Hearing;

«Судьба» Потрясающе громкое слово, заставляющее юные сердца наполняться волнительным трепетом и полыхать ярче звёзд, а взрослых, покрывшихся толстым слоем коросты пресной повседневности, лишь снисходительно улыбаться. «Любовь» Не менее громкое слово. «Я буду любить тебя вечно» «Я люблю тебя больше жизни» Слишком пафосно? Но, может ли быть так, что жизнь и имеет смысл, пока мы всё ещё горим такими чувствами, не считаем их излишне патетичными? Может быть. Только вот и гореть надо умеренно. Если бы только огонь был управляемой стихией. Если бы только...

Rain

Настоящий конец приходит тогда, когда надежда делает последний вдох

Темноволосый парень стоит посередине лесной чащи, обращая взгляд на небесный свод, затянутый плотной пеленой синевато-серых облаков, редкие капли дождя тихонько капают на листву близрастущих деревьев и кустарников, заставляя её покачиваться вверх-вниз. Вода плавно стекает по листочкам и длинным стебелькам, оставляя сверкающие влажные дорожки, точно слезы на щеках. Мелкие насекомые попрятались в траве, вся живность поутихла, природа будто замерла, внимательно прислушиваясь к красивой ненавязчивой мелодии падающих капель. Пушистый туман, плывущий сквозь высокие стволы многолетних гигантов, погружает в прохладную сказку, околдовывающую своей таинственностью, завлекая к себе. Запах влажной земли кажется болезненно знакомым, словно бы лёгкие всегда были наполнены им. Температура с ночи поднялась на десяток с лишним градусов, моментально растопив первый снег, выпавший ночью, будто его и не было, заставив окунуться в тёплое время года по новой, как если бы прошёл целый год. А ощущения убеждают, что не меньше, чем вся вечность. Идущий мелкий дождь – извечный спутник – на этот раз радует своими нежными и по-настоящему деликатными прикосновениями, оглаживая исхудавшее лицо, и побуждая парня чуть приоткрыв рот, ловить тёплые капли языком. Вкус ушедшего лета. Отнявшего за раз слишком много. Парень присаживается на ствол упавшего дерева, подбирает ноги поближе к себе и прислушивается, замечая то, как, оказывается, много разнообразных звуков наполняет лес в эту секунду: редкие перешёптывания ветра, играющего с листвой; раскаты грома где-то вдалеке; едва ли различимое пение неизвестной птицы откуда-то слева; прыгнувшая с ветки на ветку белка, совсем рядом, прям над головой. Чон резко задирает голову, одаривая пушистого гостя с зажатым орехом в лапках мягкой улыбкой. Зверёк какое-то время наблюдает в ответ, заинтересованно наклоняет мордочку набок, и, пару раз шевельнув ушками с длинными кисточками на концах, спрыгивает на дерево по соседству, продолжая свой нелёгкий путь. Хосок неспешно оглядывает чарующий пейзаж лишний раз убеждаясь, каким знакомым тот ему кажется. Почти каждую ночь он видел точно такие же картины в своих снах, такие же изогнутые деревья струились вверх растрёпанными макушками, такие же листья выстилали под ногами многоцветные ковры, но сейчас, через призму давящих воспоминаний и самых мрачных чувств, трудно осознать тот факт, насколько это подозрительно. Да и, вероятнее всего, это лишь игра израненного подсознания, которое в виду пережитого вообще перестало правильно воспринимать и интерпретировать окружающую действительность. Парень ненадолго прикрывает глаза, пытаясь представить то, каким выглядит лес за его спиной: три массивных дуба по диагонали, а у подножья близрастущего раскинула свои пушистые ветви... Хосок чуть хмурится. Азалия? Кажется, именно у её цветков такие остроконечные лепестки насыщенно-розового цвета. Брюнет медленно открывает глаза и без особо интереса оборачивается. По спине проходится холодок, когда прям позади него в метре от сваленного дерева сквозь опавшую листву под высоким дубом пробивается куст с удлиненными овальными листочками и розоватыми цветами, лепестки которых из-за внезапно ударившего холода слегка свернулись вовнутрь. Парень нервно сглатывает, округляя глаза. Наверняка... наверняка он просто заметил его, когда шёл сюда. В воспоминаниях мелькает пушистый куст азалии во всём цвету, так чётко повторяющий контуры того слегка увядшего, что сейчас прямо перед ним. Чон приподнимается, осторожно перелезает через ствол и опускается рядом с растением на колени, приглядываясь повнимательнее. А что, если... Если прямо под ним... Пульс постепенно учащается, когда идущая мелкой дрожью рука тянется к густо растущим листьям и отводит ветви в сторону. Взору открывается камень размером с кулак, одиноко лежащий у самых корней. Хосок осторожно берёт его в руки, и, сняв пальцами налипшую землю, обнаруживает зигзагообразную трещину, рассекающую твердую породу почти ровно по центру. Неужели всё это – игры разума, который стремительно утрачивает способность отличать сон от яви, реальность от воображаемого, а прошлое от настоящего? Брюнет медленно опускает голову. — Без тебя я... схожу с ума. Камень выпадает из безвольно опустившейся руки и катится по земле, раскалываясь надвое, что не остаётся незамеченным ещё одним существом, прятавшимся в невысокой траве. Пятнистое земноводное запрыгивает парню на колени, заставляя того слегка вздрогнуть и поднять глаза. Скользкая кожа переливается в едва пробивающимся сквозь деревья свете; мешочек под заострённой мордочкой плавно надувается и сдувается обратно; жёлтые глаза с горизонтальными зрачками смотрят внимательно, как-будто бы разумно. Лягушка пару раз перебирает лапками и больше не двигается. И мир вокруг снова преображается. Звуки стихают. Мысли в голове стираются, одна за другой. Грудь парня больше не вздымается от тяжёлого дыхания, кровь перестаёт циркулировать, а сердце – биться; разум и тело погружаются с абсолютную бессознательность. Не остаётся абсолютно ничего, ни единого ощущения, словно Хосока полностью стёрло с лица земли. Только огромные жёлтые глаза с причудливыми зрачками продолжают смотреть также пристально. На смену испарившихся ощущений приходят новые, не единожды пережитые. Немота расползается по всему телу, ни то от холода, ни то от приступа сильнейшей боли. Правое бедро так знакомо пронзает чем-то острым, и Хосок пытается поднять руку, чтобы дотянуться до него, но не может пошевелить и пальцем; безумно хочется взвыть в голос, но ни один мускул в теле не желает подчиняться. Больно, больно до безумия. Парень чувствует, как по щекам ползут слёзы. Такие же холодные, как и капли непрекращающегося дождя. Больно. Как же больно. Время идёт, а кошмарная иллюзия не желает растворяться. Или это не иллюзия? С губ срывается болезненный хриплый стон чужим... ...чужим? ...голосом. «Хо...» Связки не подчиняются. Почему... Это не его боль. Не его горечь. Не его чувства. Чужие... Почему они снова пришли? В чьём сердце рождены? Застывший кадр желтых глаз расплывается; сознание потихоньку проясняется, возвращая парню контроль над телом. Ощущения возвращаются поочерёдно: Хосок снова чувствует свои пальцы ног и рук, чувствует, как запах пропитавшегося дождём леса просачивается сквозь ноздри, чувствует, как в колено упирается что-то острое, чувствует влажную ткань куртки и штанов, облепивших тело. Проходит ещё несколько мгновений, и непонятно откуда взявшаяся чужая боль полностью отпускает. Парень делает судорожный вдох и распахивает глаза, ощущая, как на языке появляется мерзкий привкус, поднимающий ком со дна желудка, а спустя ещё несколько секунд Хосок обнаруживает в своей правой руке что-то мягкое и скользкое. Когда мозг, наконец, обрабатывает поступившую информацию через органы восприятия, Чона охватывает настоящий ужас: половина туши лягушки зажата меж его костлявых пальцев с торчащими наружу кишками, а из раскрытого в немом крике рта на землю вываливается пережёванное склизкое месиво. Хосок с воплем отбрасывает надкусанную тушку, и его тут же сгибает пополам, заставляя пасть на землю. Желудок скручивает рвотный спазм, и брюнета выворачивает пережёванными мелкими кишками и отставками вчерашнего ужина.

Hearing — Sleeping At Last

Из глаз брызгают слёзы и обжигают кожу щёк, словно по ним растекается кипящая магма. Парень сворачивается лежа на земле, обнимая колени, не в силах унять объявшую тело дрожь. — Я больше так... Хосок громко шмыгает носом, безрезультатно прочищая горло, морщась от непроходящего привкуса рвоты на языке; спазмированные мышцы ноют, заставляя перевалиться на спину. Колючие капли тарабанят по лицу, затекают в глаза и уши; дыхание замедляется. Пустой взгляд устремлен в кусок понемногу светлеющего неба, едва пробивающийся через кроны деревьев. Разум также пустеет, уже не предпринимая попыток отыскать ответы на вопросы. Рука вытягивается вперёд, словно пытаясь прикоснуться к синему полотну, кажущемуся сейчас особенно недосягаемым, с одной единственной просьбой. И опускается, зарываясь в листве. — Забери меня... пожалуйста. Тело потихоньку слабеет. Веки медленно опускаются. Хосок больше не чувствует холода. Не чувствует дождя и ветра. Не чувствует мокрых листьев под ладонью. Синий занавес постепенно сменяется чёрным. Хосок больше не чувствует. Но... Слышит. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Меж бровей образуется складка. Ту-дум. Ту-дум. Биение сердца. Ту-дум. Ту-дум. Едва уловимый пульс. Разве его? Ту-дум. Парень осторожно опускает ладонь на свою грудную клетку, ощущая, как учащается его собственный пульс, отбивая совершенно иной ритм, но в ушах... Ту-дум. Ту-дум. — Хосок Глаза резко распахиваются. Разряд тока пронзает тело с такой силой, что брюнета встряхивает, заставляя резко подскочить. Тело уводит вперёд, и парень едва успевает выставить руки, чтобы не ткнуться носом в землю. Неужели... Это его? — Ю... Его пульс в ушах становится громче. Такой слабый и медленный, как будто вот-вот остановится. Хосок подрывается на ноги и прислушивается вновь, рыская обезумевшим взглядом по сторонам. Время вновь останавливается, как это было ни раз до этого. Ощущения обостряются, силы вновь приливают к конечностям, заставляя зрачки нервно забегать из стороны в сторону. — Юнги! — дикий вопль молниеносно проносится сквозь деревья, утопая в лесной чаще. Хосок срывается с места и пускается в бег. Ту-дум. Ту-дум. Всё громче и ближе. Ноги несут тело в неизвестном направлении. Встречные ветки больно хлещут по лицу, оставляя мелкие царапины. Адреналин отравляет кровь. Пульс продолжает направлять, рождая верную дорогу. — Хо... Большой валун, два поворота влево, короткая тропинка, уводящая в самую глубь; мокрые кроссовки скользят по листве, но успешно удерживают тело. Поворот, ещё поворот, спуск вниз прямо в небольшой пруд. Холодные брызги грязно-мутной воды летят во все стороны, подводные камни устраивают невидимую глазу полосу препятствий, но Хосок не сбавляет скорость и на сотую долю секунды, преодолевая их все. Бежит, точно зная, куда. Пока голос в голове становится невыносимо громким, перекрывая все звуки. Зовёт, неустанно направляя. Вверх по ухабистой дороге, хватаясь руками за торчащие корневища, подбрасывая себя так быстро и ловко, словно тело – не ослабевший мешок к костями, а сам ветер. Деревья, деревья, деревья, и... Каменный выступ, присыпанный листьями. Едва заметное окно, намертво заколоченное досками. Парень пробегает ещё пару метров и едва ли успевает притормозить, практически впечатываясь в непонятно откуда взявшуюся посреди леса постройку, потонувшую в листве и ветках. Сердце из груди неистово рвётся наружу с такой мощью, что левая рука слегка немеет, а голову начинает кружить. Хосок пару раз встряхивает головой, и тут же хватается за торчащую доску и тянет на себя, что есть мочи, но та будто намертво приросла. Он останавливается, смачивая высушенное горло слюной, проносится молниеносным взглядом по сторонам. Мысль ударяет в голову, и рука в то же мгновение ныряет в карман в поисках ножа. Брюнета вновь ошпаривает от осознания того, что в нём пусто. — Нет, только не... Парень падает на колени, судорожно разбрасывая листву в разные стороны. — Пожалуйста! Отросшие ногти сбиваются в кровь о попадающиеся под руки камни, но Хосок ничего не чувствует, одержимый своей целью как можно скорее отыскать потерянный предмет. Но тщетно. Парень подымается с колен и вновь бросается к заколоченному отверстию, впиваясь пальцами в торчащие гвозди и тянет на себя с такой силой, что, наконец, один поддаётся. Как и второй. Ржавые гвозди вспарывают кожу, глубоко и безжалостно вонзаются в подушечки пальцев, нанося глубокие дыры, из которых брызгает багровая кровь, но парень не останавливается, не чувствуя боли, остервенело продолжая выдёргивать гвозди один за другим. Одна доска, наконец, поддаётся, и, оказавшись в перепачканных кровью руках, летит в сторону. Пальцы немеют и плохо слушаются, и оставшиеся доски удаётся сбить ударом ноги. Решительный удар разламывает последний кусок древесины на части, и брюнет, не удержав равновесия, проваливается половиной туловища в появившееся углубление. Щепки и торчащие по краям гвозди продолжают рассекать кожу, нанося всё более серьёзные увечья, что также остаются без внимания. Спустя минуту мучений, Хосоку всё же удаётся протолкнуть тело вперёд. Небольшое помещение выглядит до боли знакомо даже в слабом освещении. Каждую ночь, в каждом сне. Ты всё это время... ждал меня здесь? Брюнет прикрывает глаза на несколько секунд, чтобы поскорее привыкнуть к темноте, и пытается приподняться, но низкий потолок едва ли позволяет стоять в полусогнутом положении. Когда парень вновь открывает глаза, то его сердце пропускает удар. В самом углу помещения... Укутанный в ткань из мешковины... Лежит Юнги. Неподвижно. Ноги парня подкашиваются, и Хосок из последних сил бросает своё тело вперёд, за долю секунды сокращая расстояние между ними. Липкий страх окутывает тело, сознание бьётся в истерике, но парень успокаивает себя, выравнивая дыхание. Он осторожно присаживается рядом, роняя горячие слёзы. Глаза Мина закрыты. Словно он крепко спит. Хосок осторожно отгибает уголок одеяла, закрадываясь окровавленной ладонью под грязную толстовку, прикасается к шее. От соприкосновения с ледяной кожей парня вновь встряхивает. — Пожалуйста, — хриплым шёпотом. Указательный и средний палец застывают на предполагаемом месте сонной артерии. — Умоляю... Глаза выжигает от слёз. Ту-дум. Ту-дум. Кожа под пальцами холодна, словно лёд, но, едва-едва уловимо, пульсирует. Сердце бьётся так тихо, так медленно и лениво совершая каждый последующий удар, словно прощаясь, словно вот-вот остановится но... ...бьётся. — Юнги... Борясь с судорожными рыданиями, брюнет осторожно подхватывает тело на руки, аккуратно прижимая к себе, пытаясь передать Юнги всё тепло, что в нём есть. — Пожалуйста, потерпи, Юнги... скоро мы... будем дома. Глаза застилает чёрной пеленой. Пронзительный шум машины скорой помощи. Искаженные звуки голоса, что-то передавающего по рации. Никак не разобрать. Веки Хосока чуть приоткрываются, но размытые паззлы не собираются в единую картину. Всё происходящее смешивается в тошнотворный калейдоскоп. Яркие вспышки света проносятся перед глазами одна за другой. — ...серьёзная потеря крови! Незнакомый звонкий голос обрывками урывками больно бьёт по перепонкам. — У него судороги! Пульс – менее тридцати ударов в- ! — ...да дайте пройти, не мешайте!! Как же они шумят. Умолкните... Где... — Ю... — с губ срывается сдавленный стон. — Он в сознании! Брюнет прилагает все усилия, чтобы шире открыть глаза и поднять голову, но быстро оставляет попытки, ощущая, как слабость накатывает с новой силой. Чьи-то голоса продолжают звенеть в ушах, звуки быстрых шагов отдаются в висках невыносимой болью. Все кости в теле будто перемолоты в мясорубке. Но физическая боль мало по малу отступает и сходит на нет. В голове воцаряется одна единственная мысль. Губы вновь чуть приоткрываются. Слова, что во всеобщем сумбуре, никем не будут услышаны. — Я нашёл тебя... мой милый Юнги... больше мы никогда... Веки Хосока становятся всё тяжелее, пока не закрываются вовсе. — ...никогда не расстанемся. До наступления абсолютной темноты губ касается искренняя улыбка.

***

Белые лепестки, подхваченные ветром, скользят по воздуху, заплывая в комнату через приоткрытое окно. Потрясающий правильно-сладкий аромат наполняет лёгкие, и Чимин делает глубокий вдох, ненадолго задерживая дыхание, словно напитывая им каждую клеточку своего тела. Весна в этом году по-особенному чарующая. Пак прикрывает глаза, подставляя лицо яркому солнцу, что нежно, совсем по-летнему, греет щеки, орошая их лёгким румянцем, пока кот с пепельной шёрсткой следует примеру парня, подставляя своё пузико ласковым лучам, сладко потягиваясь на чиминовых коленях. — Да всё уже сгорело к чёртовой матери. А я предупреждал, что нужно сразу переворачивать, как только пузырьки появятся, — доносится со стороны кухни, перебиваемое звуком закипающего чайника. — Цыц! Всё збс. Зырь, какие румяные! — Попа твоя – румяная. — Она у меня смуглая. Хочешь проверить? — Ох бля, — нервный выдох, — Чимин, короче, звони в службу доставки. Рыжеволосый неспешно оборачивается на голос и окидывает взглядом троих парней, облепивших плиту со всех сторон с нахмуренными лицами, словно бы решая проблему вселенского масштаба. Запах подгоревшего теста рассеивается по комнате, неслабо ударяя в ноздри, вырывая у Пака нервный смешок. Проблема, стало быть, решения не нашла. Рыжеволосый приподнимается и тянет ручку, открывая окно шире, после чего ныряет рукой в карман и выуживает телефон, чтобы заказать доставку еды на дом, попутно обращая внимание на виджет с прогнозом погоды. К вечеру обещают дождь. Кажется, первый в этом году. Но точно не последний. Чимин привстаёт, коротко охнув от покалывающего неприятного ощущения в затёкших конечностях, и плетётся к комоду, выдвигая нижний ящик. — Ну что, вот и настало твоё время, да? Парень смотрит на сложенный зонт ярко-жёлтого цвета и расплывается в тёплой улыбке.