Враг мой?..

Сцилла

      — Слушай, — протянула Сцилла, прочистив горло, чтобы отвлечься. — Я хотела спросить…       — Валяй, — тягуче отозвался Эрион, повернув к ней голову.       — Может быть такое, что засекреченный документ попадает в обычный отдел? — Сцилла повернулась к нему тоже. Нос к носу почти оказались.       Тоже приятно.       — Да, всякое бывает, — тихо отозвался Эрион. — Может, в суматохе кто-то бросил папку не в ту тележку… А что? — приподняв бровь, поинтересовался он.       Сцилла замерла и закусила губу. А что? Говорить ему, что она нашла его же отчет в неположенном месте, и не просто нашла, но еще и прочитала, хотя понимала, что этого делать нельзя?..       Неудачную тему для отвлечения Сцилла выбрала…       — Наткнулась на что-то подобное? — уточнил Эрион после ее продолжительного молчания. И смотрел так испытующе… Будто точно знал, что да, наткнулась.       «Врать нехорошо, — подсуетился внутренний голос, до того мурчащий котенком. — Правду скажи».       — Нет, — ответила Сцилла, натягивая полуулыбку. «Ой, зря», — прокомментировал внутренний голос, но Сцилла от него отмахнулась, купаясь в переливах серебра. — Просто интересно, — обронила она и сглотнула.       «Если бы тебе так кто соврал, ты бы уже скандал учиняла без разбора полетов», — проворчало нутро, но Сцилла на него шикнула.       Ничего страшного она не сделала. Это ведь просто… мелочь. Наверное.       Наверное… все-таки зря, потому что серебро стало твердеть и обращаться сталью.       — Ясно, — тяжело выдохнул Эрион, помрачнев. — Врешь ты отвратительно, — хлестнул он утверждением с хирургической точностью, и Сцилла поежилась от некомфортно разливающегося по венам стыда, и он планомерно гасил приятный жар. — С этим придется еще поработать, чтобы научиться, — протянул он тише и рывком сел.       Ой, совсем неудобно получается. Сцилла тоже поднялась и неловко прокашлялась:       — Прости. Я…       — Меня обманывать не обязательно, — резко перебил Эрион, не глядя на нее. — Ты же знаешь — я на твоей стороне, — произнес он с холодком, от которого противные мурашки пробежались вдоль позвоночника. — И никому ничего не скажу. Или все еще не веришь мне? — метнул Эрион в Сциллу прищуренный взгляд с осадком горечи.       И выглядел если не оскорбленным, то как минимум расстроенным. Может, даже обиженным… Напряженным очень. Нервным. Сложно сейчас понять наверняка.       М-да, ситуация вышла… некрасивая. И от того все сильнее заливало стыдом.       «Некрасиво — это то, что ты ложь не выносишь, а сама врешь, лицемерка, — фыркнул внутренний голос. — Исправляй теперь как-то, а то плакали наши размазанные ощущения и одеяльце присутствия…»       — Верю, — поспешила заверить Сцилла, даже не размышляя. И абсолютно ведь искренне. — Я случайно нашла твой отчет, подумала, ты разозлишься, если узнаешь… — принялась оправдываться, и аж оскомина от этого взяла.       Сцилла не любила оправдываться. Но вину признавать умела.       Эрион покосился на нее и, кажется, немного смягчился. После того, как в стали промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее… болезненное… что-то болезненное. Непонятно, что.       — Серьезно? — скептично протянул он, прихорашиваясь напускным спокойствием. — С чего ты взяла подобную глупость? — добавил почти с разряжающим смешком.       Почти.       Ощущение, будто не с ним говорит, а с его броней, в которую он снова заковался. Или что там у него за защитно-оградительный костюмчик…       — Не знаю, — пожала плечом Сцилла. — Просто… так показалось.       «Просто ты дура, вот дурацкая хрень тебе и показалась», — снова влез с ремаркой внутренний голос, который, будь отдельной личностью, уже огреб бы с локтя.       — Что за отчет? Ты читала? — приподнял бровь Эрион,       «Не ври ему больше, лицемерка! Он с тобой честный, а ты что?» — пронеслось в голове, и Сцилла коротко кивнула.       И себе, и Эриону.       — Недавний, за седьмое ноября, — ответила она без увиливаний. — Там что-то про истинных было…       — Наверное, по ошибке улетел не в тот отдел, — теплее улыбнулся Эрион. Оттаял. И противный стыд немного отпустил. — Ты его отдала Тале?       — Нет, все уже ушли, когда я его нашла. Положила обратно… — пролепетала Сцилла с облегчением.       — Умница, — мимолетно похвалил Эрион. — Я завтра сам его заберу, а не то еще выговор влепят за халатность, — произнес он, не переставая сверлить Сциллу взглядом. — С Талой тоже сам поговорю, — надавил, будто пригвоздить к месту хотел.       Что там гвоздить — Сцилла и без того не против, чтобы он сам разбирался со своими бумажками. И уж точно не хотела, чтобы Эриону влепили выговор.       — Хорошо, — согласилась она, и принялась наблюдать.       Эрион задумался, ушел в себя ненадолго. Поигрывал желваками, сцепил ладони в замок, обняв колени, до побелевших костяшек. Смотрел в никуда — сталь с чугунным налетом не ловила фокус, расплылась по радужке, не отражала ничего. И отсекало от него будто железной стеной. Или гранитом. Чем-то непроходимым. И кроме того, что он напряжен и закрыт, уловить ничего не удавалось.       Это несколько… удручало.       «Вот взяла и испортила момент потому что, — фыркнул внутренний голос. — Дались тебе те отчеты… Молчала бы уж, и врать бы не пришлось, и плавали бы в нашем «приятно-непонятно» дальше. Но нет же, тебе ж вечно надо встрять, куда не надо…»       — И? — перебил Эрион все обширнее разворачивающийся мыслительный монолог.       — Что — и? — недоуменно спросила Сцилла, глупо моргнув.       — Брось, я же вижу, что тебя снедает любопытство, — хмыкнул он.       И выглядел уже не таким закрытым. Будто из брони приоделся в маску беззаботности. Или поверх. Непонятно. Но это снова не совсем… он.       Но это лучше, чем было пару минут назад.       — Ну… — протянула Сцилла. — Это же секретная информация…       — В которую ты уже сунула свой милый носик, — невозмутимо бросил Эрион. И это уже больше походило на него. — Будем делать вид, что ты ничего не знаешь?       Сцилла вздохнула и покосилась на него — сталь подернулась небесными переливами.       — Так а что тут спросишь… — протянула она, снедаемая одновременно любопытством и скованная осторожностью. — Судя по отчету, ты и сам не очень-то осведомлен…       — Справедливо, — согласился Эрион и улегся на траву, издевательски замолчав.       Прямо издевательски. Сцилла научилась уже различать, где он стратегически замолкает, чтобы подначить к дальнейшему взаимодействию. И с радостью ему подыграла.       — Так а что это за истинные? — бросила она, плюхаясь рядом с ним на бок.       Эрион победоносно усмехнулся.       — Ты же читала. Какой-то вид одаренных, — невозмутимо произнес он. Хотя видно по морде наглой, что знает гораздо больше.       — Новый? — начала задавать наводящие вопросы Сцилла.       — Не думаю, — пожал Эрион плечом. — Скорее, позабытый или вымирающий, — предположил он. — Я раньше ничего о них не слышал. Но, судя по перехватам, их поисками занимаются довольно давно.       — То есть этот проект не сейчас создан? — нахмурилась Сцилла. — «Апрокапилис», или как там его…       — «Апокалипсис», — со смешком поправил Эрион. — Нет, это старые разработки из городских архивов. Я так понял, он был заморожен какое-то время.       Эрион словно подводил к чему-то, давая ответы, но не углубляясь в пояснения. Обычно он с энтузиазмом брался пояснять. Но когда делал так, как сейчас — оставлял пространство для того, чтобы Сцилла сама выстраивала маршрут получения и систематизации узнанного путем размышлений.       И за это она отдельно ему благодарна. Ведь так разбираться куда интереснее и эффективнее. По собственным-то выводам.       — Насколько длительное? — взвесив варианты следующего вопроса, задала Сцилла этот.       — Лет тридцать точно, — уверенно изрек Эрион. — И знаешь, что интересно? — взглянув на Сциллу, протянул он. — Возобновили его десять лет назад. Под кураторством Дивонисов.       Это что-то должно означать. Что-то, за что Эрион был уверен — Сцилла зацепится. Но Дивонисы… Звучит знакомо, но не всплывает ничего конкретного.       — Дивонисов? — задумчиво переспросила Сцилла, перекатывая звуки на языке. В памяти всплыл текст отчета, и пришло понимание, почему фамилия показалась знакомой. Дрейд Дивонис. Догадка больно вдарила по темечку, и Сцилла на миг оцепенела. — Десять лет назад?.. — переспросила она, взглянув на Эриона, и он сосредоточенно кивнул, пытливо вглядываясь в ее лицо.       Попала, куда надо.       Сцилла резко хватанула ртом воздуха, приводя чувства в порядок. Эрион напрягся, не сводя с нее глаз.       — Почему ты не внес это в отчет? — пробормотала она, все еще пытаясь осмыслить.       Дрейд. Десять лет. Не первый подобный проект. Истинные.       — Пока эти детали не важны для нас, — ровно ответил Эрион, вспарывая своим тоном зарождающийся шторм паники.       — Зачем тогда говоришь их мне? — выпалила Сцилла, зыркнув на него.       — Потому что они могут быть важны для тебя, — мигом отозвался Эрион, и вот теперь броня с него спала окончательно.       — Думаешь… Это имеет отношение ко мне? — зачем-то уточнила Сцилла.       Ведь прекрасно уже поняла, что да, имеет. Иначе этого разговора не было бы в принципе. Как и отчета… который случайно попал в поле ее зрения до того, как перенаправился к Ремилю, да еще и — под грифом «секретно».       Сцилла сгруппировалась вся, пристально вперившись в Эриона всем своим естеством, и да: нервничает ведь. Увиливает. Подталкивает к нужной мысли, но не озвучивает ее напрямую.       — Отчет точно попал в архив случайно?.. — выпалила Сцилла первее, чем сообразила, что.       Эрион и бровью не повел. Так и смотрел, прицельно и цепко. А затем спросил:       — Это имеет значение?.. — очень тихо и осторожно.       — Ну, раз это имеет отношение ко мне… — начала Сцилла, ощущая накал оборотов нервозности, но Эрион снова спросил:       — Имеет ли значение, как отчет попал к тебе?.. Или его содержимое?       Сцилла округлила глаза, глядя на него, напряженного и взвинченного.       Гриф «Секретно». Этот отчет предназначался для архива с уровнем «С», до которого имеет допуск только Эрион и Тала, и то, после согласования с Ремилем что содержания отчетов, что целесообразности их использования…       Сцилла вытянулась что лицом, что остальным туловищем, осознав в полной мере: в ее руки попала засекреченная информация посредством Эриона только потому, что эта информация может иметь отношение к ней, и это из засекреченного-то отдела… за что Эринон может огрести такой выговор, что живого места на нем не останется.       Сцилла не вникала в полной мере в то, как функционирует этот их устав, но знала другое: это писание — святое. И там точно сказано: засекреченный отдел изолирован и неприступен. И доступ к нему имеет очень ограниченный круг лиц, обязующийся хранить тайну его содержимого.       Содержимого, так «случайно» оказавшегося точно в том ящике, в котором копошилась постоянно Сцилла, именно в момент, когда она там точно будет рыться, и именно до того, как это кто-то бы заметил.       — Ты нарушил устав?.. — вырвалось еле слышно, на что Эрион никак не отреагировал, только челюсти стиснул крепче.       — Я не понимаю, о чем ты, — отозвался он бесцветно, так, будто вообще не был включен в диалог.       Но лицо его говорило куда ярче. Он не может сказать напрямую. Но пытается… Сцилла сглотнула, подавшись к нему навстречу, и вернулась к предыдущей догадке:       — Я как-то с этим всем дерьмом связана?..       Эрион утвердительно кивнул, не сводя пристальной стали глаз. Вслух же сказал:       — Не стал бы анализировать и делать поспешные выводы. Сведений пока слишком мало. Просто имей в виду.       — Ладно, — выдохнула Сцилла ошарашенно.       — Слишком много совпадений, — поколебавшись, Эрион понизил голос и продолжил говорить: — городские много болтают о том, как трудно отыскать истинных. Что на их поиски уходят годы. А Дивонис крутился вокруг тебя десять лет. Так?       — М-г-м, — кивнула Сцилла.       — Плюс — прежняя пара истинных была найдена именно им. Примерно в те же сроки. И заморозка проекта от прошлых поставок до того момента, как Дивониса отправили за тобой… Как по мне, все это слишком странно, — почти шепотом изрек Эрион.       Сцилла неверяще уставилась на него и медленно моргнула.       — Почему… ты говоришь все это? — нахмурилось она.       — Если город ищет истинных, он их найдет, — понизил тон Эрион. — Если ты истинная… — запнулся он, — не хочу, чтобы ты пострадала. Ты должна знать, что на кону. И должна быть осторожна, — сверкнул он взглядом, как лезвием. — Безопасно тебе только здесь.       Сцилла застопорилась, переваривая услышанное.       — Не хочешь расхлебывать потом последствия, если я попаду в их руки? — выдала она очевидное после его слов.       Разумеется, будь она просто чистокровной, ее магия пригодилась бы Инсанаполису в их экспериментах, и это уже головная боль для Убежища. Но если она и правда истинная, на поимку которых бросают столько сил и ресурсов, вплоть до отдельного засекреченного проекта, дела гораздо хуже… Неизвестно, для чего им такая магия. И возможно ли вообще потом будет что-то им противопоставить.       Предположение Ремиля, что Сцилла может быть ключом к их экспериментам, заиграло новыми красками…       Красками, которые Сцилла, не привыкшая быть в центре событий и не осознающая в полной мере, что может быть в чем-то аж настолько весомой, упорно игнорировала. Просто потому что не могла осмыслить масштаб собственной предположительной значимости. Она же просто… Сцилла. Травница, на которую если и обращали хоть когда-то внимание, то только чтобы пнуть. Или воспользоваться.       Она так усердно училась быть незаметной, что это стало нормой жизни. А новая парадигма реальности ставила ее в неудобное и очень заметное положение.       Эрион взлохматил волосы, с шумом выдохнув, чем привлек внимание.       — Если ты попадешь в их руки, — начал он, морщась так, словно что-то резко заболело, — последствия волновать меня будут в последнюю очередь, — отрезал Эрион.       — В каком это смысле? — не поняла Сцилла, еще больше остолбенев.       — В прямом, Колючка, — отозвался Эрион, прожигая танталовым снова серебром. — В самом прямом.       — Но как же — если истинные настолько важны для… — начала она, поспешно систематизируя полученные сведения, но Эрион перебил, накрыв ее ладонь своей, чуть дрожащей:       — Сцилла, — позвал он, стиснув пальцы, — послушай, пожалуйста: мне насрать на Инсанаполис, проекты и их последствия, — вкрадчиво, хоть и взволнованно, проговорил он, — мне важна ты.       Оторопь взяла, и Сцилла натужно сглотнула. И чуяла: если она снова уточнит смысл сказанного, Эрион пояснит доходчивее. А она к этому не готова. Потому лишь неуверенно кивнула, пребывая в состоянии: «Не совсем понимаю — но понимаю больше, чем нужно».       И живая, подвижная искренность в ободе серебра, темнеющего глухим налетом беспокойства, это состояние только утверждала.       Сцилла отвела взгляд первой, внутренне трепыхаясь. Слишком много всего, и это «все» лупило по ребрам изнутри ускорившимся сердцебиением с ровным, уверенным маршевым ритмом.       Бум. Бум-бум. Бум.       Мне. Важна. Ты.       Медленно высвободившись из мягкого, бережного пожатия, Сцилла села полубоком и обняла колени. Эрион судорожно выдохнул, и в этом свисте проскочило тихое, но мучительное «м-м-м», заставившее сжаться.       Сцилла усерднее принялась всматриваться в панораму под ними, на самом деле ее не видя, зато упорно подмечала краем глаза, как жмурится Эрион, трет лицо и чуть отсаживается, создавая безопасную дистанцию.       Нужно срочно увести куда-то разговор. Сменить вектор, пока не стало слишком важно…       Мне. Важна. Ты.       — Эрион, — позвала Сцилла, отчего он мелко вздрогнул. — А насчет остального, касательно… — начала она неуверенно, но Эрион резко перебил:       — Не знаю, — и интонация прорезалась не то рыком, не то хрипом. — Не знаю, слишком мало вводных. Остальное пока в разработке, — выцедил сквозь зубы, вновь начиная растирать костяшки сжатого кулака, пальцами которого поигрывал так, что жилы на предплечье вздувались. — Было бы проще, если бы Дрейд ра… — осекся Эрион, зыркнув так цепко, словно вгрызться намеревался своей сталью, совсем сейчас нечитаемой — там смешалось все: и серебро, и тантал, и чугун… И эта сложная, многослойная металлургия покрылась матовым налетом сизой окалины. — Если бы Дрейд рассказать мог, — выровнялся и голос, и сам Эрион слишком контрастно для резко обузданной нервозности, но так и пульсирующее в груди «Мне. Важна. Ты» не пускало, давило на легкие и не позволяло предположить, почему. — Жаль, мертвецы не разговорчивые, — прохладно усмехнулся Эрион, и пришло запоздалое осознание: снова броня. — Что ты о нем знаешь? — поинтересовался он, и Сцилла проглотила внутренний коллапс от небольшого облегчения: Дрейд, конечно, тема для разговора не самая приятная, но все же это смена вектора, которая способна увести от марша, уже перекинувшегося на внутренности, дрожащие ему в такт.       Мне. Важна. Ты.       — Да что я могу знать? — растерянно пробормотала она. — Все, что он мне говорил, было ложью.       — В каждой лжи есть крупица правды, — резонно заметил Эрион. — Знаю, тебе больно об этом вспоминать, но… — запнулся, — любая мелочь, даже которая кажется тебе несущественной, может быть важна, — понизил он тон, и последнее слово поплыло по стылому воздуху гулким эхо:       Важна… важна… важна…       Бум. Бум-бум. Бум.       Мне. Важна. Ты.       Сцилла сглотнула и на миг зажмурилась, свернувшись в еще больший клубок, чтобы хотя бы внешним давлением коленей на живот зажать екающий марш. Заерзала, прикидывая, а что, собственно, она может рассказать о Дрейде… Вроде росла рядом с этой сволочью, изрешетили бы его трупоеды, но конкретика никакая на ум не шла…       — Он говорил, что переехал из другой деревни, из Горной долины, — начала задумчиво Сцилла, чтобы хоть что-то начать говорить. — Мол, там пушной зверь перевелся, и Дрейд остался без работы. Охотником ведь был, — уточнила она, и что-то едко засаднило глубоко внутри, аж горечь осела на языке. Сцилла криво усмехнулась: — Ну, по легенде, получается. — Эрион сосредоточенно кивнул, не сводя с нее глаз. — Не помню, в какой именно момент, но, — нахмурилась Сцилла, напрягая извилины, хранящие папки с памятью, — Дрейд подружился с папой. Как-то незаметно стал частым гостем. То помогал, то деньги занимал, то пивом угощал, то еще что… — саднить начало сильнее, и Сцилла стиснула на миг зубы. — Они ходили вместе на рыбалку, орали землю, собирали урожай, сидели по вечерам за картами или выпивкой. Дрейд жил тогда у одной милой старушки-сдобницы, бабушки Бо — снимал комнату. Пытался наладить работу — он в основном занимался вычинкой шкур, мясо сдавал на ферму, — сам собой дрогнул голос, и Сцилла прочистила горло. — Папа предложил ему поселиться рядом, в доме на окраине, который все равно пустовал — дед Джори умер пару лет как, родственников не было, и дом остался на балансе деревни, — сглотнула она и принялась ковырять ногти. — Папа договорился с деревенским головой, чтобы дом дали Дрейду как нашему дальнему родственнику — залетному незнакомцу никто общинное жилище не выделил бы. Так Дрейд стал папиным троюродным братом по пятому колену свахиной линии — седьмой водой на киселе, но достаточной для вступления в общину. И моим дядей… — шмыгнула Сцилла носом. Разозлилась на себя и сгруппировалась, мотнув головой. Затараторила: — По словам Дрейда, в «Долине» он был женат и растил дочь, Элли. Про нее он много рассказывал. Но жена от него ушла и забрала Элли якобы из-за отсутствия денег. В Холмах же он больше слушал и наблюдал, чем говорил. Басни травил, конечно, и сказки рассказывал, но о себе — ничего. Мы обсуждали всякую ерунду вроде «как день прошел» или «кто какие сплетни слышал», или я расспрашивала о чем-то, а он отвечал… Ничего особенного.       На последних словах Сцилла зашипела от боли — не заметила, как дернула с силой заусенец и сорвала до крови.       Горькое, едкое и ноющее чувство вскипало, как кислота, от осознания, что все это…       Все, что она знала. Все, что видела. Все, во что верила. Все, что любила. Все, что было нерушимой константой ее маленького мирка. Все, что давало тепло, заботу и утешение. Вся ее жизнь…       Все это было ложью. Суррогатом. Подделкой.       Воспоминания из детства, которые должны были стать во взрослой жизни отдушиной, отдавали теперь формалином и разложением, но никуда ведь не девались…       Только сильнее жгли. И ярче восставали, как ни пыталась Сцилла их задушить, задыхаясь от их фальшивости.       — Так и что, хороший урожай собрали в этом году? — спросил Дрейд и отпил пива из деревянной кружки.       Мама хлопотала на кухне и помешивала что-то в котелке большой деревянной ложкой. Ее серое платье покрылось пятнами от булькающей там стряпни. Русые волосы, собранные в пучок, липли к вспотевшим шее и щекам.       На пороге дремал старый пес Ретт, по дощатому полу хижины фривольно прогуливались куры.       Сцилла наблюдала за семейной идиллией со своего укромного места под потолком, на печи, и вышивала цветы на льняном полотне.       Маме все равно. Папе будет противно. А дяде точно понравится. Ему все нравится, что Сцилла делает, всегда хвалит.       — Да, как никогда хорош, — кивнул папа с усмешкой, коротко взглянув на Сциллу.       Сцилла отметила про себя: папа доволен. Она вырастила ему богатый урожай, удобрила землю, размножила посевной материал, защитила от вредителей и ускорила всходы своей магией. И теперь папа смотрит на нее иногда, а не носом воротит, и даже не как на дыру в сортире.       Значит, она все сделала правильно.       Если колдовство — цена за хорошее отношение и отсутствие оскорблений, Сцилла будет колдовать.       А мама за это даже кормить начала не один, а два раза в день, и порциями побольше. Только велела никому не говорить.       Если молчание — цена за еду, Сцилла будет молчать.       Папина соломенная шляпа покоилась на краю щербатого стола, и отросшие редкие волосы сероватого цвета падали на высокий лоб и темные карие глаза. Обычно — злые, но сейчас — добрые. Серая рубаха с заплатками перекосилась на груди, штаны все перепачкались от то и дело капающего с усов пива и падающей из рук рыбы, а ботинки валялись где-то под столом.       — Мы хорошо потрудились в этом году, вот и урожай собрали богатый, — вставила мама, в сотый раз подбирая с пола рыбные кости. Отец хлопнул ее по заду, и она в ответ ударила его кухонным полотенцем по плечу.       Сцилла мимолетно сжалась, когда папа замахнулся, и притаилась. Не специально, само собой получалось. А от свиста полотенца в воздухе в животе свело спазмом.       Но, стоило убедиться, что Сциллы это не коснется, она продолжила безмятежно вышивать.       — Вы каждый год трудитесь, Лина, но подобной удачи я не припомню, — хмыкнул Дрейд, поправив ворот коричневой куртки. Сцилла мельком улыбнулась — у Дрейда приятный голос, глубокий и звонкий, но не громкий. Как эхо в колодце. От него всегда спокойно становилось.       — Может, семена другие купили? — приподнял густую бровь он. — Тоже хочу засадить огород на следующий год, вот и спрашиваю.       Дрейд взглянул на Сциллу своими теплыми глазами оттенка жженого сахара и старой древесины и подмигнул, и она состроила рожицу в ответ, чем вызвала его улыбку. Дрейд большой, косматый и сильный, как медведь, но когда подмигивает и улыбается — становится совсем как плюшевый мишка, а не грозный гризли. Огромный, пушистый и мягкий.       — Да нет, все как обычно, — улыбнулась мама, а Сцилла закусила губу, заканчивая рисунок.       — Да ладно тебе, Лина, ему-то можно сказать, — шикнул отец.       — Да ты всем готов разболтать, да только вот хрен у нас один вырастет, если кто-то прознает и решит вмешаться! — раздраженно крикнула мама.       Когда она говорила громко, а бывало это довольно часто, ее голос становился визгливым, будто кто стекло натирает газетами, и больно бил по ушам.       — Да он не скажет никому! — стукнув кружкой по столу, гаркнул отец. А его голос скрежетал, как железо, и от него хотелось поежиться. Но в этот раз Сцилла шарахнулась к стене от грохота кружки. — Так ведь, Дрейд?       — Естественно, — кивнул он. — Я могила, никому ни слова…       — Ну так вот…       — Сцилла! — позвала мама. — Поди-ка, покажи дяде свой рисунок!       Сцилла расслабилась и сползла с печи. Отец тут же замолчал и нахмурился, покосившись на нее, и тяжело вздохнул.       Нахмурился всего лишь. Не крикнул, не замахнулся, не скривился. Это потому, что Сцилла теперь полезная.       — Ну-ка, что у тебя тут, птичка? — ласково улыбнулся Дрейд. Подхватил Сциллу на руки и усадил себе на колени. И сразу так хорошо стало, будто спрятали в надежном замке из сказки и укрыли мягким пледом. — Какая красота! — восторженно охнул он, рассматривая вышивку. Мама с папой даже не взглянули бы. Они и не взглянули. — Да ты настоящая рукодельница! Подаришь дяде на память? — спросил он и любовно провел огрубевшими пальцами по поляне из разноцветных цветов.       — Конечно, дядя, — закивала с энтузиазмом Сцилла и принялась болтать ногами. — Я могу много таких вышить! Хочешь, вышью мишку, такого же, как ты? — задрала она голову с хитрым прищуром, чтобы заглянуть Дрейду в лицо.       — Мишку, говоришь? — хмыкнул Дрейд и потрепал по кудрям свой огромной ручищей, отчего Сцилла расхохоталась. — Мишки разве не страшные? Смотри, как бы один тебя не съел, — напустил он на себя грозного вида и сделал такую штуку пальцами, будто лапу когтистую изобразил.       Сцилла, заливаясь смехом, отпихнула его ручищу и юркнула подмышку.       — Ты не страшный, ты добрый мишка! — звонко провозгласила она оттуда.       — Совсем не боишься? — усмехнулся Дрейд.       — Не-а, — дернула его Сцилла за бороду и высунула язык.       — Ну давай тогда мишку. Я в рамочку поставлю и повешу на самом видном месте, вместе с цветами, — снова взглянул он на рисунок, и смягчился, как растопленный шоколад…       — Сцилла, — тихо позвал Эрион, и Сцилла встрепенулась.       Втянула судорожно воздух, подавляя всхлип, и поморщилась: больно внутри. Очень больно.       Ветер взметнул волосы и охладил щеки — Сцилла их раздраженно утерла, обнаружив на них влагу. А после заметила и разодранные заусенцы еще на нескольких пальцах.       Но это ничто по сравнению с той кислотой, что разъедала то маленькое, уязвимое и теплое, что было когда-то местом для Дрейда в ее сердце.       — Можно?.. — спросил Эрион, осторожно потянувшись к ладоням Сциллы. Она сперва не поняла вопроса, а затем рассеянно кивнула. — Тише, Колючка, — вибрирующим, теплым тоном обронил Эрион, обхватывая обе руки Сциллы. — Все прошло. Все уже в прошлом… — сдавило на миг его голос, и он крепче сжал пальцы, начиная поглаживать подушечками больших озябшую кожу.       — Прошлое во мне, — просипела Сцилла, дрожа от этой ядучей боли. — И оно гниет…       Гниль. Гниль. Гниль.       Фальшивое прошлое — как полуразложившийся труп, и он отравляет изнутри, но никак его не достать, никак не засыпать землей.       Фальшивое прошлое… и фальшивый Дрейд. Того дяди, которого она знала, никогда не существовало. Рядом с ней всегда была иллюзия, до боли правдоподобная, но всего лишь мертвая, ненастоящая.       И теперь она осела тленом внутри самоизобретенного воображаемого барьера, ведь только этого иллюзорного мертвеца Сцилла впустила внутрь. Сама, добровольно.       Щелочь, осевшая снаружи, ее не волновала. Но тлен внутри…       Оказалось, что вся жизнь — не жизнь вовсе, а декорация вокруг лжи. Красивый занавес для уродливого представления. И все, что происходило внутри этой декорции — тоже лишь представление.       В жизни Сциллы было не так уж много хорошего. И выходит, что все это «хорошее» — просто… фальшивка.       Не было дяди Дрейда. Не было их «семейных» посиделок. Не было вечеров у костра. Не было вышитых цветов и медведей. Не было прогулок по лесу. Не было воскресных блинов и сырников. Не было его бубнежа, историй и нравоучений. Не было объятий. Не было чтения книжек. Не было учебы. Не было подаренных атласов и новых сапог, оставленных у порога, потому что Сциллины прохудились, и она простыла. Не было засахаренных яблок. Не было лазанья Сциллы по скалам и стаскивания ее за шкирку Дрейдом с вершин, на которые могла взобраться, но не могла без помощи слезть.       Не было того единственного места, где Сцилла позволяла себе быть собой и чувствовала себя в безусловной безопасности.       Этого всего не было. Был лишь образ. Картинка. Обманка. И Сцилла сама провела этот образ за огромную ручищу внутрь барьера, пригласила в свое сердце. И когда маски спали, когда вскрылась правда — дух этого образа стал материальным, но не живым, потому что никогда на самом деле не существовал. И теперь разлагается. Вместе со всей памятью. С каждым событием. С каждым воспоминанием. С каждым прожитым днем.       Ничего не было… но труп от этого «ничего» почему-то остался.       Больно. Больно. Больно!..       Сцилла попыталась вдохнуть, но легкие как огнем обожгло.       Было бы не так больно, если бы Сцилла любила подонка. Если бы дорожила когда-то человеком, казавшимся хорошим, но оказавшимся плохим. Но Сцилла любила того, кого попросту не существовало. Роль, которую играл некто Дивонис. Стоит отдать должное, актер он хороший… Но спектакль его — отвратительный.       Отвратительно тлеет хорошая роль хорошего несуществующего человека. И вся жизнь, такая же несуществующая, отвратительно тлеет тоже.       Горло сдавило так, будто удавку набросили, и Сцилла запрокинула голову в очередной попытке вдохнуть. Слезы опять хлынули, противными склизкими змеями заползая в уши и за шиворот.       «Я не хочу плакать ни из-за этой мрази, ни из-за его роли!.. Он не заслужил моих слез!..» — попыталась одернуть себя Сцилла, но не выходило.       Давление только усиливалось — и снаружи, и изнутри — и грудная клетка норовила от него лопнуть.       «Как я могла… Как могла не заметить… Всегда же замечала, всегда все видела, даже если сквозь пальцы!.. Как могла впустить того, кого никогда не было, в самую хрупкую свою часть?.. Как я могла это допустить?..»       — Колю-ючка, — позвал Эрион совсем рядом, и Сцилла только теперь заметила, что он сел ближе. — Ты не одна. Все в порядке. Эта гниль тебя не отравит, — успокаивающе, уверенно сказал он, и коснулся губами тыльной стороны сперва одной, потом второй ладони. — Дохлый мудак больше не имеет над тобой власти. И он сдохнет еще, — вперился дрожащей сталью Эрион, бережно перебирая фаланги пальцев. — Столько, сколько нужно, чтобы тебе стало лучше.       Сцилла зажмурилась и замотала головой.       — Он не сдох. Я убила его… но не убила, — выдохнула она, остервенело цепляясь за Эриона. Он нахмурился, на миг замерев. — Я убила торговца Дивониса, прирезавшего Нерея. Но дядя Дрейд еще здесь, — всхлипнула она, прижав и свои, и Эрионовы руки туда, где болело. Эрион растерялся. — Я его ненавижу. Он ненастоящий, его никогда не существовало, но он здесь! — выкрикнула Сцилла, ударив себя по груди. — И он гниет, — сгорбилась она и уперлась лбом Эриону в грудь, мелко потряхиваясь.       Не специально — просто сложило от боли. Но в этом ненамеренном столкновении родилось вполне намеренное желание.       Задыхаясь от обхвативших ребра спазмов, Сцилла выпуталась из Эрионовых пальцев и, не дав себе времени передумать, юркнула к нему под бок. Щекой — к груди, плечом — подмышку, и скукожилась вся, цепляясь за полу его распахнутой форменной куртки.       Эрион растерялся еще больше, инстинктивно приподняв руки, и сердце его сбилось с ритма, Сцилла отчетливо это услышала.       — Обними, — попросила она на грани слышимости, крепко жмурясь. — Можно, — добавила, сообразив, что без этого слова он к ней никогда не прикасался.       — Колючка… — выдохнул Эрион и прижал к себе, уткнувшись носом в макушку.       Его аура хлынула мощным потоком и будто запечатала поверх объятия, создав плотный кокон присутствия, и Сцилла сумела судорожно схватить воздуха, пахнущего Эрионом.       Бум. Бум-бум. Бум.       Мне. Важна. Ты.       Теперь этот марш выталкивал едкую горечь, как и тиски сильных рук, бережно поглаживающих по спине, затылку, предплечьям. А кокон теплой тьмы растворял кислоту, заползая в ноздри наполняющим, увесистым покоем.       — Все пройдет, — шептал Эрион в волосы, и его слова словно впитывались напрямую в голову. — Даже это. Поверь, Колючка, он не будет гнить вечно. Рано или поздно перегниет в чернозем, на котором вырастет что-то хорошее. И я сделаю все, чтобы ускорить этот процесс, — притиснул он к себе крепче, и вместе с комом удушья ослаб и ком слез. — Ты не одна больше. У тебя есть я.       Марш сменил ритм и интенсивность. Замедлился. И Сцилла обмякла, испытывая ноющее, но облегчение.       Бум. Бум-бум. Бум.       Мне. Важна. Ты.       Бум-бум. Бум. Бум.       У тебя. Есть. Я.

Эрион

      «Обними. Можно».       Эрион мелко трясся, скорым шагом пересекая коридор за коридором. Мимо своей комнаты он давно промаршировал, отбивая подошвами ритм своего раздрая. И теперь направлялся дальше.       Туда, где раздрай можно обратить во что-то понятное и конкретное. И так же понятно и конкретно выместить.       «Обними. Можно».       Сцилла успокоилась не скоро. Ее долго еще колотило, и, чем сильнее она расслаблялась, тем отчетливее осязалась ее дрожь.       Но дрожала она в его руках, и его футболка впитывала ее слезы. И это… слишком важно. Слишком интимно. Слишком…       «Мне важна ты». Сам сказал, и это чистая правда. Искренняя, ничем не прикрытая. Опрометчивая, возможно, но самая что ни на есть настоящая.       Слишком. Важна.       «Обними. Можно».       Эрион повел плечами, резко сворачивая в очередное ответвление коридора.       Она искала в нем укрытия. Искала поддержки. Она захотела в его объятие. И в этот момент безразличным стало все, что и до этого утратило свой первоначальный вес.       Осталась только она.       «Обними. Можно».       Эрион поморщился, раздираемый ненавистными противоречиями.       Он сегодня облажался. Он не смог сделать то, ради чего собирался с духом. Не справился с самим собой и впервые…       Он обманул ее.       Не утаил, не смолчал, не сдвинул фокус внимания — хотя все это такое же предательство доверия, как и прямая ложь.       Но все это он делал ради нее. Ради ее безопасности. Ради ее спокойствия. Ради того, чтобы она осталась цела и невредима. А сегодня…       Обманул, глядя в глаза. Потому что струсил.       И она поверила. Просто… поверила. Не заподозрила, не усомнилась, не насторожилась.       Просто… поверила.       Эрион сцепил челюсти, чтобы не взвыть — бестолковый ор так и рвался из глотки, да только смысл в нем?..       Поверила. И захотела в его объятие. Захотела… его. В момент наибольшей уязвимости, на которую он же ее и натолкнул своим блядским вопросом.       Горит. Горит. Горит. Жжет в грудине — вина, стыд, боль, снова вина, щенячий восторг от всего вечера с ней, тепло от ее близости, млость от ее запаха, визуальный, тактильный, аудиальный экстаз от всей нее…       Приятный ступор от ее заботы. От беспокойства. От каждого ее восхищенного взгляда. И снова вина. И снова стыд. И снова боль.       Беспокойство. За нее. Страх. За нее. Злость. За нее. И — на себя. И… на всех причастных к этой блядской постановке.       «Обними. Можно».       Должен был сказать. Должен. Был. Сказать.       Эрион провел ее в спальню и сорвался с места, все еще ощущая ее. В себе. На себе. Внутри и снаружи.       Одежда хранила ее аромат и касания, нос все еще эфемерно щекотали ее растрепанные волосы, за ребрами разливалась невыносимая нежность, желание защитить, обезопасить, стать той опорой, в которой она так нуждается…       Эрион сам нуждается в том, чтобы быть для нее опорой. И… просто быть для нее.       Обнимать ее — лучшее, что случилось с Эрионом. После «смотреть на нее», и «слушать ее», и «говорить с ней». И весомее всего, что он испытывал в своей жизни.       Но он — не опора. Не может ей быть, как бы ни хотел. Он в долгосрочной перспективе — подножка и удар под дых, несмотря на лютое нежелание этим становиться.       Уже стал.       Ведь все то, что формировалось, прорастало и зрело в нем самом, и теперь — в ней, он топтал в зародыше маршевым строем долга и трусости. А она о том и не догадывается. Но когда узнает…       В ней поселится еще одна гниль. Еще один ненастоящий. Еще один недобитый труп. Это Эрион понимал. Потому что понимал ее. Понимал, как она отреагирует. Понимал, как работает триггер.       Но не понимал, как этот процесс остановить. Обратить. Обнулить. Как…       Как жить, когда это рано или поздно произойдет. А это неизбежно.       Она ему доверилась. Она. Ему. Доверилась. А он ей солгал. И это помимо всего того, о чем вынужден молчать.       Крошечное искупление в виде нарушения устава и подброса секретных документов никак не умаляет его грехов перед ней. И лишь утяжеляет собственный груз, ведь да, он готов ради нее на все. Даже на предательство долга.       Но предательство долга противоестественно его природе.       Эрион на распутье таком, что литерально рвет на лоскуты. Он выбрал свой приоритет, и это не долг. Но и долг — весомая и важная его часть. Которую он сегодня предал…       Он должен был сказать. Должен был быть честным. Должен был дистанцироваться, не позволить ей к себе привязаться, не позволить прорасти тому, что давно уже пустило корни в нем.       Должен был отойти в сторону и страдать в гордом одиночестве, блядь. Но и здесь оказался слабаком и трусом.       Не смог. Так же, как не смог сегодня вывалить болезненную, травматичную, разрушительную, но правду — не смог отодрать себя от Сциллы до того, как его персональная катастрофа обратилась их совместным апокалипсисом, который вот-вот грянет. Последствия сегодняшней лжи не утаить. Не скрыть. Не аннулировать. И их вес уже лег на плечи многотонным ярмом. Потому что Эрион знает наверняка, как Сцилла на это отреагирует.       «Обними. Можно».       Все, чего Эрион сейчас бы хотел, все, о чем мечтал — обнять ее. И никогда не выпускать из своих объятий. Спрятать в них от всего: от боли, от прошлого, от предательства, от опасностей, от Инсанаполиса, от Ремиля, от травм… Но мог только добавлять новых. Которые однажды ее ранят, а его — уничтожат в ее глазах.       «Обними. Можно».       Но придется не обнимать, а счесывать кулаки о чью-то рожу.       Эрион застопорился. Сбился на миг с шага и взглянул на свои руки — без ссадин.       «Прекрати, потревожишь ведь».       Сглотнул горечь пополам с трепетом. Исцелила. Такой пустяк, как сбитые костяшки, но с таким видом, будто это — важнейшая для нее задача в мире.       И переливы ее магии, чуть щекотные, теплые и шелковистые, ощущались как ласка. Как нега. Как близость. Как связь. Как единение, забота и желание одновременно. Как… Будто из них, проникших в тело, соткались тончайшие ниточки, что мягким клубочком осели в глубине грудины, где-то рядом с сердцем. И греют, пуская неотфильтрованный поток нежности и на неизвестную деталь, давно перепрошившую механизм доспеха под Сциллу, и прямиком в душу.       «Твои костяшки — это мое дело».       Чуть не задохнувшись от наката невозможных уже к анализу чувств, Эрион вернулся назад и вошел в одну из кладовых. Нашел там тактическую аптечку и вытащил из нее эластичный бинт.       «Раз уж мы постановили, что мои костяшки — это твое дело…»       Возобновив движение к цели, Эрион перевязывал ладони бинтом. Чтобы так заботливо залеченные костяшки не пострадали и не обеспокоили снова Колючку.       Эрион вышел через один из служебных выходов наружу и вдохнул полной грудью холодный ночной воздух.       «Обними. Можно».       — Если бы я только мог, — выдохнул он вместе с облачком пара, — сделал бы все, чтобы мое объятие не обратилось для тебя очередным сломом…       Встряхнув волосами, Эрион двинулся по побережью, держась подветренной стороны.       — Ты важна мне, Колючка, — летело изо рта в обход внутреннего цензора. — Важна, как никто и никогда. Позволь мне просто быть кем-то для тебя. Хотя бы временно. И стань, пожалуйста, моим всем, даже если всего я однажды лишусь…       Эрион хотел бы сказать это ей, но «мне важна ты» уже ее спугнуло и загрузило. Она не готова к тому, что Эрион уже пережил, принял и увековечил в себе, как аксиому.       И уж точно ей это не нужно с учетом неизбежности грядущего взрыва…       И так допустил слишком многое, как ни старался смягчить удар. А удар будет… Коварный, личный, болезненый. Иначе уже не получится. Разве что…       Разве что… Глупо, нелогично и самонадеянно, но… Можно попытаться его предотвратить. Эрион остановился, как вкопанный, стоило этой мысли сформироваться.       Чисто теоретически, если не скажет он — не скажет никто. А если сделать так, чтобы горькая правда перестала ею быть…       Уничтожить источник боли. Уничтожить правду до того, как она сумеет стать материальной. Убить носителя правды. Тогда…       Эрион запрокинул голову, вдыхая поглубже.       Тогда есть шанс уберечь Сциллу от боли, а себя — от уничтожения.       Беспрепятственно добравшись до допросной, находящейся в нескольких милях от убежища, Эрион толкнул плечом дверь и жестом велел охране ждать снаружи.       Полумрак окутал родственной атмосферой, и Эрион встряхнул плечами, ощутив себя в естественной среде обитания. Сразу же и собрался, и стабилизировался, и защелкнул доспех, внутри которого вибрировала неизвестная деталь, прошитая нитями трепета.       Медленно двинулся вперед, вдоль стены, намеренно шаркая подошвами о бетонный пол. Раздражающий для нервов узников звук.       — Что-то рано ты вернулся, — послышался насмешливый голос из глубины помещения, а вслед за этим — звон цепей. — Виделись же недавно.       — Нам еще есть, что обсудить, — отозвался отрешенно Эрион. — Я с тобой, сука, еще не закончил.       — Ты даже еще не начал, — фыркнул пленник и откинулся на стену. — Обидно, наверное, когда весь день угрохал на одну задачу — и все безрезультатно.       — Скорее, досадно-неприятно, — парировал Эрион и подхватил со стеллажа изогнутый кинжал.       Остановился в центре помещения и показательно-сосредоточенно принялся рассматривать острие, отбрасывая им блики проникающего лунного света на потолок.       — Решил вырезать из меня сведения? — хмыкнул пленник.       Эрион не ответил. Безмятежно воткнул лезвие в рыхлую стену и потащил его по поверхности, извлекая из ракушняка назойливый скрежет.       — Психологическое давление на меня не действует, ручной бельчонок. Не надейся меня запугать такой ерундой, — снова заговорил пленник, на что Эрион едва приподнял уголок губы в немом оскале.       — Как много ты болтаешь не по теме, — покачал Эрион головой, высекая искры из камня с самым беззаботным видом.       — По делу слов ты от меня не добьешься, вшивая белка, — огрызнулся пленник и разразился скрипучим смехом. — Не трать время. Убей сразу.       Одним грациозным движением Эрион отколол шмат стены, и тот рухнул к ногам пленника. Тот вздрогнул, но вздернул подбородок.       Эрион хмыкнул. И склонил голову набок, рассматривая сидящего перед ним человека.       Нет, не человека. Гнилую мразь, не заслуживающую на существование.       Тремор заклокотал в глубине нутра, волной разлился по телу. Эрион дернул щекой и подавил зарождающийся порыв уйти в перекалибровку.       Не сегодня. Сегодня Эрион справится сам, без усиленной прошивки.       — А ты о том прямо просишь, — ощерился он и присел перед пленником на корточки. — Но я этого не сделаю.       — Командор твой запретил? — усмехнулся пленник.       — Просто слишком хорошо знаю, каково это — жаждать сдохнуть, но не иметь для этого инструментов, — пропел Эрион, неспешно прокручивая в пальцах лезвие, и пленник в ступоре замер. — Я твоим инструментом не стану, как бы ты меня ни провоцировал.       — Тогда зачем приперся? — чуть раздраженнее выпалил пленник.       — Напомнить, что белка поймала в силки медведя, а не наоборот, — спокойно и холодно улыбнулся Эрион. — Так, наверное, унизительно…       — Унизительно — командиру сраных партизанов возиться всего лишь с торговцем, — парировал пленник. — Каково, а? Знаменитому, как там тебя… Мясорубке? — сделал вид, что не помнит, он, но в глубине глаз зажглась искра инстинктивного страха. Эрион довольно оскалился. — Торчать здесь со мной, а не блистать на поле боя…       — Болтовня, болтовня, болтовня… — протянул Эрион с нотками скуки. — Много слов, мало содержания. Я думал, ты только байки травить и горазд. Так хотел хоть одну послушать, — с притворным вздохом покачал он головой. И ленивым, вальяжным движением подался чуть вперед. — Не расскажешь мне сказочку на ночь?       — Да пошел ты, сопляк, — фыркнул пленник. — Я тебе не папочка. А хотя… твой папочка тебе сказочек тоже не рассказывал, как жаль, — хмыкнул он.       А Эрион рассмеялся. Тихо, беспечно и невозмутимо.       — Убо-ожество, — пропел он, лениво вздернув бровь. — Ты, кажется, слишком долго проработал под прикрытием и спутал меня со своим братишкой Дином, — плавно качнулся Эрион в сторону, и пленник сглотнул, на миг оцепенев. — Могу, конечно, побыть твоим заменителем… Сыграем в картишки? Или, может, обсудим перспективу рыбалки на выходных? — с издевкой ухмыльнулся он.       Пленник медленно моргнул, переваривая услышанное. И так же медлительно нахмурился.       — О, я придумал, — изобразил озарение Эрион. — Давно булок не ел. Как насчет навестить бабушку Бо? — растянул он губы в приторной улыбке.       — Откуда ты… — резко выпалил пленник и запнулся, обескураженный.       — Птичка на хвосте принесла, — просмаковал Эрион каждую букву в этой фразе и с удовольствием отметил, как схлынула краска с рожи напротив, растерявшей все свое нахальство.       И с размаху вогнал кинжал в землю в миллиметре от паха. Пленник дернулся и шарахнулся к стене.       — Ну что, поговорим? — широко, елейно улыбнулся Эрион.       — Я буду говорить только с твоим командором, — выпалил пленник, вытянувшись в струну.       — Какой прогресс, — хмыкнул Эрион. — Ты захотел говорить… Но спешу тебя разочаровать, — с наигранным сочувствием покачал он головой. — Говорить ты будешь только со мной.       И, испытывая щекочущее уже едкое нетерпение, схватил мразь за барки и впечатал кулак в нос до характерного хруста.       Хорошо-то как. То ли будет дальше…       Удар за ударом, стон за стоном, чавк за чавком физика тела стабилизировала ментальную пропасть. Легчало. Прокатывающаяся по мышцам усталость утаскивала с собой напряжение, стекающее по взведенному доспеху, а заодно — и доводящий до трясучки раздрай, из огня обращающийся ноющим пеплом.       И на рассвете, вышагнув в липкое, холодное утро, Эрион сумел нормально вдохнуть.       Вымотанный, забрызганный кровью и со звоном в ушах от блуждающих там матов и вскриков. Сам выорался и выматерился, в ответ стенания послушал.       Перезагрузился. Пересобрался. Перенаправил кодло эмоций вовне. И дышал теперь полной грудью, с настоящей, не наигранной безмятежностью наблюдая сероватый, тусклый восход солнца над тихой гладью моря.       Эш’Кай на диво сегодня умиротворенное.       Да, пока без ответов. И без возмездия. Но с целыми костяшками и внутренним равновесием, которые ой как пригодятся на этой ухабистой дороге, в конце которой — тупик.       Тупик. Но не конец. А значит, и лазейка найдется.