Враг мой?..

Ночь на 25 декабря. 14 дней после

Сцилла

      — Сцилла! Выслушай!.. — кричал голос издалека.       Сцилла так хотела остановиться и выслушать, но не могла. Не получалось. Тело не повиновалось. Ноги несли вперед, к обрыву.       Прыгнуть. Прыгнуть. Прыгнуть.       Опора под подошвой исчезла, и Сцилла рухнула вниз. Отяжелела, как мешок, и понеслась камнем навстречу скалам.       Она не хотела лишать себя жизни. Не хотела!..       Хотелось просто перестать чувствовать…       Воздух стал вязким, а потом — мокрым. Стало страшно. Нельзя умирать.       Сцилла попыталась грести наверх, плыть, барахтаться, но оставалась на месте. Не сдвигалась ни на дюйм. Застряла. От того паника хлестнула еще сильнее.       Бежать, бежать, бежать, плыть, двигаться, только не застывать в одной точке, только не становиться парализованной!..       Внизу открылся люк и поманил светом. Спасение. Убежище. Эрион. И Сцилла усиленно загребла течение Эш’Кай, преодолевая его сопротивление до боли в мышцах, до спазмов, до крови — казалось, пространство стало не жидким, а острым, и режет в ответ на каждую попытку из него вырваться.       Но и усердия Сцилле не занимать. Сдохнуть по дурости — нет уж, увольте. Сдохнуть в борьбе — приемлемо.       По плотному, вязкому морю расплывались бурые разводы, стоячее намертво течение окрашивалось красным. Но Сцилла гребла. И гребла. И гребла. И карабкалась по этой неподатливой толще вниз, к манящему свету, к люку, к укрытию, из которого струились теперь мягкие ленты бархатной, мерцающей переливами сизой окалины тьмы — то, что удержит. Успокоит. Окутает теплом.       Сцилла гребла не к люку. Она тянулась к лентам.       Сверху давило и пыталось сплюснуть — толща воды становилась все больше и тяжелее, и сквозь нее проглядывало лицо мерзко ухмыляющегося Дрейда. Паника влупила с новой силой.       Сбежать. Сбежать. Сбежать. Не дать себя поймать!.. Не дать себя размозжить давлением!..       Кислород стремительно заканчивался — из стиснутых спазмом легких выдавило последние крохи. Сцилла схватилась за горло, морщась от боли. Сил больше нет. Нет сил плыть. Море не пускает. Толща давит. Дрейд настигает. Плохо. Больно. Страшно. Не сбежать… Никак отсюда не сбежать…       Ощутилось невесомое, нежное касание. К лицу. К щекам. К кайме губ. Шея, плечи, спина, талия — все заволакивало, окутывало теплым коконом. Бархатом. Сизой мглой. Тяжелой, как пуховое одеяло, но такой уютной и успокаивающей.       Ленты переливчатой тьмы, покореженные неприступным морем, ободранные, ставшие похожими на лохмотья бережно приласкали, оплели и потащили за собой, теряя по пути ошметки самих себя. Но держали. Крепко, уверенно и очень осторожно.       Сцилла зажмурилась, расслабляясь в тяжеловесном присутствии, утопая в мягких лентах, покачивающих и баюкающих, как в объятии, и резко накрыло приливной волной тягучего, сухого, покалывающего тепла.       Распахнула глаза. Ленты исчезли. Думала, что оказалась в Убежище, но нет — окружали деревянные стены и штакетник. Вокруг окон со ставнями колыхались вышитые занавески.       Сцилла осмотрелась — она сидела на крыльце дома с красной черепицей — почему-то она точно знала, что настил именно красный, как и входная дверь за ее спиной, из-за которой доносился аромат оладий и уюта.       В руках — пучки трав, у ног — таз с водой, и воздух дрожит от натяжения летнего зноя, что вскоре накроет поселение тягучей патокой.       «Маэ’исо…» — поплыло по стылому утреннему воздуху незнакомое, но такое… важное? по ощущениям слово, и в ту же секунду мир на мгновение дрогнул, как заевший кадр. Красная дверь за спиной на долю секунды стала прозрачной, обнажив серые помехи, но тут же налилась цветом — густым, плотным, настоящим.       Сцилла моргнула. Недоумение, колючим комом стоявшее в горле, вдруг начало стремительно таять, превращаясь в… обыденность.       Тяжесть воды в тазу у ног стала ощутимой. Холодные капли брызнули на щиколотки, и это настолько реальнее того, мокрого и страшного, что было «до»…       Сцилла просто позволила этой реальности поглотить себя.       Руки, пахнущие полынью и чабрецом, уже привычно полощут травы в приятно-прохладной, родниковой воде.       Миг — и богатые, горячие, насыщенные ощущения хлещут в тело мощным потоком, тяжелым и маслянистым. Каждый нерв взводится, поет и требует вернуться в постель. Приласкать любимого. Но Сцилла терпит, переполняясь предвкушением. Пусть сам проснется. Вымотался, отдавая ей всего себя ночью три раза подряд, а потом четвертый — по пути домой. И пятый — уже дома.       По устам змеится томная усмешка от вихрящихся мыслей, и Сцилла закусывает губу, сдержав судорожный вздох. И опускает очередной пучок трав в воду, любуясь тем, как солнечные зайчики прыгают по медным бокам таза. Внутри разливается ленивое, сытое счастье. Но, стоило улыбнуться, звук реальности выключился, и тишина, ставшая абсолютной, вдарила тревогой по каждому позвонку. По краям зрения поползли серые полосы, искажая штакетник в уродливую гребенку. Сцилла замерла, рука в воде застыла — и в этот момент кожей ощутилось ледяное давление глубины. Но резкий, звонкий вскрик чайки пробил тишину, как пуля — стекло.       Картинка мгновенно схлопывается обратно, став еще ярче. Боль в груди тает. А шорох шагов за спиной — ленивых, размеренных — заставляет покрыться горячими, щекотными мурашками.       — Душа моя снова проснулась раньше и упорхнула из объятий, как первый луч солнца? — раздается сзади янтарный, чуть хриплый голос, и внутренности сводит приятным тремором.       Сцилла оглядывается и скользит по фигуре мужа, расслабленной, и жар в крови лишь сильнее вспыхивает от оголенного торса, сильных рук, скрещенных на груди, низко сидящих льняных штанов, босых стоп…       — Хотела дать тебе отдохнуть, любовь моя, — роняет она, пересекшись с потемневшим штормовым взглядом, мечущим молнии вожделения.       — Я не настолько устал, чтобы отдыхать от тебя, — усмехается Эрион и шагает ближе. Грациозно, неспешно. А следом аура его присутствия — переливчатая, плотная, тяжеловесная — окутывает своей теплой тьмой.       Эрион присаживается за спиной с хищной ленцой и обнимает поперек живота, зарываясь носом в волосы.       — Неужто травы интереснее, чем мои ласки?.. — игриво тянет он, задирая свободной рукой подол сорочки, и дыхание мигом сбивается.       — Нет ничего интереснее твоих ласк, Мал’Харма. А ты уже проголодался? — хмыкает Сцилла, разводя ноги шире. Подставляясь под любимые ладони.       — Невыносимо, — шепчет Эрион на ухо, забираясь под ткань.       — Я испекла тебе оладьи, — отвечает она со смешком и разнеженно обмякает, когда шершавые пальцы дразняще проходятся по сгибу бедра.       «Испекла? Оладьи?.. Я же готовить не умею…» — пронеслось в голове коротким замыканием, отдавая в зубах привкусом паленой меди. На долю секунды солнце над поселением померкло, став тусклым, как догорающий уголь, а вместо тепла любимого тела окатило ледяной пустотой.       Но секундная судорога проходит. Сцилла моргает, и мир снова наливается золотом. Конечно, умеет. Всегда умела, что за вздор? Она же помнит тяжесть муки на пальцах и жар печи. И оладьи — любимый завтрак Эриона, с медом и сливками, который она готовит каждый шестой день восьмидневного цикла. А то и чаще, если Мал’Харма хорошо попросит ночью. Эта мысль кажется единственно верной, а та, другая — про неумение — выглядит теперь как нелепый обрывок чужого сна.       — Обожаю твои оладьи, но сейчас мой голод они утолить не способны, — сладко, бархатисто рычит Эрион и вжимается теснее в Сциллу, отчего она выдыхает стон и откидывает голову ему на плечо, упираясь ладонью в деревянный настил рядом с его ногой.       — Хочу вкусить тебя, Маэ’Исо, и если не сделаю этого прямо сейчас, сами небеса разверзнутся громовыми рыданиями от моей тоски, — бормочет он в шею и мягко прикусывает кожу, отчего прошибает тремором предвкушения каждую клетку тела.       Дерево под пальцами — теплое и шершавое. Ладонь скользит по настилу, чувствуя каждую зазубринку. Но вдруг… текстура под рукой поплыла: вместо дерева — на миг, короткий и тревожный — холодный металл. Пальцы провалились в пустоту, пространство рявкнуло ультразвуком, и перед глазами вспыхнула сетка помех.       «Не сейчас, только не сейчас», — мелькнула испуганная мысль, и Сцилла с силой сжала кулаки. Все содрогнулось, возвращая жар тела и осязание горячего дыхания на шее, и под пальцами — снова надежное, прогретое солнцем дерево.       — Ну так вкуси, — хитро улыбается Сцилла, потираясь поясницей о напряженный пах. — Я заждалась, — оборачивается и притягивает Эриона к себе, безошибочно находя его губы.       — Пойдем в дом, — шепчет он взбудораженно прямо в рот. — Раэртан закончился, и не хочу любить тебя на крыльце, у всего селения на виду, — роняет Эрион, прежде чем всосать нижнюю губу.       Сцилла отвечает тихим стоном и протяжным поцелуем. Поднимается на ноги, проводит самыми кончиками пальцев от груди Эриона до его подбородка, утопая в его завороженным взоре и мгновенном отклике на нее, и игриво качает бедрами, увлекая его за собой. Он безропотно подчиняется и захлопывает дверь, стоило перешагнуть порог. Сцилла усмехается и тащит его вглубь дома, но далеко не уходит — Эрион толкает к столу на кухне и садит на него, на ходу забирая сорочку до талии.       Жадный взгляд, жадные руки, жадные поцелуи — все в нем вопит оголодавшим зверем, и Сциллин собственный ликующе откликается на каждое касание, несдержанное и яростное.       Жар под пальцами, столкновение губ, языков, зубов — все звенит натянутой тетивой страстью, будто не они до самого рассвета предавались любви во всех возможных местах с одичалой жаждой.       Не проходящей, манящей жаждой, сладкой от любви и терпкой от потребности слияния.       Сердце грохает по грудине, и мир перестает справляться.       Цвета вскипают, превращаясь в слепящее белое марево. Больше не видны стены дома — только фосфоресцирующие вспышки там, где его кожа касается ее.       — Люблю тебя… Люблю до бесконечности… Иди ко мне… Маэ’Исо…       Звук его дыхания усиливается до грохота прибоя, перекрывая все остальное. Близость становится потрясающе-невыносимой по накалу, сладко-нестерпимой, наваливающейся весом тела, жаром, ароматом, аурой…       — Моя… Душа моя, мои земля и небо, дыхание мое…       Горячий, неразборчивый шепот — оглушает. Прорезающийся рыком стон — выгибает. Пальцы, руки, сжатие, сила, нежность — все накрывает сплошным потоком счастья.       — Твоя, — интонация взрывается томным вскриком, но идет будто не из глотки, а из самого пространства. — Как и ты — мой! Еще, любимый, еще!.. Солнце и луна мои… Возьми, возьми меня всю!..       Выбрасывает в чистую кинестетику: не чувствуется вес тела — только вибрация, пронизывающая позвоночник. Реальность вокруг идет рябью, как перегретая кинопленка, которая вот-вот лопнет под лампой проектора.       — Смотри на меня, — требует собственный голос, взгляд — ищет любимое жидкое серебро в этом потоке хаоса. — Смотри, хочу видеть тебя…       Каждый поцелуй — как разряд тока, выжигающий сетчатку.       — Всего меня забери, счастье мое… Забери, дай влиться, остаться в тебе…       Вспышка. Грохот пульса в ушах. Мир рассыпается на горячие искры, и Сцилла тонет в этом солнечном шторме, где нет ни верха, ни низа, ни логики, ни боли. Только ослепительный, невыносимый свет, в котором она окончательно теряется.       — Еще немного… Лежи. Молчи. Дай надышаться…       Накрыло весом еще большим, горячим, взмокшим, расслабленным, и окутало присутствием так плотно, будто в каждую клеточку тела переливчатая аура пробралась и заласкала до исступления…       …до исступления свело низ живота, и Сцилла дернулась, резко выныривая из сна, как из глубины — на поверхность. Рывком, толчком, с всхлипом.       Грудь сжало, и воздух не сразу пошел — застрял где-то в гортани, обжигая изнутри. Сцилла закашлялась, вскакивая так, что матрас под ней уныло взвизгнул. Села, цепляясь пальцами за простыню.       Боялась провалиться обратно. И… хотела провалиться обратно. Но «обратно» уже таяло переливчатой дымкой где-то на периферии сознания.       Темно. Тихо. Слишком тихо. Только прерывистые свистящие вдохи да набат сердца в глотке колыхали стоячее пространство.       После того… что бы это ни было… тело не отпустило.       Где-то внизу живота глухо тянуло — не болью даже, а остатком чего-то тяжелого, густого, пережитого. По позвоночнику прокатилась медленная волна, и Сцилла непроизвольно сжала мокрые, липкие бедра, резко втянув воздух.       — …нет… — вырвалось шепотом, почти беззвучно.       Но поздно.       Вспышка. Не картинка — ощущение: руки. Дыхание. Голос у самого уха — янтарный, низкий, хриплый, с той самой интонацией, от которой внутри все сжималось и плавилось одновременно.       Сцилла вздрогнула, как от прикосновения. И, против воли, по телу снова прошла волна — теплая, лениво-обволакивающая, до дрожи знакомая.       Слишком знакомая.       Сцилла замерла.       И эта секунда — короткая, предательская — была… хорошей. Приятной. Той самой, в которой можно не думать. Просто быть. С ним.       Резко зажмурившись, Сцилла стиснула простыни, будто это могло остановить. Хоть что-то.       — Блядь… — сорвалось с пересохших губ хриплым выдохом.       И тут же накрыло мерзким брезентом горького одиночества.       Пусто. Ничего нет. Ни рук. Ни голоса. Ни этого гребанного тепла. Только холодная комната, сбитое дыхание и собственное тело, которое почему-то не понимает, что все закончилось.       Что ничего и не было.       Что это злая шутка подсознания, не первая и явно не последняя. Но сегодня — иная…       Эрион снился не впервые. Его касания, поцелуй с ним, просто его нахальная морда. Он — частый гость Сциллиных сновидений, в этом нет ничего непривычного, тоскливого только много…       Зверек за ребрами снова выпустил колючки и прошиб ими дрожащее нутро. Больно. Сцилла стиснула зубы, резко падая на спину.       — Это сон, — твердо выплюнула она в пустоту, растирая саднящий живот. — Просто. Сон.       Но тело не соглашалось. Оно помнило… и отзывалось. Шептало: сны не бывают такими реалистичными.       — Просто это слишком желанный сон… — тише выдохнула Сцилла.       Такого, как сегодня, она никогда еще не наблюдала. Сценарии снов крутились вокруг Эриона, и даже становились все более откровенными, но это…       Сегодня ее психика вышла на новый уровень ультимативного самосадизма. Настолько… настоящими казалась та жизнь, тот Эрион и те ощущения…       Что теперь тоскливо вдвойне, что всего этого нет в реальности. Где-то глубже, под злостью, под обидой, под страхом — оставалось тянущее, ноющее, хлипкое: «хочу обратно». Сцилла повела плечом, силясь стряхнуть его.       — Даже не думай… — выцедила самой себе, насильно приглушая осязаемую тягу вскочить на ноги и выйти за дверь, ставшую последним бастионом ее изоляции.       Не будь этой дрянной двери — давно сдалась бы. И если она ее откроет… Опасно. Страшно. Рискованно.       Не просто потому, что Эрион. А потому что… Это было слишком. Слишком настоящее. Слишком правильное. Слишком… нужное. И от этого внутри становилось только хуже.       Сцилла обхватила руками живот, сгорбившись и свернувшись в клубок. Зверек тыкал иглами все интенсивнее.       — Ну конечно… — выдохнула она злым, звенящим от слез голосом. — Вот только этого мне сейчас и не хватало…       Две недели. Две недели она держалась. Две недели выстраивала хоть какой-то каркас из «нельзя», «не доверять», «не подпускать».       И вот — пожалуйста. Мозг решил: «а давай покажем тебе, как это могло бы быть. То, чего ты так хочешь. То, к чему так тянешься. Усугубим на максимум. Смотри же, как хорошо. Как правильно все рядом с ним».       Сцилла криво усмехнулась:       — Спасибо, блядь.       Пальцы сжались сильнее, впиваясь в ткань. И снова — вспышка. Его голос. Его дыхание. Его запах. Его касания. Нос в макушку. Укус шеи. То, как он…       — Хватит! — рявкнула Сцилла резко, вслух.       И прорвалась плотина невыносимого напряжения, беснующегося под кожей, самым убогим образом: Сцилла разрыдалась. Уткнулась лбом в колени и разрыдалась. От тоски. От желания. От тяги. К нему.       Все, буквально все, что в ней есть — от костей до связок, от сердца до мозга, от инстинктов до чувств, все вопило стройным, многоголосым хором: к нему! К нему! К нему!       Но гаденькая, рациональная часть, вставшая в позу особняком от остальных, подвякивала: к нему, к предателю. К нему, к источнику боли. К нему, к обманщику, пусть и не умышленному. Вперед, иди, сломай себя окончательно.       И Сцилла оставалась лежать, рыдать и биться в судорогах, стекая на постель вязкой массой злости, сожалений, тоски и боли. Все, что оставалось — внутренний стопор, который она сама себе установила и который сама же порой тихо ненавидела. Но держалась за него, как утопающий — за соломинку.       Потому что если отпустить хоть на секунду — сломается. Встанет. Откроет дверь. И пойдет. К нему. К лжецу, предателю и источнику боли. Потому что помимо этого он был, есть и остается единственным источником тепла, уюта и тяги. Противоречивым солнцем, оплетенным переливающейся сизой окалиной теплой, бархатной тьмой, в которую так отчаянно хотелось завернуться.       Сцилла разрыдалась громче. Зверек сжался резче. Боль выстрелила острее. И в захлебнутом всхлипе зародился вскрик.       — Нет, — проскулила она глухо, упрямо. — Ни за что. Не пойду!.. Не открою!..       Сцилла стиснула зубы, чувствуя, как внутри снова поднимается это предательское тепло — уже слабее, но все еще живое.       — Просто сон, — повторила упрямо.       И сама себе не поверила. Потому что обычные сны так не бьют. Так не остаются. Так не… тянут обратно.       — Хочу обратно, — жалко проскулила она, давясь слезами. И натянула одеяло до подбородка, будто это могло хоть как-то отгородить от собственного тела.       Не помогало.       Нихрена не помогало.       — Хочу к нему, — совсем тихо, почти беззвучно признала Сцилла, вжимаясь лицом в подушку.       И заорала в нее, не зная, как еще выдавить из себя остатки сна и порожденные ими ощущения.

Эрион

      — Маэ’Исо!..       Эрион рванул вверх с хрипом, будто из-под воды вынырнул.       Воздух в грудь влетел толчком, обжег горло. Эрион не сразу понял, где находится — темнота комнаты казалась слишком плоской, чужой, слишком… пустой.       По позвоночнику прошла глухая, затухающая волна, будто кто-то внутри с силой провел ладонью от затылка до поясницы. Пальцы сами сжались, цепляясь за остатки — за тепло, за давление, за…       Вспышка. Не картинка — ощущение. Лазурный взгляд, слишком близко. Тихий шепот у самого уха. Касание — уверенное, свое, будто так и должно быть.       Эрион резко втянул воздух. И против воли поежился. По коже прошла волна мурашек — медленных, тяжелых, с каким-то тягучим, почти ленивым удовольствием, от которого на долю секунды стало… хорошо.       Слишком хорошо.       И это «хорошо» отдалось в налитом свинцовой тяжестью паху коротким замыканием.       Мелко переколотило всего, и Эрион прикрыл веки, выдохнув в пустоту тихое непроизвольное мычание.       Все еще дезориентированный, он вцепился в простыни, стараясь отдышаться. Что за…       Блядь.       Мокрый весь, испариной покрылся — футболку хоть отжимай. Постель вся съерзанная, смятая. Трясет. Мелкая дрожь беспрестанно прокатывается по взведенным мышцам. Сердце грохочет в глотке. Дыхание сбитое к херам. Будто бежал на полных скоростях, и рывком остановили. Или…       Сглотнув слишком вязкую слюну, Эрион недоуменно моргнул. И потянулся во мраке ладонью к паху.       Дважды блять. В первую секунду даже не поверил тому, что нащупал. Но это отлично поясняло свинцовую тяжесть.       Эрекция застала врасплох, причем силы такой, что током прошибло от касания до самого копчика. И ей явно тесно в спортивных свободных штанах.       — Блядь… — уже вслух протянул Эрион, поправляя натянутую до хруста ткань. — Это еще что за нахер?..       Такое с ним происходило впервые. Никогда еще он не просыпался с таким конкретным стояком. И в состоянии…       Первая аналогия с бегом быстро сменила форму — будто вырвали из совсем другого процесса в самый разгар, перед финишем. И мелкие сокращения бедер прекрасно иллюстрировали то, что мозг уже проснулся, а тело еще в том самом процессе, чтоб его.       Это что, был… эротический сон?..       — Пиздец вовремя, блядь, — выцедил Эрион сквозь зубы, зажимая переносицу.       Он эротичных снов никогда не смотрел и с их последствиями не сталкивался. Он вообще никогда… не откликался вот так. Ни на что. Ни на кого. Но…       Ногти на спине оставляют борозды, лодыжки оплетают торс, мягкие бедра — под пальцами, тягучие всхлипы у самого уха… Ощущение подвижного, податливого тела под собой, скрип стола… Горячие губы — на шее отпечатывают дорожку кусачих поцелуев, запах исходит волнами — сладкий, маслянистый, волнительный…       «Еще, любимый… Возьми, возьми меня всю!..»       — Твою мать!.. — со свистом втянул Эрион воздух, вытаращив незрячие глаза, и сложился пополам от болезненной, гулкой, ноющей и резкой пульсации, будто по яйцам вдарили, только… мучительно-приятно. — Сука, да как же так… — просипел он, потряхиваясь от блуждающего под кожей импульса и тиская подушку до побелевших костяшек.       И тут же подкатила едкая волна досады, всколыхнув разбушевавшуюся изжогу. Потому что… пусто. Это был только сон. Всего лишь… сон. Ничего нет. Ни тепла, ни мягкости, ни голоса, ни взгляда — только скомканная простыня, глухая темнота комнаты, тоскливое послевкусие одиночества и взбесившееся тело, будто впервые очнувшееся от многолетнего анабиоза и горящее теперь в литеральном огне. Пламени. Желания.       — Блядь, — выдохнул Эрион хрипло, почти беззвучно. И сморгнул навернувшуюся непроизвольно, от перегруза ощущениями, влагу.       Только этого, сука, не хватало!..       И так: Сцилла его послала, он проебался, стал источником ее боли, ничем не может помочь и чувствует себя беспомощным, как сраная мышь в сугробе; Ремиль давит, Дрейд еще дышит, все висит на соплях — а тут еще и это.       Эрион провел рукой по затылку, растер лицо, коротко выдохнул. Казалось, даже волосы стали чувствительными, не говоря уже о коже. Трухануло знатно от попытки стряхнуть напряжение.       — Полный комплект, блядь. Прекрасно. Просто… прекрасно, — пробормотал он, прикрыв на миг веки.       Под которыми тут же завихрились кадры из сна, и это отозвалось новой волной разрядов по всему перегретому телу.       — Да как же… — прохрипел он, зарывшись лицом в подушку. — Откуда?.. Я же даже… М-м-м, — сорвался на стон, вспыхнув от очередной вспышки ощущений — ярких, интенсивных, хлестких. — Я же даже не думал о таком никогда!.. — сдавленно выплюнул в наволочку и тут же закусил ткань, морщась от отдачи каждой мысли в низ живота, а оттуда — в литой тянущий свинец.       Мычание скоро обратилось задушенным рыком.       — Откуда это взялось?.. — выдохнул и рывком сел, облокачиваясь на колени.       Легче не стало. Все еще сводило все в судорогах. Рвалось в движение. Раздражало незавершенностью.       И это, блядь, совсем не та незавершенность, какая осталась после вмешательства Ремиля в ликвидационный протокол!.. Эта…       Лупила по всем нервам в теле одновременно. И выкручивала до коротких замыканий. И вбрасывала все новые и новые подробности внезапного, как кувалда в пах, сна…       — Душа моя, мои земля и небо, дыхание мое… — срывается на шепот он и запрокидывает голову от слишком сильных ощущений, несдержанным рывком толкнувшись внутрь. Горячо, узко, обволакивающе. Его. И замирает, подавляя порыв начать вколачивать ее в столешницу с диким нахрапом. Хочет продлить миг тягуче-мучительного удовольствия…       — Владыка всемогущий, почему именно сейчас и именно это сгенерировало мое больное воображение?.. — выцедил Эрион сквозь зубы, сжимая и разжимая кулаки. — Это ведь даже не похоже на меня…       Не похоже. От слова совсем. Но отчего-то… одновременно узнавалось в этом что-то глубинное, потаенное, спящее до этого самого момента.       Что-то, что до искр под закрытыми веками хотелось теперь применить на практике.       — Блядь, блядь, блядь! — рявкнул Эрион и подорвался на ноги.       Дрожащие ноги. Настолько, что пришлось за изголовье ухватиться, чтобы не рухнуть. Это всего лишь физика тела. Всего лишь перегрузка. Эмоциями, переживаниями, тоской, притяжением… С этим можно справиться обычным, стандартным способом, которым всегда удавалось согнать избыточное напряжение.       Эрион сцепил зубы до скрипа и глубоко вдохнул. Затем выдохнул. Он может, блядь, себя обуздать. Может…       Но бунтующий организм вот с ним не соглашался.       …Обратив осоловевший взор на Эриона, Сцилла обхватывает ладонями его лицо и утыкается своим лбом в его.       — Смотри на меня, — шепчет она хрипло, требовательно, гипнотизируя своей поплывшей лазурью из-под отяжелевших век. — Смотри, хочу видеть тебя…       Эрион жалит поцелуем и послушно фокусируется глаза в глаза, одной ладонью удерживая ее затылок, второй вцепившись в край стола. И с бешеной ритмичностью вколачивает себя в Сциллу, а Сциллу — в ноющие от натуги доски…       — Я никогда теперь этого не развижу, — пробормотал Эрион, и его повело. Но удалось устоять в вертикали. Снова будто током прошибло каждую клетку тела. — И не хочу развидеть. Хочу… блядь, повторить, — выдохнул, покачнувшись, и уперся кулаками в стол.       Стол, блядь. Другой, но стол. Волна крупной дрожи прокатилась от макушки до копчика, и колени подогнулись.       Хрен теперь получится за этим столом спокойно работать.       Этот взгляд, это «смотри на меня», этот голос, это… Все это!.. С каких пор сны способны так точно воссоздавать картинку?.. Вплоть до крошечной родинки на правой щеке и направления роста ресниц…       Да, эта информация хранилась в мозгу, но в момент, когда этот самый подонок-мозг подсовывает такое… как он умудрился удержать такие мелочи в таких деталях?..       Очень много деталей, очень… много.       Эрион сглотнул и оттолкнулся от столешницы. Так не пойдет. Надо сбросить напряжение. Надо обуздать себя. Надо…       Эрион рыкнул и принял упор лежа. Отжимания, блядь. А не детали.       Мышцы горели после сорок третьего повторения — Эрион считал. Вслух. Сквозь сцепленные зубы. Шли в отказ, и потряхивало все интенсивнее. Вымотанность прокатывалась по парящему телу.       Но легче не становилось. Картинка, намертво отпечатанная в памяти, не исчезала, не стиралась и даже не теряла четкости.       На восемьдесят шестом Эрион рухнул плашмя и замычал — ноющей болью окатило от резкого удара об пол.       Усталость пришла. Напряжение не ушло. Значит, холодный душ. Ледяной. Срочно.       Абсурд какой, Владыка всемогущий — в третьем часу ночи убиваться жимом лежа… Ночью убиваться бы другими упражнениями, которые продолжали мельтешить во вздыбленном, как и ширинка, сознании, но увы, та, кого тело, сердце, душа и мозг требовали усадить на стол, в зоне тотальной недосягаемости — что эмоционально, что физически — и вообще, с учетом отсутствия присутствия, отношений и достаточной степени сближения идея эта, до оскомины заманчивая, отдавала еще большим абсурдом, чем порыв пойти таскать железо в зале.       Душ. Душ, душ, душ, душ. Пока не начал воспроизводиться по пятому кругу эпизод особо пикантного содержания…       Послышался свист, резкий и бьющий по ушам, и Эрион насторожился и поморщился. Как ультразвуком вмазало по его сверхчувствительному слуху. Только… не снаружи, а будто изнутри головы. В грудине разлилась боль — такая, как если бы мышцу сдавило, и волнообразными сокращениями распространилась по всему нутру.       Что это?..       Прислушавшись, Эрион не сразу распознал, но звук нарастал. Из неразборчивого свиста он все больше походил на… крик. Громкий, отчаянный, рвущий перепонки.       Нихрена не понимая, кто кричит и откуда звук исходит, Эрион сел и мотнул головой. Но тревога всколыхнулась в ответ на этот странный раздражитель и забурлила кипящим оловом, сбивая градус возбуждения. И на том спасибо.       Надо пойти проверить. Прямо… надо. Так и тянуло выйти за дверь и пойти искать… что-то. Эрион, особо не разбираясь в этом «надо», — голова другим занята, — вышагнул за дверь и побрел по коридору. Не мог отмахнуться от сна, но, чуть выдохнув, сумел сменить вектор мысли на менее пикантные, но не менее странные подробности.       Маэ’Исо. Мал’Харма. Лаэн’Исо.       Он разговаривал во сне на староксинарийском. Как и Сцилла. Максимально странная деталь для голой эротики. Да и в целом: обстановка, одежды, — пока они еще были надеты, — манера речи, сам дом… Явно не какой-то случайный набор образов. Все они вполне конкретные и отсылают к племенному строю Древней Ксинарии доинсанаполисской эпохи. Ну кто в современности ляпнет во время секса «Душа моя, мои земля и небо, дыхание мое» или «Солнце и луна мои»?..       Бред же. Хотя… красиво и значимо, что уж душой кривить. Особенно, если знаешь основы лингвистики и понимаешь образ мышления древних людей, без которого не разберешься даже в простейших словотворных конструкциях.       Эти фразы — больше, глубже и весомее по меркам тех времен, чем банальное признание в любви.       — Маэ’Исо, — выдохнул Эрион вслух, и фраза заиграла переливами нежности на языке. — Душа моя, — тут же отстроил он перевод и тоскливо вздохнул.       Лаэн’Исо Эрион тоже знал, это вообще база бытовой речи — любовь моя. Типичное ласковое обращение между супругами.       Супругами… Эрион мельком взглянул на правую ладонь, чтобы убедиться, что кольца не ней нет — во сне красовалось обручальное на безымянном пальце. И теперь его почему-то… не хватало. Хотя головой Эрион понимал — не может и не должно его там быть. И никогда не будет. Он жениться не собирался в принципе.       Какой из него муж?.. Владыка, приснится же такое…       А вот значения Мал’Харма Эрион не знал, как ни пытался отстроить цепочку последовательностей. В его не особо богатом, и все же имеющемся благодаря увлечению лингвистикой словаре попросту не нашлось определения для этих слов. Ни одного из них. И на имя не похоже…       Занимательно, однако. Следует озадачиться выяснением. Или напрячь извилины. Если это вылезло, значит, где-то Эрион встречал это словосочетание, иначе откуда бы ему взяться в его сне, порожденном его же подсознанием?.. Неадекватным нынче, и тем не менее…       Еще и упоминание Раэртана — его до сих пор отмечают, конечно, но остаточные ощущения на момент начала сна намекали, что празднование там подразумевалось более… Эрион сглотнул и мотнул головой. Аутентичное, скажем так.       Очень, очень необычно. Во сне Эрион очнулся как бы собой, но в то же время — не совсем собой. Он нырнул не в картинку, не в сценарий, не в событие, а… как бы в жизнь, в которой сохранялись отпечатки не только момента, но и воспоминания о предыдущих. О том же Раэртане. Он помнил, что там происходило.       Обычно во снах так… не бывает.       Что-то щелкнуло, как тумблером по нервам, и Эрион резко остановился, будто врезался в стену. Или, скорее, словно привод движения ни с того, ни с сего отключили. Нахмурился, прислушиваясь к ощущениям — тихо так. Пусто. И не сразу, но пришло осознание: ультразвук перестал терзать мозги. И перехотелось куда-то идти.       Странно. Так надо было, а теперь Эрион стоит посреди коридора без малейшего понятия, что он здесь делает. И даже без понимания, где это конкретно — здесь. А до того шел на автомате, словно тащило куда-то невидимой силой.       Осмотревшись, он понял, что находится на стыке спален, в западном крыле. Приглушенный свет мерцал легкими толчками и отбрасывал блики на стены. Ни звука, ни вздоха, ни…       Первее, чем осознал, что делает, Эрион вдохнул. Глубоко-глубоко. И прикрыл веки. И взвелся весь, как пружина. И пальцы эфемерно зазудели.       Рецепторы обласкал запах. Ее запах, тот самый. Теплый, как остывающий песок на побережье после долгого жаркого дня. С противоречивыми нотками морской прохлады и соли в вечернем бризе. Свежесть свежескошенной травы с горечью полыни… но…       Оглушающим ударом по сенсорике проявились изменения в привычной палитре базовых нот.       В жар бросило. Эрион попытался уловить разницу, но повело. И что-то настойчивое зашевелилось под кожей, под доспехом, под броней. Что-то… до этого момента призрачное, но материализующееся прямо сейчас. Обретающее вес и плотность. Сбрасывающее оковы машинного механизма функционирования.       Инстинкты прострелили холодную аналитику хлыстом, перехватили вожжи и задали новый вектор всему содержимому бронированной прошивки самособранной машины. Призрачный дух отряхивался от спячки, будто выходил из глубокой, длительной гибернации. Впервые покидал капсулу, в которой был законсервирован всю свою жизнь, как пьяный — спотыкаясь и заплетаясь в лапах. Но уверенно. Решительно. По проложенному маршруту пробудившегося от анабиоза тела.       Дух поднял голову. Ощерил пасть. Подавленный алгоритмами и коэффициентом полезного действия, теперь он перекусывал цепи, ковавшие его слишком долго, и занимал свое законное место там, где до этого было пусто. Где недоставало ощущения цельной, яростной жизни, неподвластной протоколу.       Дух зверя. Артофона. Песчаного волка. Того, чье имя избрал себе Эрион, присоединившись к Ремилю, как тотем, как отголосок чего-то настоящего, верного, неудержимого, с чем чуял родство, но никогда на самом деле его не осязал. Но чувствовал… чувствовал связь с ним…       И очень ярко ощутил его во сне.       Артофон клацнул зубами. И встал в полный рост. Дикий. Материальный. Живее всех живых.       И проснулся он, унюхав перемены.       Прохладный бриз, который раньше помогал дышать, сгустился в чистый кислород и ударил в ноздри с силой горного обвала — ледяной, разреженный, запредельно чистый воздух вершин, от которого в легких становится тесно, а в голове вспыхивает слепящая белизна. Эрион хапнул его слишком резко, слишком жадно, и пространство на мгновение качнулось.       Пришлось упереться ладонью в стену, чтобы не рухнуть.       Следом за ледяным ожогом пришла… сладость. Полынь больше не горчила холодной отстраненностью — она разжарилась, превращаясь в горячее разнотравье сенокоса. Будто соки сотен цветов собрали в дубовую бочку, оставили под летним солнцем, и они загустели до состояния карамели, смешиваясь с тяжелой смолой, что плавилась где-то в самой глубине аромата, делая его маслянистым, липким, почти съедобным.       Казалось, его можно потрогать. Попробовать на вкус. Ощутить консистенцию пальцами.       Запах остывающего песка раскалился, обдавая рецепторы сухим жаром южного полудня, в котором проступила новая нота — мускусная, терпкая, пахнущая морем и предгрозовым электричеством.       Мурашки прошили вдоль позвоночника, и волосы на загривке встали дыбом.       Этот обновленный аромат не просто плыл по коридору — он вибрировал. Уплотнился, как золото, и стал таким интимно-живым, что хотелось чувствовать его на губах медом, в который добавили морской соли.       Это… запах июля в зените. Концентрат плоти, раскаленной изнутри.       От сочетания ледяного кислорода и медовой смолы прошило током от затылка до пяток. Пружина лопнула.       Эрион больше не вдыхал воздух. Он вдыхал… Сциллу.       Где-то здесь. Она… где-то здесь. Слишком концентрированный след, слишком сладкий, слишком терпкий, слишком…       Она вышла из комнаты. Она была здесь. Проходила совсем недавно.       Эрион сорвался с места и понесся искать.       Подкатила знакомая волна — с толикой недоумения Эрион подавил стремление тела уйти в перекалибровку. Но броня боевой прошивки гудела и требовательно тянула за ниточки изнутри. Те самые, осевшие в грудине клубочком трепета и тепла.       Притормозив, Эрион прислушался к себе: глубинный запрос не на полную перекалибровку. Запрос на…       Эрион дернул щекой от мышечной перегрузки и дал доступ внутреннему стремлению. И произошло то, о чем Эрион и не догадывался, что это возможно: из брони боевой прошивки вычленился только один элемент: обостренный нюх.       Волчий нюх.       Снова вдохнув, Эрион прикрыл веки, и стоячее пространство заиграло полутонами цветовых и тепловых маркеров, и плывущие по воздуху следы обрели вес, плотность и текстуру. Мир схлопнулся до узкого коридора данных.       Маркер идентификации: Сцилла.       Запах стал векторным шлейфом. Вдоль пола и на уровне плеч тянулась призрачная, переливчатая лента — густая, как не застывшая смола, и вибрирующая знобящим холодом. Перламутровая, с нотками лазури.       Плотность: восемьдесят четыре процента.       След тяжелый, свежий, не успевший рассеяться в стоячем воздухе коридора.       Температура: Пиковая.       Тепловой контур следа горел пунцовым, пульсируя в ритме участившегося сердцебиения. Она не просто прошла здесь — она фонила адреналином и июльским жаром.       Вектор: Запад.       Скорость затухания: Минимальная.       Эрион видел, где она задержалась на долю секунды: там маслянистое облако запаха считывалось ярче — почти осязаемо липким, зависшим в воздухе золотистым сгустком смолы и полыни.       Расчет времени: сто двадцать секунд назад. Дистанция: сокращается.       Этот след… звал. Для тактического монитора — цель, для артофона — единственная причина дышать. Эрион сорвался с места, ведомый золотисто-лазурным шлейфом, не отрывая взгляда.       Анализ траектории: нестабильна.       В тридцати футах от ее двери след стал рваным. Эрион замер, глядя, как мерцающее облако расплывается широким пятном на уровне груди. Она останавливалась здесь.       Маркер: задержка дыхания.       Индикатор плотности мигал: здесь запах густой и едкий от волнения. Эрион коснулся стены там, где видел самый яркий всполох теплового следа — ладонь обожгло фантомным жаром: Сцилла опиралась здесь рукой, пытаясь унять дрожь.       Он двинулся дальше, и внутренности скрутило от того, как менялся след.       Сцилла боролась с собой. Вектор запаха петлял: вот тут она запнулась, сорвав маслянистый слой с воздуха, вот здесь — долго стояла, вжимаясь в стену, и запах полыни в этом месте стал почти черным, горьким, концентрированным.       Расчет намерения: Вектор на восток. Цель — его комната.       В грудине — там, где парил нежностью тот самый клубок ниток — заворочалось еще и тяжелое, раскаленное солнце.       Она не просто вышла из добровольного заточения. Не просто шла куда-то. Она шла… к нему. В этом состоянии — разогретая июлем, пахнущая так, что у самого перехватывало горло — она сокращала дистанцию по собственной воле.       Золотая нить довела почти до самой его двери, но здесь след превратился в хаос.       Критический сбой траектории. Разворот на 180 градусов.       Сгусток запаха здесь такой плотный, что казался твердым. Сцилла стояла прямо тут, у его порога. Эрион видел в тепловом спектре, как бешено вибрировал воздух от ее пульса.       Она была в секунде от того, чтобы войти. Но след резко обрывался и уходил обратно — быстрыми, рваными мазками, пахнущими разочарованием и страхом.       Передумала. Сбежала.       Эрион прошел по обратному следу до самой ее двери. Снова скрылась за ней.       Хотелось постучать, позвать, окликнуть, но он не стал. Просто прислонился лбом к холодному дереву, прикрывая веки.       За дверью — топкая тишина, но здесь, снаружи, все еще бушевал ее пожар.       Разреженный кислород, карамель и сенокос. Она была здесь. Она хотела прийти.       Статус: цель недосягаема. Уровень эндорфинов: критический максимум.       Эрион медленно выдохнул, чувствуя, как собственная броня плавится от этого осознания. Осторожно, неслышно поднял ладонь и прижал к полотну. Дерево само по себе — холодное, безжизненное, но на нем продолжала подсвечиваться золотисто-лазурная дымка ее запаха, особенно — на ручке.       А слух… слух превращал эту преграду в стекло.       Тишина никогда не была пустой, а сейчас она наполнена Сциллой — густой, рваной, живой.       Эрион замер, почти не дыша, боясь всплеском собственного пульса заглушить то, что происходило внутри.       Сначала он услышал шаги — быстрые, неритмичные. Пять туда, пять обратно. Сцилла мерила комнату, как запертая в клетке лисица.       Вот она замерла. Раздался тихий, едва уловимый шорох — это она, должно быть, зарылась лицом в ладони или сжала в кулаках ткань футболки.       А потом долетел звук, который ударил под дых сильнее любого физического удара: судорожный всхлип. Один. Второй. И глухой звук встречи кулака с подушкой.       Эрион зажмурился так крепко, что перед глазами поплыли красные пятна. Улавливал, как буйно колотится ее сердце за дверью тяжелыми толчками. Слышал, как сминаются простыни, когда она рухнула на кровать. И этот звук отдался грохотом лавины.       Невыносимой болью затопило от того, что она там, за этой сраной дверью, захлебывается своими обидой и яростью, злостью и растерянностью. Совсем одна. А он ничего не может сделать. И в то же время по венам разливалось темное торжество: она шла к нему. В этом своем разобранном, раскаленном состоянии — она выбрала его комнату, выбрала его как конечный пункт назначения.       Эрион привалился к двери, и мелко затрясло. Пальцы на дереве непроизвольно сжались, и, не имея доступа к Сцилле, Эрион приласкал древесину, невесомо скользя вверх и расчерчивая круги подушечками.       Душа рвалась к ней. Так хотелось — и это ведь совсем не сложно — налечь плечом и выбить нахрен эту долбанную преграду, смести ее с пути. Но Эрион не шелохнулся. Подавил этот очень осязаемый порыв и остался неподвижным.       Он не мог войти. Нельзя. Не так. Не против ее воли. Не против ее границ. Не мог обнять ее и вытрясти разрывающую ее, и его — заодно, боль, потому что знал: сейчас он — виновник этой боли.       Ничего не мог. И это убивало изнутри. Настолько, что взвыть хотелось.       — Маэ’Исо… — выдохнул едва слышно, и сам не понял, почему сказал именно так.       И просто стоял. Слушал ее хаос, смакуя каждую секунду этой безответной, расщепленной таким мизерным, но таким непреодолимым расстоянием близости.       Она там. Она жива. И она пахнет его личным, выстраданным, колючим июлем.       И теперь Эрион знает: она колеблется. Тянется. Хочет к нему.       А значит, он сделает все, чтобы если не вернуть ее доверие, то отстроить новое. Заслужить, доказать, возродить.       Сделает все, чтобы вернуть… ее.