Враг мой?..

11 декабря. 7 часов после

Эрион

      Эрион сидел в полумраке прогулочной комнаты. Развалился на диване и забросил ноги на стол. Бессмысленно пялился на проплывающих за стеклом рыб, потирал лоб и прокручивал в голове события этого блядского дня.       Не рискнул идти к Сцилле, хотя очень хотелось. Хотелось увидеть ее, убедиться, что она в порядке… Хотя, в каком, блядь, порядке она может быть?..       По крайней мере, что она цела, невредима, переоделась в сухое, выпила горячего чаю, быть может, душ приняла…       Сомнительно, что самостоятельно она хоть что-то из этого базового списка сделала. Она и без шока, паники и нестабильного эмоционального состояния не особо озадачивалась заботой о себе. А Эрион сейчас позаботиться о ней не мог…       Не подпустит. Естественно. Да и он не то, чтобы в праве лезть к ней со своей заботой после всего произошедшего…       Но до спазмов в ноющих кишках хотелось. И позаботиться, и увидеть… И стать, возможно, грушей для отбивки морального удара и выплеска негатива.       Она шагнула в пропасть. Ей нужна какая-то разрядка. Больше, чем Эрион предоставил. И тревога, болезненная, окрашенная повышенной кислотностью желудка, разъедала изнутри.       Хоть бы ничего больше не надоумилась с собой сделать…       Эрион уповал на то, что Сцилла не хочет умирать. У нее нет такого вектора. Наклонности — есть, но только в контексте сиюсекундного выхода из безвыходной ситуации.       Как анестезия, а не самоцель. Или как отчаянная самоотверженность, где она ставит задачу выше собственного блага, но сейчас не та ситуация.       И в ее комнате — а она точно там, это Эрион выяснил, затребовав отчет со всех, мимо кого она проходила — нет ничего потенциально смертельного, об этом Эрион позаботился после ее давнишней ремарки про «перерезать горло». Ни лезвий, ни ножей, ни веревок, ни…       Эрион выдохнул. Она не станет вздергиваться на простыне или пилить вены бритвенным станком. Точно не в ее стиле. Она не упрямая суицидница. Не то, что Эрион в свое время…       Тем более не станет она таким промышлять после как встряски, так и какой-никакой эмоциональной разрядки в виде катастрофично-желанного поцелуя…       Запутал только все еще больше. Но точно вышиб Сциллу из курса на пропасть.       Хоть что-то хорошее должно же быть в его несдержанности и расхристанности…       Желчь обожгла пищевод и подкатила к небному язычку. Эрион сглотнул ее, поморщившись, и сполз по спинке дивана ниже.       Тремор после перекалибровки еще не отпустил в полной мере. И последствия внепланового входа в боевую прошивку, без предварительной подготовки, екали ритмичными спазмами в стенках желудка, в раздраженной поджелудочной, в желчном пузыре, плюющемся выбросами содержимого через деформированную шейку…       Диета. На ближайшую неделю — так точно. Препараты… вроде все есть в персональной аптечке. Но план восстановления не совместим с алкоголем, а надраться хотелось ой как сильно. Потому Эрион медлил.       Хуже уже не будет, если он пропустит через себя пару-тройку стаканов виски. А если после проблюется — и того лучше. Ведь вставший в позу желудок ни извергать, ни переваривать содержимое не собирался.       Эрион лениво мотнул головой, чтобы отбросить с глаз слипшуюся от крови Дрейда прядь, и голова отозвалась гудящим звоном. Эрион мимолетно скривился и коснулся рассеченной губы. Затем — скулы. Прощупал фингал под глазом.       Ремиль нормально так его отмудохал. Результативно, конечно, но морда теперь болит. Как и раздражающее ощущение незавершенности.       Приоткрыв рот, Эрион скривился явственнее — кажется, Ремиль еще и челюсть ему выбил. Обхватив с двух сторон нижнюю часть болящей морды, Эрион резко дернул ее вниз и вправо, чтобы вправить — послышался щелчок сустава.       Ауч. Неприятно. Но челюсть встала на место, а значит, ноющий дискомфорт скоро пойдет на спад.       Потянувшись дальше в почти автоматической самодиагностике, Эрион коснулся затылка — кажется, разбит.       Ну да. Под пальцами прощупывалась приличных габаритов шишка, оплетенная спекшейся кровью. Что логично — Томми о голову Эриона пришлось расхреначить стул, да так, что тот разлетелся на несколько составных частей.       А стул армированный, между прочим.       А Эрион Томми, кажется, сломал нос… По крайней мере, он прилично сдвинулся в бок и вмялся внутрь лица.       Что же… нечего было лезть под руку. Все знают, что в боевом режиме пытаться встать между Эрионом и целью может быть несколько травмоопасно. А то и ненамеренно-смертельно. Хорошо, что только сломанным носом да легкими телесными обошлось.       Сжав и разжав кулаки, Эрион подметил сопротивление — плотная пленка крови сковывала движения. Мельком окинув взглядом буро-алую картину, свалявшуюся под ногтями, в каждой микролинии кожи, и особенно — в сгибах на внутренней стороне ладони и запястьях, Эрион мимолетно проскрипел зубами.       Десять секунд. Каких-то жалких десять секунд — и он добил бы мерзкую гниду… Совсем немного — и вдавил бы его ублюдские глаза в блядский череп, смешав дерьмовые зрачки с мозговой жижей…       Да, это ничего бы не исправило. Но от сердца бы отлегло.       Блядь, еще и костяшки сбил… Вот это в самом деле обидно. Эрион вздохнул, оценивая нанесенный себе урон. И почему не додумался перевязать эластичным бинтом?.. Все разы до этого срабатывало ведь…       Не до того, конечно, было. Но и, несмотря ни на что, его костяшки — не только его дело, так что… мог бы и получше о них позаботиться.       Касательно угрозы Ремиля Эрион уже почти не переживал. Смысл?.. Он получил предупреждение и сделает максимум, а то и больше, чтобы предупреждением оно и осталось.       Сцилла не окажется в криокамере, а сам Эрион — в карцере, пока он жив. А умирать он не собирается.       В конце концов, Ремиль решил, что Эрион вылетел в боевую прошивку бесконтрольно… Он ведь не знал, — и лучше ему и не знать, — что это было вполне осознанное решение.       Как и игнорирование команд было вполне осознанным. Насколько это возможно в том состоянии.       Просто впервые контроль Ремиля оказался под сомнением — он думал, что управляет Эрионом полностью, но не знал, что это управление возможно только благодаря добровольному подчинению.       Если бы Эрион не хотел, не подчинялся бы, и преследовал исключительно свои цели в режиме машины для убийств.       Просто раньше приоритетом номер один был Ремиль. Теперь приоритет сместился, и вмешалось личное.       Но Ремилю об этом знать не обязательно. И в дальнейшем Эрион не станет демонстрировать это так явно.       Эта проблема для него отнюдь не первостепенная, да и в целом — не очень проблема. Разберется. Тем более, что угрозы отправить Сциллу в криосон — ни разу не беспочвенные, Ремиль запросто способен воплотить их в жизнь — Эриона преследуют с того самого момента, как Сцилла рухнула ему на голову. И до сего дня Эрион успешно справлялся с задачей этого не допустить. Пообвыкся уже.       К тому же… не настолько все шатко, как могло бы показаться со стороны.       Эрион прекрасно понимал свою ценность и важность для Ремиля как выгодного ресурса. А Ремиль не идиот. Он видит дальше прямых линий и считает не только выгоду, но и последствия. И дорожит своим лучшим оружием.       Давление — инструмент. Но инструмент, который можно переломить, если навалиться сдуру. И Ремиль это знал. Всегда знал, с кем имеет дело.       Эрион никогда не был послушным. Он был лояльным. Разница — критическая.       Лояльность держит лучше любого принуждения. Но стоит попытаться заменить ее силой — и на выходе получается не управляемый инструмент, а сломанная конструкция, способная обрушиться на того, кто дернул за рычаг.       Ремиль не станет давить без веской причины. Потому что понимает цену ошибки. Знает, чем это может закончиться. Видел, на что способен Эрион, когда с него снимаются ограничения. Да и в тисках ограничений — в том числе.       И Эрион знал, что Ремиль это знал.       Понимал, где проходит грань. Чувствовал, как далеко Ремиль готов зайти — и где остановится.       Это не делало ситуацию безопасной. Но делало ее… предсказуемой.       А с предсказуемыми угрозами работать проще. Главное — не давать поводов. Не демонстрировать. Не подставляться. Держать под контролем. Своим, не чужим. И тогда рычаг так и останется рычагом. Не нажимной кнопкой.       Сегодня Ремиль понял, куда давить. Но вместе с этим понял и другое: его власть над Эрионом не абсолютна.       И, будучи грамотным стратегом, он не станет предпринимать ничего, что способно обрушить то, на чем эта власть держится. Не станет проверять пределы на прочность без крайней необходимости. Не станет менять добровольную лояльность на открытое неповиновение масштаба катастрофы.       А катастрофы не избежать, если снять с Эриона то единственное, что делает его исполнительным, послушным, безукоризненным инструментом — предохранитель лояльности.       Этот зверь добровольно надел на себя ошейник и вручил поводок главнокомандующему повстанием. Но ему ничего не стоит перекусить поводок вместе с рукой, которая его держит, если ошейник обратится удавкой.       Впервые за все время у Эриона появилась болевая точка. Рычаг. То, за что можно зацепить.       Сцилла.       Формально — это делает его уязвимее. Проще для давления. Проще для контроля.       Но Эрион не чувствовал страха. Он чувствовал… ясность. С тихим, почти равнодушным холодом осознавал: это не просто уязвимость. Это — сила. Та самая, которой он был лишен.       Раньше у него не было ничего. Ни привязанностей, ни ниточек, за которые можно дернуть. Его нельзя было продавить, потому что нечего было ломать.       Но и предела у него не было.       Теперь предел появился. И вместе с ним — направление.       Уязвимость не ослабляла его. Она задавала вектор. Делала силу не абстрактной, не функциональной, а направленной. Сосредоточенной. Предельной.       Пока он был один — он был опасен. Но теперь у него появилось, что защищать. Что терять.       И это меняет все.       Защищающий не отступает. Не считает. Не ищет компромиссов, когда грань перейдена. Если надавить на эту точку по-настоящему — в ход пойдет уже не инструмент, не боевая единица и не подчиненный.       В ход пойдет неподконтрольный раненный зверь без тормозов, рвущий первее осмысления.       Ремиль это поймет. Уже понял. И не станет проверять. Потому что теперь Эрион опасен не тем, что его нельзя сломать. А тем, что его нельзя будет остановить.       Шея ныла от мышечной перегрузки, и Эрион уронил затылок на спинку дивана — отдалось пульсацией в шишке и висках, но терпимо. Зябко повел плечами — прохладнее стало. С шумом выдохнул:       — Хоть бы Сцилла там не мерзла, простынет ведь…       Не хватало ей до кучи к и без того отвратительному состоянию схлопотать какую-то гадость вроде соплей или кашля… Может, подбросить ей термос с чаем под дверь?.. А что, она просила за ней не ходить и сказала, что не хочет его видеть. И в случае подброса согревающего — и, возможно, успокаивающего, можно ромашковый или мятный заварить, а лучше — из мелиссы, — элемента Сцилла Эриона и не увидит, и, формально, хождением за ней это не назовешь…       А если не сработает — получит термосом по морде, что тоже неплохо для Сциллы в качестве сброса негатива, щлюзом для которого Эрион вполне не против побыть.       Но упрямая же она, что барашек, может из принципа отказаться принимать тот же чай от Эриона… Надо попросить кого-то стать посредником в этом нелегкой операции. Стелза, например. Его Сцилла знает, он самый безобидный и к сегодняшнему вообще отношения не имеет.       За спиной послышались шаги, и через пару мгновений на столешницу опустилась бутылка виски.       Как вовремя. Прямо снята моральная дилемма — выпить сегодня или нет. И кстати, можно плеснуть немного в чай для Сциллы — отогреет и расслабит быстрее…       Следом за бутылкой в поле зрения объявилась Тала. Скрестила предплечья на груди и окинула Эриона скептичным взглядом.       — Ну и устроил ты сегодня, — покачала она головой и швырнула в Эриона пачкой влажных салфеток.       Эрион с самым невозмутимым видом их поймал на лету, вскрыл упаковку и принялся безмятежно вытирать руки.       — А где Сэмми? — поинтересовался он, придирчиво вычищая из-под ногтей кровь.       — Прячется в радиолокационной. Ты же знаешь, он к тебе теперь не подойдет, пока не убедится, что ты завершил протокол и угомонился, — ответила Тала и плюхнулась на диван напротив.       — Жаль. Не увидимся, значит, долго, — протянул Эрион, лениво комкая и отбрасывая полностью бурую салфетку в сторону. — Протокол мне завершить не дали.       — Это я тоже в курсе, — фыркнула Тала.       — А Сэмми мог бы уже и привыкнуть, — продолжил Эрион мысль, подчищая вдоль предплечья. — Столько лет дружим, а он до сих пор боится моей базовой прошивки…       — Сэм — страшный перестраховщик, не обижайся на него за это, — усмехнулась с толикой тепла Тала.       — Сэм еще и мой заместитель, — приподнял Эрион бровь.       — А еще у него телесная память сильнее мозговой, — хмыкнула Тала. — Он всех, кто однажды переломил ему парочку тяжких телесных, обходит десятой дорогой, когда те в нестабильном состоянии.       — Эффективно, что сказать, — пожал Эрион плечом и поморщился от этого неосторожного движения.       — Бесяче, — фыркнула Тала. — Он в последние мои месячные на сколько, на две недели сбежал? — закатила она глаза.       Эрион с трудом подавил смешок и утвердительно кивнул.       — Так что не обессудь, твой лучший друг и заместитель не подойдет к тебе на пушечный выстрел как минимум дня три, а то и больше, — забросила Тала ногу на ногу. — Я его выпинаю по возможности, но…       — Да ладно, оставь Сэмми в покое, — усмехнулся Эрион, оттирая пятна на запястьях. — Если еще и ты его напугаешь, куда ему, бедолаге, деваться? От тебя он обычно сбегает ко мне, а тут — патовая ситуация получится… Мы все равно его любим, даже когда он слишком перестраховщик, — обронил он, отшвырнув пятую окровавленную салфетку.       Что-то лучше ситуация не становится — руки как были красными, так и остались.       — Мне обязательно страдать этой херней? — вздохнул Эрион, доставая очередную салфетку. — В душ потом схожу, ну зачем…       — У меня стаканы граненые, я как потом буду кровищу с них смывать? — возмутилась Тала и поставила посуду на стол. — Не выпендривайся и три. Ладошки хотя бы.       Эрион проворчал себе под нос что-то в духе «могла бы одноразовые принести, раз такое дело», но продолжил орудовать салфеткой с хирургической дотошностью.       И не угомонится ведь теперь, пока задачу поставленную не выполнит.       — Пока занят, рассказывай, — кивнула Тала. — Что сегодня была за внеплановая бойня и по какому поводу столько чести «дядюшке» Сциллы? — изобразила она кавычки в воздухе.       — А то, что этот «дядюшка» меня подставил, причинил Сцилле много боли раньше и вышиб ее в ретравматизацию этой боли теперь, не достаточный повод пересчитать ему кишки и выдавить их через рот?.. — скептично протянул Эрион, приподнимая бровь.       — Ну, в целом… — задумчиво согласилась Тала. — А в каком смысле — подставил? — прищурилась она.       И, чуяла Эрионова требуха, огребет он сейчас за озвученное по первое число. Потому вздохнул и сосредоточился на вычищении костяшек.       — Я не говорил Сцилле, что он выжил, и тем более — что он здесь, — тихо ответил Эрион — и да, по плечу прилетело моментально.       — Придурок! — прокомментировала Тала, встряхивая рукой, которая у нее довольно тяжелая. Эрион потер ушибленное место — не то, чтобы больно, но отозвалось по нервам. — Нахера скрыл?! — возмутилась она громче.       — Не нахера, — фыркнул Эрион, отбрасывая грязную салфетку и доставая новую. — Я пытался сказать. Но не смог.       — Владыка всемогущий, какой же ты дилетант в отношениях, ну не в зуб ногой просто!.. — хлопнула себя Тала ладонью по лбу. — Вот видно по тебе за три мили, насколько коротит от одного вида Сциллы… И что, мозги аж настолько отшибает? — взглянула она со смесью раздражения и сочувствия.       Эрион зыркнул на нее исподлобья, методично шурша салфеткой по коже, но показательно промолчал.       — Боже, шкаф взрослый, а как поставить в известность по вполне рабочему поводу, с практичной точки зрения — так яйца кончились, — вздохнула Тала.       — Ты видела сегодня реакцию на этот рабочий повод и практичную точку зрения, — огрызнулся Эрион.       — Ну так кончено — нихера себе шок какой, увидеть живого мертвеца, который тебя обидел! — возмутилась Тала.       — И услышать про этого мертвеца было бы так же тяжело по уровню наносимого урона, — буркнул Эрион.       — Но зато она была бы морально подготовлена.       — Если б ты не повела ее по этому сраному коридору, она ничего бы и не узнала, — прорвалась раздраженная ремарка, и Тала гневно раздула ноздри.       — Меня виноватой делаешь? — прищурилась она. — Мне откуда было знать о твоих гениальных — нет — планах?       — Я не делаю тебя виноватой, я злюсь на совокупность идиотских факторов…       — Если бы ей просто сказал, никаких факторов бы не возникло!       — Ты бы сказала Сэму, будь его мамаша здесь? — не выдержал Эрион, и Тала захлопнула рот. — Так просто это было бы? — едко уточнил он и пульнул салфетку на пол. — Наливай, блядь, харош мне мозги канифолить, — проворчал он после продолжительного растерянного молчания. — Не заляпаю твои стаканы — ладошки чистые, — язвительно продемонстрировал он руки.       Тала фыркнула и потянулась за бутылкой. Отвинтила крышку, налила пол стакана — Эрион недовольно приподнял бровь, намекая на малое количество, и Тала так же недовольно долила до краев — и толкнула к нему по столешнице.       — Какие же вы, мужики, идиоты, когда касается нас, женщин… — пробормотала она, наливая и себе. — Ладно, могу понять — действительно непросто было о таком рассказать, но блядь, Эрион, запрос был один-единственный — на честность. Все, — подалась Тала вперед с крайне саркастичным видом, разведя руки в стороны для пущего эффекта насмешки. — Вы, кретины, сильные, умные, смелые и ответственные на поле боя, в тылу врага или на брифинге, а чуть что из эмоциональной сферы — так сразу пацаны-полудурки, неспособные два плюс два сложить…       — Женское два плюс два — это ловушка уровня алгебраической геометрии, математического анализа и великой теоремы Ферма, — буркнул Эрион, отпивая долгожданный виски. — Легко только на поверхности, но чуть подкопни — и лезут формулы, интегралы и кубические вычисления…       — Только потому, что вы все усложняете! — стукнула кулаком по столу Тала. — Я вот говорю Сэму: я хочу шоколад. Это значит только одно — я хочу шоколад. И хочу его прямо сейчас, иначе я об этом бы и не говорила. Логично? Логично, — отбросила Тала с лица платиновую короткую прядь. — Что делает Сэм? Начинает ковыряться в том, каких микронутриентов не хватает моему организму, когда возникает тяга к сладкому, что именно содержится в какао-бобах, и о каких нарушениях может свидетельствовать желание втоптать целую плитку в два часа ночи. И делает вывод — мне нужно обследование организма на предмет нарушений, патологий или вялотекущих заболеваний, — закатила она глаза. — А я, блядь, просто хочу шоколад! — рявкнула Тала. — И надо его просто принести, а не проводить математический анализ этого простейшего примера! Два плюс два — четыре, а не корень из восьмиста в кубе с интегрированными переменными! — раздраженно взмахнула она рукой. — И он потом еще удивляется, что получает по лицу… — добавила тише.       — Но ты поставила нечеткую задачу с размытыми границами — если бы ты сказала «принеси шоколад»… — начал Эрион разбирать нестыковки в формулировке в попытке выгородить друга, и в него прилетела диванная подушка.       Внезапно так, и увернутся не успел. Болящая морда от встречи с ней заболела интенсивнее, и Эрион щелкнул на место челюстью.       — Вот! — ткнула в него пальцем Тала. — Что за усложнение? Неужели так сложно допереть, что если я в два часа ночи говорю, что хочу шоколада, то надо его просто принести? Закрыть потребность? — возмутилась она. — Когда вам на миссии подрывник говорит: «нужен тротил», вы не ударяетесь в логарифмические исчисления того, почему ему нужен тротил и что за скрытый смысл стоит за его формулировкой — вы закрываете потребность и поставляете ему тротил! — фыркнула Тала. — И, я уверена, скажи тебе Сцилла, что хочет шоколад, зная тебя, ты не плитку бы ей принес, а купил шоколадную фабрику вместе с плантацией какао-деревьев, — прищурилась она. Эрион забуксовал на секундочку, переваривая такую перспективу, и, в целом, согласно кивнул. А чего мелочиться-то?.. Тем более, в контексте закрытия потребности — в таком случае закрыть ее надо максимально. — А надо просто плитка! — полетела в него очередная подушка, от которой увернуться он уже успел. — Одна! Сраная! Плитка! В конкретный момент времени! — принялась лупить по плечу Тала.       Эрион, дождавшись, пока Тала, по ее мнению, закончит выбивать из него дурь, преспокойно отпил виски.       Приятное тепло прожгло гортань и осадило горечь от изжоги, но спазмированный желудок не очень рад был поступлению такого анальгетика и начал поднимать бунт.       Ну и отлично, значит, точно проблюется сегодня.       — И это все, конечно, хорошо, и, как ни странно, даже логично, — начал Эрион, и Тала мигом вспыхнула злобой от его слов, но пока держала кулаки и подушки при себе, — но как понять, где два плюс два равно четыре, а где начинается сложный процесс с интегралами?.. — приподнял он бровь. — Твой пример с шоколадом очень показателен, но бывает ведь, когда вы говорите одно, но стоит за этим другое…       — Ты далеко ушел от изначальной темы, — фыркнула Тала. — Дело не в шоколаде, не в арифметике и не в намеках — дело в том, что от тебя требовалось быть честным, а ты проебался, потому что склонен к гиперанализу и не способен упростить до понятного «два плюс два равно четыре», — сдвинула она брови, скрещивая предплечья на груди.       — А вот теперь, — подался вперед Эрион, упершись локтями в колени, — я поясню, почему ты не права в своих «упрощениях», — изобразил кавычки в воздухе он. — Проблема в том, что Сцилла не говорила ничего, никаких прямых запросов не давала, ничего не просила и никак не давала понять, что для нее приемлемо, а что нет, — твердо изрек Эрион. — Все, что я о ней знаю — результат наблюдений, анализа, выстраивания последовательностей и того самого математического исчисления, — изогнул уголок губы он. — Так что не надо говорить, что в чувствах все просто.       — В чувствах все просто, — безапелляционно изрекла Тала, на что Эрион закатил глаза. — Проблема не в чувствах как таковых, а в том, что в ваших конкретных чувствах имеются целых два кретина, которые все усложняют, — скептично протянула она. — И это не отменяет того факта, что ты знал о Сциллиной непереносимости лжи, и все равно облажался.       — Я этого и не отрицаю, — вздохнул Эрион и залил в себя остатки виски залпом. — И не оправдываюсь — я струсил, честно это признаю.       — Кто бы мог подумать, что командир-капитан, Артофон, первый заместитель главнокомандующего, стратег, тактик и аналитик проштрафится на такой мелочи, как трусость, — хмыкнула с поддевкой Тала.       — Мне чувство страха раньше было неведомо, — буркнул Эрион. — Потому и методов регуляции в моменте не нашлось.       — Тебе никакие чувства раньше были неведомы, потому ведешь себя в целом, как слабоумный олух, — фыркнула она беззлобно.       — У тебя там спектр богатой на оскорбления речи когда закончится? — поморщился Эрион. — И кретин, и идиот, и олух…       — Погоди, я еще даже до долбоеба не добралась, — приторно улыбнулась Тала, и Эрион покачал головой с усмешкой. — Ох, Владыка… — зажала она переносицу. — Ты он и есть. Я только сегодня Сцилле глаза, наконец, открыла, а ты…       — Чего?.. — вытянулся Эрион, недоверчиво прищурившись.       — Того, — обрубала Тала. — Донесла до твоей милой, что ты от нее без ума, мозгов и соображалки, — хмыкнула она. — А то она самостоятельно до этого доходила бы еще четыре месяца, если не больше…       — Тебя кто просил, ты зачем это сделала?.. — возмутился Эрион, доливая себе в стакан.       Разволновался, аж руки затряслись.       — Потому что она намеков не понимает! — бросила Тала. — Вы с ней по уровню идиотизма примерно в одной плоскости касательно чувств находитесь, — проворчала тише.       — И это не твое дело, я бы сам… — начал негодовать Эрион, но тихо.       — Ой, сам он… — махнула Тала рукой. — Сам ты вон, дел наделал таких, что пошло преподнесенное мною Сцилле озарение по одному гинекологическому месту…       — Я продвигался в допустимом темпе… — снова начал Эрион, поднося стакан ко рту, но Тала громко перебила:       — Твой допустимый темп, сугубо сциллоориентированный, по скорости не опережает одноногую черепаху после контузии!       — И на то есть причины! — взвился Эрион.       — Да! И причина всего одна — вы два дебила-дилетанта на эмоциональном поприще! — запальчиво выдала Тала.       Эрион застонал сквозь зубы и зажал переносицу, сползая по дивану ниже.       — Возможно, — уклончиво согласился Эрион, переварив первую порцию этого коварного потрясения. А вот желудок переваривать так ничего и не собирался, содрогаясь цельной глыбой за ребрами. — Но это все не имеет уже значения — я, как ты правильно подметила, проебался, и если бы не ты, — распахнул он глаза, вцепившись в Талу тяжелым, давящим взглядом, — то, возможно, все оказалось бы менее запутанно…       — Свой допросно-дознавательный взгляд засунь себе в зад, он на меня не действует, — отрикошетила она мигом. — И если бы не я, то тебе вмазали бы по шарам раньше, чем ты успел бы открыть рот, — заметила она. — А так — Сцилла на распутье между «он от меня без ума» и «он — лживый ублюдок», — невинно улыбнулась она. — А это вносит смуту в ее травматичную реакцию.       Эрион взгляд дознавателя никуда засовывать не собирался, даже если он не эффективный. Так и прожигал Талу, развалившуюся напротив, бурля негодованием.       — Не вешай на себя ордена, — фыркнул он недовольно. — Ты серьезно думаешь, что одна твоя ремарка не к месту перевесила все, что делал я в течении этих четырех месяцев?.. — приподнял он бровь.       — Моя ремарка очень к месту, потому что систематизировала все, что ты делал эти четыре месяца, — невозмутимо отрезала Тала. — Потому что Сцилла думала, что вы дружите, а ты — просто странненький, — захлопала Тала ресницами, и Эрион хлопнул себя ладонью не то, что по лбу — по всей болящей морде.       Сцилла, Сцилла… Этот барашек не только упрямый, но и подслеповатый…       — Говорю же — она намеков не понимает, — фыркнула Тала. — А ты одними намеками, причем кривыми, и оперировал. Ты хоть раз сказал ей что-то в лоб? — поинтересовалась она.       Эрион зыркнул на нее волком и недовольно вздохнул.       — Да не ссы, с кем ты еще можешь такое обсудить? — пнула его пяткой в колено Тала. — Сэм на ближайшие три дня окопался в радиолокационной, да и он — такой же идиот в чувствах, как и ты, — беззлобно бросила она.       — В чувствах его я обычно консультирую, — пробормотал Эрион, скрещивая предплечья на груди.       — Оно и видно, — состроила снисходительную мину Тала. — Вы нашли друг друга, у вас извилина, отвечающая за проживание и распознавание эмоций, одна на двоих, и та — бракованная.       — Тала, блядь! — возмутился Эрион. — Я прекрасно умею считывать и анализировать эмоции!       — Чужие, не свои, — уточнила она. — И явно — не Сциллины.       — Потому что Сцилла — непредсказуемое стихийное бедствие… — протянул тоскливо Эрион.       — Да, а еще ты в нее втрескался по самые уши, потому нихрена и не понимаешь, — поправила она, и тут Эрион спорить даже и не собирался. — Ну так что? Говорил прямо хоть что-то? — надавила Тала.       — Говорил, — бросил Эрион.       — А поконкретнее? — подалась вперед она.       — Что она мне важна, — закатил Эрион глаза. Это только для Сциллы предназначалось, и проговаривать кому-то другому, даже если этот кто-то — его подруга, не очень-то и хотелось. Но консультант по чувствам и женской логике ему сейчас и правда не помешает. — Что она не одна и у нее есть я, — сдал позиции он окончательно, отведя взгляд. — Что хотел ее поцеловать, — менее охотно продолжил Эрион. — И что у нее обворожительная задница, и вся она обворожительная, — совсем тихо буркнул.       — Ну мужик, — покачала головой Тала с усмешкой. — Мастер комплиментов…       — Последнее было ненамеренно! — опередил поток недовольства Эрион. — Зато максимально честно. И… ей понравилось, — фыркнул он, запрокидывая голову.       — Ладно, в целом — вполне конкретно, и даже доходчиво, — сжалилась Тала. — Но это все, то ты из себя выдушил за четыре месяца?       — А что еще я должен был из себя выдушить? — вскинул раздраженный взгляд он. — Сцилла и от «ты мне важна» закрылась и отстранилась, мне что, наседать нужно было, чтобы совсем спугнуть?       — А ты не пробовал просто, не знаю… — начала Тала, пожав плечом, — сказать что-то вроде: Сцилла, я тебя люблю, давай будем вместе?       Эрион склонил голову набок и так высоко задрал бровь, что болящая морда отозвалась ноющим откликом.       — Серьезно? — скептично хмыкнул он. — Это вон настолько ты предлагаешь упростить в ситуации, где нет литерально ничего простого и обыденного?       — Ну да, а что такого? — не поняла Тала.       И сейчас она, кажется, даже не издевалась и не насмехалась.       — Что такого? — подался вперед Эрион. — А действительно, что такого? — иронично приподнял уголок губы он. — Я всего лишь влюбился в рабочую задачу — пугливую, упрямую и принципиальную, которая все воспринимает в штыки, огрызается по делу и без, понятия не имеет, что она сама по себе может быть ценностью, и находится под постоянным риском оказаться под воздействием жидкого азота, если минимально взбрыкнет и это не понравится Ремилю, — начал цедить Эрион. — А еще — она никому не доверяла, находилась в посттравматическом стрессе, боли предательства, горе утраты, распаде всей своей жизни и всего опыта из-за фальшивости главного в нем человека — привет недобитому «дядюшке», — злобно хмыкнул он и продолжил: — в шоке от полной смены картины мира и в незнакомой среде, которую воспринимала враждебно. Привязалась ко мне первично, как утенок, пробивший скорлупу и вместо мамы-утки увидевший огромного волчару — по принципу «из двух зол выбирают меньшее»; понятия не имеет, кем я был, и это — отдельная бомба замедленного действия, которая однажды рванет, и похлеще, чем сегодняшняя, но я не могу ей рассказать — и из трусости, и из прямого запрета от Ремиля, который если нарушу и расскажу — ее, опять же, ждет жидкий азот, а меня — карцер, и вот это все, — суммировал Эрион раздраженно, — ты предлагаешь упростить до простого человеческого «давай быть вместе»?.. В какой момент я мог к этому прибегнуть? — откинулся он обратно на диван. — В какой точке ее преодоления травмы, установления шаткого мостика доверия и нормализации новой жизни?.. Где это не откатило бы до первоначальной точки? И где я сам должен был именно это сформулировать между перманентным охреневанием от нее, себя и своих внезапно пробудившихся эмоций, ее выбрыками, риском жизнью, давлением от Ремиля и тотальным непониманием, как это все вывозить?..       Эрион выдохнул и одернул футболку, клокоча изнутри от наката своих противоречий.       Он бы хотел. Очень хотел иметь возможность все вот так упростить. Просто сказать — давай быть вместе. И просто вместе быть, без постоянных рисков, угроз и недомолвок. Но нихрена это не так просто, как хотелось бы Тале.       Для нее все и правда проще — что она, что Сэм одного поля ягоды, из одной системы, с одной предысторией и одним вектором на будущее. Но со Сциллой все куда сложнее.       Тала задумчиво глядела на Эриона, пожевывая нижнюю губу, и даже растеряла весь свой мозгопромывательный запал.       — Ну, — протянула она, — ты прав. Этого всего я не учла, — отвела Тала на миг взгляд. — Но послушай, проще — не всегда хуже, — взглянула она со своей первичной убежденностью. — Ты можешь сказать сейчас и исправить весь этот пиздец одной искренностью!..       — Да ты издеваешься, — нервно хохотнул Эрион. — Отличный совет, так и сделаю! — фыркнул он. — Вот прямо сейчас, после того, как она сочла меня предателем, послала не хер, сказала, что видеть меня больше не желает, я пойду, добью ее и скажу: люблю тебя, Сцилла! Давай сойдемся! — с раздраженно-притворным энтузиазмом выпалил он и вскочил на ноги. Обошел диван, взлохмачивая грязные волосы, и остановился за ним. — Она воспримет это, как манипуляцию, — изрек он спокойнее.       — Да прекрати ты анализировать наперед — просто иди и сделай! — возмутилась Тала, чем еще больше разозлила.       — Это не анализ — это факт! — рявкнул Эрион, вцепившись в спинку дивана и подавшись вперед. — И ты сама себе противоречишь: сколько раз было такое, что ты слала Сэма с его признаниями и нежностями, когда просто была не в духе, и воспринимала его искренность как попытку сгладить углы, а? — прищурился он, и Тала мигом стушевалась. — И это в обычных, бытовых ситуациях, а не в пиздорезе, где твой фальшивый дядька, которого ты убила за то, что он прирезал твоего связующего, нахер воскрес и притащил за собой весь кошмар и ужас только пережитой кое-как боли, а твой мужик при этом — настолько долбоящер, что был в курсе об этом, но тебе не сказал, и ты восприняла его таким же фальшивым предателем по щелчку триггера! — гаркнул он, брызжа слюнями. — Нет здесь нихуя ничего простого, Тала! И упрощать, блядь, нечего! — оттолкнулся он от дивана так, что тот проскрипел по полу и отъехал в сторону.       Эрион налил себе еще один стакан виски и выхлестал его залпом, морщась, под прицельным взглядом Талы.       Третий. Его сегодняшняя норма. Выпил бы и всю бутылку, но тогда желудок не просто взбунтуется и профилактически протошнится, но и пожелает покинуть через глотку вместе с рвотными массами. А это уже лишнее.       — Ну тогда я не знаю, что делать! — вспылила Тала, всплеснув руками.       — Ну вот и я не знаю, — выдохнул Эрион и растер лицо, на миг сгорбившись.       — Для начала, — встала Тала и подошла ближе, — пойди помойся и поспи. А на свежую голову… — протянула она, — уж всяко проще будет соображать.       — Первый дельный совет, — хмыкнул Эрион. — Но это я и без тебя знаю.       — Раз такой умный — вот и вали отдыхать, — хлопнула она по плечу. — Виски тебе оставить?       — Нет, мне хватит, — мотнул Эрион гудящей головой и сглотнул очередной кислотный спазм.       — Тоже верно, — улыбнулась Тала. — Не рви так сердце, уверена, все наладится, — смягчилась она. — Ты умеешь решать даже неразрешимые задачи. А тут полдела сделано, Сцилла в такой же заднице, как и ты — тоже от тебя без ума, — подмигнула она.       Эрион, несмотря на весь эмоциональный груз, вдруг расплылся в глупой улыбке.       — Думаешь, прямо без ума? — хмыкнул он.       — Какой же ты дебил, Римморс. Точно что пацан-полудурок, — закатила глаза Тала. — Ну конечно, без ума! Сам-то не слепой, все видишь.       — Не слепой, — подтвердил Эрион. — Но услышать со стороны все равно приятно, — мечтательно протянул он.       Кажется, опьянение подкралось незаметно. Пополам с изжогой и утомлением после перекалибровки и моральной встряски. А то обычно Эриону с трех стаканов нихрена бы не сделалось. А сейчас и правда напряжение немного отпустило, накатило тепло и ватное расслабление, и немного повело от легкости.       И хотелось зацепиться хоть за что-то приятное.       — Так и быть, почешу твое многострадальное эго, — сжалилась Тала. — Да, Сцилла тебя, идиота, любит, даже если сама этого еще не осознает. От нее за милю несет придуренной вовлеченностью и всем спектром чувств — от высоких до куда более приземленных, — усмехнулась многозначительно она, а Эриона еще сильнее расперло от этого уточнения, — и это к тебе-то, суровому командиру с гадким характером. Если это не любовь, то слабоумие. Хотя оно там где-то рядом может быть, — пожала Тала плечом.       Эрион расплылся в легкости еще больше, бессознательно приосанившись.       Тала подхватила бутылку и направилась к выходу. А Эрион, чуть поплавав в удовольствии, окликнул:       — Не хочешь помочь?       И знал, что Тала его нахер пошлет, но попытка не пытка. Не будить же среди ночи Стелза?..       — С чем? — обернулась Тала.       — Отнеси Сцилле чаю, пожалуйста, — состроил умоляющую мину он. — Я заварю ей мелиссу в термос, но от меня она сейчас нихрена не примет.       — Нет уж, — фыркнула Тала. — Собери яйца в кулак и сам штурмуй свой бастион — блокаду ты спровоцировал, ты и разбирайся, — бросила она и махнула рукой на прощание.       Ожидаемо. Ну да ладно. Эрион побрел к себе — первым делом выкупаться — и все крутил в голове Талино: «Сцилла тебя, идиота, любит».       Хотелось сейчас держаться именно за это. И за чай, который он все-таки потащит к ее дверям самостоятельно.

18 декабря. 7 дней после

Сцилла

      Сцилла лежала, свернувшись калачиком, на постели, обнимала колени и бессмысленно пялилась в пространство перед собой. И так — уже неделю. С того самого момента, как вернулась в комнату в тот вечер предательства, так и забаррикадировалась изнутри, окопавшись в постели в позе эмбриона.       И до сих пор понятия не имела, что делать и как быть. Как жить. Не понимала, как относиться к Эриону, его словам. И тому, что он ее поцеловал…       Особенно — к тому, что он ее поцеловал.       Противоречия рвали на части. Стоило только вспомнить — а не забывались ни в какую и постоянно лезли в голову — те ощущения, и тело откликалось незамедлительно и очень интенсивно.       Куда интенсивнее, чем от всех предыдущих поддевок, взглядов, намеков и прямо сказанных комплиментов, мимолетных касаний и остального, что провоцировало то самое жарко-щекотное состояние.       Сейчас оно захлестывало стремительно и беспощадно, ворочаясь под кожей до непроизвольных судорог.       Сцилла стиснула зубы и подтянула колени выше, поерзав по кровати. Этот стекающий влагой жар — не то, что сейчас стоило бы испытывать. Абсолютно точно не то.       А желание повторить, притянуть, вдохнуть, ощутить на вкус — так тем более. Но оно не уходило, насколько бы паршиво ни было морально.       Того хуже: чем паршивее было, тем сильнее хотелось. Повторить. Тем сильнее хотелось… Эриона.       И Сцилла злилась. На себя — за такую реакцию. На Эриона — за то, что ее вызвал. И за все остальное тоже…       Что это было? Манипуляция? Он специально это сделал, чтобы сбить с толку? Надавить? Вызвать жалость, растерянность, запутать еще сильнее?..       Если да, то… у него, бляха, получилось.       Потому что Сцилла запуталась окончательно и бесповоротно. Голова кричала: ты должна его ненавидеть! Он — предатель! Он — лжец! Он такой же, как Дрейд!       И тут же находились нестыковки: если он такой же, как Дрейд, то… почему спас?.. Почему не дал прыгнуть? Сцилла нужна ему для какой-то выгоды?.. Тогда… для какой?.. Ничего не удавалось вспомнить и вычленить из его поведения подозрительного… умышленного… или потенциально опасного.       Все, что в Сцилле есть полезного, все, чем можно воспользоваться — ее магия. Но Эрион на нее никакого внимания не обращал. Ни разу даже не обращался за помощью. Если проводить параллели, то Дрейд ведь постоянно крутился рядом, пока Сцилла колдовала. Все выспрашивал о силе, способностях, развитии дара. Эрион — даже бровью не вел в этом направлении. Единственный раз он стал свидетелем колдовства — и то, по случайности и по Сциллиной инициативе. Потом — один раз она его исцелила, тоже по собственной инициативе. И по мелочи.       Хотя те сбитые костяшки до сих пор холодком пробирали, стоило их вспомнить. А ведь не должны!..       И все, больше Эрион никак с магией Сциллы не взаимодействовал, а интереса к ее дару не проявлял и вовсе. Кроме разве что тренировок, где он по интенсивности свечения каналов определял степень утомления Сциллы… Но это не про магию. Это про Сциллу.       Это-то и непонятно.       Чего еще, если не магии, он мог от нее хотеть?.. Сведениями никакими она не обладает, что про Дрейда знает — уже рассказала, на похотливого урода Эрион тем более не походил — очень сомнительно, что он хотел просто тело… даже с учетом завороженности ее задницей. Возможно, притворной.       Но опять же, зачем?..       Никакого смысла найти не удавалось, как Сцилла ни пыталась его выковырять — все, что Эрион делал, было направлено на Сциллу, и не предполагало никакой выгоды.       Он кормил. Следил, чтобы поела. Тренировал. Выкладывал все, о чем бы Сцилла ни спрашивала. Отчет из засекреченного архива ей приволок, с важной для Сциллы информацией, в конце концов, хотя мог за это огрести!..       Зачем? Зачем он это делал?.. И ничего ведь взамен не получал. И ничего не просил, чтобы хоть в чем-то можно было его заподозрить!..       «Обещай, что не прыгнешь. Обещай, что останешься, даже если не со мной» — единственная его просьба за все это время. И она — вообще не про него, от слова совсем.       Он просил всего лишь жить. И даже не с ним. Просто. Жить. И рыдал так, будто ему ногу оторвало. Трясся весь, дрожал, смотрел, как побитый щенок… С рукой этой — Владыка всемогущий, сердце щемило нестерпимо, как только восставало в памяти, как истерично и суетливо он пытался ее согреть…       Что за этим всем стоит?!       Неделя прошла, а Сцилла так и не разобралась.       Зарывшись лицом в колени, Сцилла судорожно выдохнула. Подкатил ком слез. Грудину сдавило так, будто ребра сжимают под прессом. Желудок, неделю как пустой, заныл. В пересохшей гортани зародился всхлип.       Все это выглядело так, будто ничего за этим и не стоит, и Эрион был искренен, и так хотелось, блядь, в это поверить… Так хотелось!.. Перестать метаться, выйти из этого добровольного заточения, найти эту нахальную волчью морду и нырнуть к нему под бок. Вдохнуть его, обнять, поцеловать, ощутить на себе его руки, прижаться всем телом, и…       Гребанный жар желания вспыхнул ярче и опалил все нервные окончания. Сцилла заскулила, закусив губу, и выгнулась в пояснице, крепче стиснув бедра. В низу живота гулко пульсировал шар горячего, обжигающего почти тепла, и щекотка обращалась из приятной зудящей по нервам.       Как это все нахрен вынести?.. Почему это с ней происходит? Сцилла никогда ничего подобного не испытывала…       Это что-то разбудил в ней Эрион. Даже до того, как поцеловал. И капризно хотелось предоставить разбираться с этим дерьмом ему — он же виноват!       Но этот каприз попахивал капитуляцией сознания перед телом. Которое очень, очень, очень сильно тянулось к Эриону и тосковало по его прикосновениям.       И сердце тянулось. Все еще екало где-то на дне пульса, перечеркнутого железным ритмом «Он. Меня. Предал» его «Мне. Важна. Ты».       Как важна? Почему важна? В каком ключе важна? Что в ней важного? Она сама — важная?..       Она сейчас разве что влажная… от слез, соплей и… не только.       «Хотел тебя поцеловать. Не из-за чего-то. Из-за тебя. Потому что это ты».       Самое идиотское объяснение их всех возможных, потому что нихрена не понятное. Потому что ты — это ты… что это значит?..       «А ты можешь сказать, почему хочешь именно к Эриону под бок? — робко шепнул внутренний голос, до этого момента показательно молчавший. — Почему именно его касаний хочешь?..»       — Явился, не запылился, — пробормотала Сцилла вслух своему единственному нынче собеседнику. Снова. — Конечно, могу, — фыркнула она, утирая щеки о подушку. — Потому, что…       И застопорилась. Мысли все резко вымело, и осталась только пульсирующая тоска и желание кинуться к Эриону. Прямо тяжелое, физическое, ощутимое желание, совсем как его аура, в которую так отчаянно хотелось завернуться. Ровно такое же, взводящее пружины в мышцах, как и при желании сбежать.       Только раньше бежать было некуда. А теперь бежать хотелось… к нему.       — Потому, что… — снова попытала счастья Сцилла в формулировании причины, которая наверняка есть, просто погребена под тонной противоречий, но язык не поворачивался ляпнуть что-то из разряда его прямых характеристик — теплый, красивый, притягательный, смешной, заботливый.       Это все не то.       «Потому что это Эрион?..» — подсказал внутренний голос, и Сцилла аж села от вмазавшего под дых осознания.       Да. Просто потому, что это Эрион.       «Потому что это ты», — снова вплыли его слова, и Сцилла с трудом сглотнула вязкую слюну.       Так он… так же, как она?.. Чувствует?..       Эта мысль отозвалась ноющим пониманием. И тут же перечеркнулась другой: но почему тогда он обманул?.. Почему скрыл, что Дрейд жив? Почему…       Может, обманул и в том, что она важна, и в том, что поцеловать хотел, и…       Волна мелкой дрожи прокатилась по мышцам и свела спазмом живот. Тело, прочувствовавшее его слишком близко, хорошо и отчетливо, с этим не соглашалось. Но это не отменяет того, что он скрыл правду о Дрейде. И целый месяц был его дознавателем.       А это значит, что днями он месил Дрейду рожу, а вечерами как ни в чем не бывало возвращался к Сцилле и вел себя так, будто ничего не происходит. И молчал. Знал, что для Сциллы это важная информация, и молчал.       Как отчет из засекреченного архива тащить, так нашел, как. А тут…       Разговор, который так переполошил Сциллу, в котором Эрион так отчаянно пытался о чем-то сказать, и сказал по итогу про какого-то двойного агента, выплывал из топи памяти так отчетливо, словно оживал перед глазами и происходил прямо сейчас.       — Сцилла, — позвал хрипло Эрион, и она посмотрела на него, не выпуская из ласкового хвата. — Я… — запнулся он, — должен кое-что… — с шумом выдохнул. — Я должен кое-что тебе сказать, — собрался Эрион с духом и сглотнул, воззрившись на Сциллу в упор.       И накрыв ее ладонь своей.       — Говори, — улыбнулась она.       — Тут такое дело, — сглотнул Эрион, не моргая, и Сцилла бессознательно подалась еще ближе. Хотя еще буквально пара сантиметров — и врежется лбом в его подбородок. — Я… мне нужно поставить тебя в известность… — нетипично растерялся он, отчего беспокойство заскреблось интенсивнее.       — Ты меня сейчас поставишь не в известность, а в предпаническое состояние, — брякнула Сцилла, ощущая, как ускоряло ритм растревоженное сердце.       Эрион растер лицо свободной ладонью, а ту, которой накрыл Сциллину — крепче сжал.       — Я хотел сказать, что… — снова запнулся, — блядь… — прошипел он и мотнул головой. — Я должен сказать, что мы… нашли… — давил он по одному слову, и захотелось его не то встряхнуть, не то треснуть. — Да что ж такое-то, — шепотом простонал Эрион и уперся кулаком в землю.       — Ты меня всерьез пугаешь, — выпалила Сцилла, наблюдая, как его всего уже не просто трясло — судорогами било. — Что вы нашли?..       — Мы нашли д… др… — снова запнулся Эрион, крепче вцепившись в руку Сциллы. — Дрянь, — ругнулся он.       — Эрион!.. — повысила голос Сцилла, резко выпрямившись.       — Прости меня, — сник он, хватая ртом воздух. И отвел глаза…       Сцилла моргнула, сглатывая слишком яркое воспоминание, горечь и… понимание. Он пытался сказать.       Мы нашли д… др…       Он почти сказал, и действительно натужно давил из себя слова. Но в последний момент вывернул в удобную ложь. Не сумел заставить себя договорить. Почему-то…       «Я. Струсил, — вспомнилось следом его оправдание — даже не оно, констатация содеянного. — Я пытался сказать, но не смог. Без умысла, без намерений. Я не могу назвать тебе причину, потому что у меня ее нет! Я. Просто. Струсил».       Неужели и правда… струсил?.. Он выглядел не просто напуганным — он был в ужасе. Сцилла никогда ни до, ни после не видела, чтобы его так колотило, чтобы он так бледнел, заикался, метался.       Разве только… после того, как она шагнула в пропасть, а он ее поймал. Вот когда он был так же напуган.       «Мне важна ты».       А может… Может, он говорил правду?..       Мысль вспыхнула и тут же обожгла.       Сцилла замерла, уставившись в стену, будто та могла дать ответ.       Правду. Он. Сказал.       Где-то глубоко, под всем этим слоем злости, боли и недоверия, что-то тихо, почти незаметно щелкнуло.       Да, он пытался сказать. Да, его ломало. Да, он не выглядел как человек, который хладнокровно врет. Да, он… испугался. И от этого вдруг стало только хуже.       Сцилла сцепила зубы, резко втянув воздух.       — И что?.. — выдохнула она хрипло. — Что это меняет?..       Ничего. Ничего это, блядь, не меняет.       Да, он струсил. Не смог. Не выдержал. Просто, по-человечески, без умысла.       Но все равно… не сказал.       Сцилла зажмурилась, упираясь лбом в колени.       Можно понять. Легко. Даже слишком. Можно разложить по полочкам: испугался, не хотел ранить, не справился, не нашел слов. Можно. Но от этого не менее больно.       — Я понимаю, — прошептала она, ни к кому толком не обращаясь. — Я, блядь, понимаю… — и резко повела плечом, силясь стряхнуть с себя это понимание, как когда-то стряхивала воображаемые плевки. — Но это не отменяет…       Голос сорвался.       Нихрена это не отменяет, блядь. Он все равно это сделал. Все равно оставил в неведении. Все равно принял решение за нее. Все равно позволил ей вляпаться в это самой — в лоб, без предупреждения, без шанса подготовиться.       И в груди снова сжалось — уже не от растерянности, а от злой обиды. Если бы он просто соврал — было бы проще. Если бы оказался такой же гнидой, как Дрейд — можно было бы вычеркнуть, выжечь, закрыть. Возненавидеть.       А так…       Сцилла стиснула губы, чувствуя, как внутри поднимается новое, куда более опасное ощущение: он не гнида. Он настоящий. И облажался, как настоящий человек со своими страхами и слабостями.       «Я всего лишь человек. Не самый хороший, да, но обыкновенный человек. Я ошибся. Это меня не оправдывает, но я не застрахован от человеческих слабостей. Особенно, когда тебя касается», — тут же всплыли его слова.       Да. Он — всего лишь человек, который совершил ошибку. И именно поэтому об него можно разбиться так, что не соберешься.       Тот, кто творит зло намеренно — предсказуем. Тот, кто вредит случайно…       Где еще он может вот так «ошибиться»?.. И где гарантии, что Сциллиной устойчивости, от которой и так нихрена ничего не осталось, хватит на еще одну «ошибку»?       Она из-за этой чуть не сиганула в пропасть… Идиотка. Нашла себе обезболивающее…       — Прекрасно, — выдохнула она. — Просто, блядь, прекрасно…       Тело снова предательски откликнулось — тянуще, болезненно, настойчиво. До судорог захотелось…       К нему. Под бок. В тепло. В руки.       Сцилла резко сжала бедра, физически пытаясь задавить это чувство.       — Нет, — прошипела она сквозь зубы. — Даже не думай…       Потому что поддаться сейчас смерти подобно. Она уже размякла и почти поддалась. И дальше что? Спустить с рук один косяк и жить в постоянном ожидании следующего?.. Зато, блядь, под волчьим боком.       Ну нет. Ни за что.       Эрион ошибся, да. И скомкал своей ошибкой самое хрупкое, что только могло быть у Сциллы после всего пережитого — доверие. Которое сам же так старательно утюжил, выстраивал и разглаживал. Но доверие — не бумажка, его так просто обратно не разгладить.       Даже на смятой бумажке остаются заломы. Что уж говорить про такую хрустальную вещь, как доверие?..       Хрустальную вазу разбей — и от понимания, почему она полетела в стену, она обратно не соберется. Не станет снова вазой. Так и останется грудой острых осколков.       Так и Сцилла. От понимания, почему ее ударил в самое беззащитное место единственный человек, которого она к себе подпустила, которого полюбила и захотела рядом, цельной снова не станет.       Как ни понимай, ошибка от того не исправится. И не даст гарантий, что она была единственной.       Сцилла медленно вдохнула, стараясь выровнять дыхание. Эрион мог быть искренним. Мог ошибаться. Мог проявить слабину. И он в этом не то, чтобы виноват. Но от того никому не легче.       Довериться ему после этого Сцилла все равно не могла. Как бы ни хотелось. Как бы ни тянулась и как бы ни понимала.       По крайней мере, до тех пор, пока она не разберется. Пока не убедится, что это — не очередная ловушка… даже если ловушка — не умышленная, даже если Эрион сам в ней застрял… Сцилла себя к нему, а его — к себе не подпустит.       Ни за что.       В груди засаднило, да так, что из горла прорвался хрип, а с ресниц сорвались слезы. То нежное существо, тот образ спокойствия-котенка, что грел изнутри и мурчал, когда Эрион был рядом, менялся. Ощутимо и болезненно. Будто мутировал. Прямо сейчас. Мягкая вздыбленная шерстка каменела, под кожей прорастали тонкие шипы-кости. И этот зверек испуганно сжимался — так, что сотни игл впивались в нутро изнутри.       Все еще жил там, за ребрами, но больше не был домашним. Не мурчал и не подставлял ухо под поглаживания переливчатой теплой тьмы. Стал диким, израненным зверьком, который укусит любую руку, пытающуюся его коснуться.       Сцилла снова уткнулась лбом в колени, зажмурившись, силясь проглотить эту боль, ни разу не меньшую от осознания причин ее нанесения.       Потому что больше всего сейчас хотелось сделать прямо противоположное. Плюнуть на все опасения, перестраховки, осознания, стать бездумной медузой и нырнуть в океан тяжеловесного присутствия.       Но океан этот теперь не просто теплый, не просто медовый. Он полон сетей, гарпунов и хищников. И тот факт, что океан добр, открыт и искренен, и не намерен ни пускать их в ход, ни причинять вред, менее опасным его не делает…       А медуза не хочет так глупо скончаться от собственной же дурости.       Пространство взорвал тихий стук, и Сцилла сжалась в еще больший клубок, кусая щеки и жмурясь. Знала, что за ним последует.       Знала, что сейчас станет еще больнее.       — Сцилла? — послышалось из-за двери. От этого голоса, теплого, янтарного, надломленного тиски сильнее обхватили гортань. — Я знаю, что ты там…       Конечно, где же еще ей быть…       Сцилла рухнула на кровать и накрылась одеялом с головой, чтобы хоть чем-то оградиться от ноток горечи в теплом тоне.       Эрион приходил не впервые. И каждый раз разрывал изнутри одним только звучанием. Или, скорее, Сцилла разрывала себя изнутри желанием впустить его и зарыться в объятие, как в кокон.       — Ты не ела пять дней… — с дрожью в напряженном голосе произнес Эрион. — Я принес тебе перекус. Оставлю под дверью, забери пожалуйста, — выдохнул он, и послышался глухой стук и шелест. Будто лбом или ладонью в преграду уткнулся. — А то предыдущие пакеты, которые ты проигнорировала, пришлось отдать псам в деревне. Они теперь меня терроризируют и требуют кормежки. А я в собачьи мамы не записывался… — добавил бодрее, снижая градус напряжения, и нервная, истеричная усмешка против воли коснулась губ.       Как он умудряется это делать?.. Даже сейчас, даже так, даже с расстояния и в отстранении все равно ведь находит, чем разрядить атмосферу и сделать чуточку легче. Но ершистый зверек за ребрами снова сжался, и сотни игл впились в тело до зубного скрежета.       — Тала просила передать, что до конца недели можешь на работу не выходить. Она дает тебе отгул. — Эрион замолчал и послышался тяжелый вздох. — Я пойду, — неуверенно добавил он, и последовали отдаляющиеся шаги.       А Сцилла уткнулась носом в подушку, обняла живот и беззвучно разрыдалась, глотая удушающие всхлипы.       То, что осталось от котенка, тоскливо взвыло и наежилось сильнее. Иглы, колющие изнутри, провоцировали кровотечение и невыносимую, тупую, ноющую боль.

Эрион

      Эрион ушел не сразу.       Оставил пакет у двери, выпрямился и замер. Прислушался. Но с той стороны тихо. Слишком тихо.       Не пусто — именно тихо. В живой, натянутой тишине угадывалось движение: шорох ткани, сдавленное дыхание, сдвиг веса по матрасу.       Он слышал. Слышал, что она там. Как она там. Как сжимается, замирает, не подходит. И как с каждой секундой отдаляется, хотя между ними — всего лишь сраная дверь.       Челюсть свело.       Эрион медленно выдохнул через нос, опуская взгляд в пол. Уперся лбом в преграду, отделяющую от Колючки. Пальцы непроизвольно сжались — так, что сбитые костяшки отозвались тупой болью. Не то, чтобы это сейчас имело значение…       Он ждал. Сам не знал, чего.       Шагов. Щелчка замка. Хоть какого-то звука, который можно было бы принять за разрешение. Или крика, звона бьющегося стекла, полетевшего в дверь, проклятий, угроз…       Но ничего. Только эта блядская тишина. И в ней — Сцилла. Тонет, захлебывается, как в липком мазуте, как в масле, как в топи. Всего лишь за стеной, на расстоянии вытянутой руки, и при этом — недосягаемая. И Эрион ничем не может ей помочь.       «Пошел нахер, мразь, ненавижу тебя!» вынести было бы проще, чем этот отсутствующий вакуум.       Эрион прикрыл глаза на секунду. Грудину сдавило, сердце грохнуло, кишки дрогнули. Плохо так, что повело на миг. Будто вместо крови по венам хлынул растворитель и разъедает изнутри. И не потому, что Сцилла не впускает. Потому что Эрион знал: стоит сделать еще один шаг, постучать сильнее, сказать еще хоть слово… Станет хуже. Ей.       Губы дернулись в кривой усмешке без намека на веселье.       Раньше все было просто: есть угроза — устранить. Есть боль — убрать источник. Есть цель — дойти, дожать, закончить.       А сейчас?.. Сейчас источник боли — он сам. И единственное, что может сделать, чтобы не усугубить — это, блядь, отойти. Хотя хотелось совсем противоположного.       Эрион провел ладонью по лицу, задержавшись на переносице. Давление под черепом неприятно пульсировало, но он даже не зафиксировал.       С той стороны что-то тихо шевельнулось. Почти неслышно. Но ему хватило.       Гортань сжало. Он не двинулся. Ни на шаг. Хотя внутри уже поднялось привычное, инстинктивное, с которым раз за разом приходилось спорить:       Подойти, зайти, сократить дистанцию, встряхнуть. Накормить, напоить, согреть. Прижать к себе. Перетерпит, ничего с ней не станет.       Чушь. Станет. Уже стало, куда дальше-то…       Эрион медленно выдохнул, опуская руку.       — Я пойду, — произнес тише, чем собирался.       Не потому что хотел уйти — он жил бы под этой дверью, как верный сторожевой пес. Окопался бы нахрен и ни на шаг не отходил. Жрал, спал, работал бы отсюда. Но приходится уходить. Потому что так, блядь, правильно.       Он задержался на долю секунды дольше, чем следовало. Подспудно, безнадежно, но проверял, не передумает ли она.       Не передумала. Конечно, нет.       Эрион развернулся. Первый шаг дался тяжелее, чем должен был. Второй — уже проще. К третьему Эрион снова стал ровным, собранным, тем самым, который выходит из любых ситуаций с прямой спиной и холодной головой.       Только слух он не мог выключить. И потому слышал.       Слышал, как за дверью срывается дыхание. Как сдавливаются всхлипы. Как Сцилла пытается их заглушить.       Челюсть сжалась так, что в висках отдало. Он не остановился.       Потому что если сейчас развернется… дверь он снесет к хуям. И это будет уже не ошибка, а точка невозврата.       И этот вариант он всерьез уже рассматривал дважды за прошедшую неделю наравне с «притащить сюда спальный мешок и жить у ее порога».       Эрион ускорил шаг. Немного. Уходил быстрее, чем хотел, чтобы не слышать. Хотя знал — все равно услышит.       И будет слышать еще долго.