сам лично избавился от твоего паспорта, поджёг бы твоей же зажигалкой и развеял пепел над Ханганом. Только вот... кое-что случилось и у меня. Также, как и у тебя... у меня было два месяца рассуждений и открытий, по итогу которых, я, наконец, могу сказать, что, возможно, самую крошечную капельку, но смог немного понять тебя, — брюнет прикусывает внутреннюю сторону щеки, ощущая, что слёз никак не избежать, — у меня тоже появилась мечта. И всё это время после нашего расставания в перерывах между мыслями о тебе, а чаще с ними на фоне, — парень слегка усмехается, — я сижу за работой каждый день до самой ночи, а буквально две недели назад, после первого ощутимого успеха, я пришёл к осознанию, что... я хочу большего, — парень выдыхает, — и до меня дошло. Так вот, почему у него... у тебя такой взгляд. Так вот, почему ты так бегаешь спешишь куда-то с портфелем наперевес, еле делая вдох между делами. Я будто бы смог посмотреть на мир твоими глазами, смог, наконец, понять, чего хочу сам, и что у меня тоже... есть амбиции. Есть мечта. Понимаешь, что я имею в виду? Блондин облизывает пересохшие губы, продолжая внимательно слушать. — Останься ты здесь, пройдёт год, а скорее меньше, и ты начнёшь жалеть, потому что упустил, как ты сам сказал, один шанс на миллион. Потому что действовал на эмоциях, подгоняемый обстоятельствами, которые всем нам разбили сердце, заставив в одно мгновение многое переосмыслить. Но время потихоньку пойдёт дальше. Чувства поутихнут и отступят. И ты начнёшь сожалеть. И как бы сильно я не хотел, но не могу быть настолько эгоистичным, что просить тебя остаться. Да, я люблю тебя, я всё ещё безумно люблю тебя, и именно потому... — брюнет смахивает слезинку, скатившуюся к подбородку, — именно поэтому отпускаю. Пожалуйста, исполни свою мечту. И я не останусь позади, ведь буду воплощать свою. А если так вдруг случится, что судьба снова сведёт нас вместе, — парень проталкивает по горлу комок, — значит так тому и быть.

The Japanese Popstars — Shells Of Silver

Намджун продолжает молчать, вновь оплетая руки Джина своими, не желая их сегодня отпускать, только чтобы, не прерываясь, впитывать его тепло, отпечатать прикосновения на своей коже навечно. Неторопливо подносит пальцы к своим губам, и, прикрыв веки, мягко целует тыльные стороны ладоней. И снова молчание, затягивающееся на невыносимое «долго», снова мгновение, граничащее с вечностью. Разговора тяжелее этого у обоих не было никогда. Чувства, льющиеся в одном направлении, имеющие, наконец, такой схожий окрас, пугают своей необъятностью и силой, заставляя то и дело делать паузы, чтобы только не захлебнуться в их разрушительном водовороте окончательно. Парень поднимает веки и смотрит брюнету в глаза. Медленно отнимает ладони от губ, опуская их вниз, укладывая на мягкую обивку сидения между ними. Не выпускает. Всё ещё. — Когда мой здравый смысл заговорил твоим голосом? Джин ничего не отвечает, продолжая безмолвно наблюдать, как крошечные огоньки пляшут в почти черных затуманенных глазах, в которых теперь слишком много всего. И это всё находит пристанище и в нём. Каждое чувство – словно своё собственное. Взгляд, полный нетерпения, полный горького отчаянья, слепой надежды, испепеляющего желания, опускается на слегка приоткрытые губы. Безмолвный диалог. Я сейчас свихнусь от того, насколько сильно я хочу поцеловать тебя Так поцелуй Брюнет чувствует желание Намджуна, которое отражается в нём своим собственным, но продолжает с ним бороться. Взгляд опускается на массивные плечи, и кончики пальцев покалывает от невыносимой жажды ощущать прикосновения, и прикасаться в ответ, ощутить напряженные мышцы под ладонями, впиться в бронзовую кожу, оставляя на ней следы. Хочу тебя касаться Прикасайся Брюнет чуть приближается: тёплое дыхание мягко притрагивается к его губам, и парень делает медленный вдох, осознавая, что голову буквально ведёт от разгоревшегося желания, но тянет, тянет до последнего, пока тело не начинает слегка трясти. Джин приближается ещё, едва ощутимо, ласково и осторожно, опаляет губы Намджуна прерывистыми касаниями своих. Блондин выжидает; его голову тоже начинает кружить о силы скручиваемого желания преодолеть оставшиеся пару миллиметров – безумие, поделённое пополам; он прикрывает глаза. Сокджин продолжает впитывать этот момент, вдыхать тонкий аромат парфюма, который поселился в его лёгких, давно заменив кислород. Ещё секунда... Две... Мучительная пытка, устремляющаяся в бесконечность, отравляет рассудок. Это почти невыносимо. Намджун тяжело выдыхает. Терпение – непрочный канат, который стремительно натягивается, нить за нитью, истончается в мгновения ока и, наконец, резко обрывается. Джин подаётся вперёд, без оглядки ныряя в пучину... намджуновых? Своих? Их чувств. Поцелуй. Невесомый, сдержанный и умопомрачительно нежный, словно первый, выпивающий дыхание, резонирующий по всему телу покалывающими импульсами, пьянит, отравляет, убивает и возрождает; крылья что безжалостно рвут кожу, прорастают из лопаток, но те, что никогда не позволят летать, никогда не позволят чувствовать, как ветер, щекоча, танцует в мягких перьях, а дарящие лишь искаженную иллюзию свободного полёта. Сокджин перебирается к Намджуну на колени не прерывая поцелуй. Пальцы блондина мягко впиваются в плечи, скользят ниже к тонкой талии, вытягивая ткань из-под пояса, очертания идеальной фигуры до боли знакомы, до самых мельчайших подробностей, ведь давно впитаны ими, высечены на подкорке, увековечены в памяти. Намджун чувствует, чувствует слишком много всего и сразу, эти эмоции огромны, разрывают грудную клетку, выливаются наружу, заполняя всё вокруг. Сокджин откидывает голову чуть вбок, подставляя шею, приглашая, выпрашивая к ней внимания, а блондин не смеет ослушаться: аккуратно заворачивает прядку, проводит сначала подушечками пальцев по идеальной коже, будто бы изучая, а потом подаётся вперёд. Губы притрагиваются к месту чуть ниже мочки уха, плавно скользят по бархатистой коже, оставляют поцелуй на острой ключице, спускаются дальше, замирая на оголенном плече, целуют, размазывая мурашки; деликатные прикосновения неспешны, нежны и осторожны, словно в намджуновых руках самый хрупкий материал; пальцы неторопливо расстёгивают пуговицы – одну за другой, атласная ткань, щекоча, сползает с плеч, заставляя волоски на затылке встать дыбом. Сокджин сдавленно выдыхает, такими же аккуратными движениями развязывает узел на галстуке, отбрасывая мешающий кусок ткани в сторону, расстёгивает рубашку, скользит горячими ладонями вдоль грудной клетки и замирает, когда поверх них опускаются намджуновы, слегка прижимая. Блондин устремляет глаза на Джина, внимательно вглядываясь в мириады звезд на дне его зрачков. Сердце под сокджиновыми ладонями буквально сходит с ума. Сто двадцать, а-то и сто тридцать ударов в минуту; обезумевшая мышца стучится с той стороны, словно бы тянется к парню напротив, стремясь оказаться в его ладонях, что так бережно придерживают с тыльной стороны. Оно твоё