Враг мой?..

Утро 25 декабря. 14 дней после

Эрион

      Дверь. Долбанная дверь. Непреодолимая преграда в виде всего лишь хлипкой древесины. Одно ленивое движение плечом — и она отлетит, исчезнет, проломится.       Как велик соблазн…       Внутренний артофон, не желающий подчиняться моральным алгоритмам, бушевал. Скалился, щелкал челюстями, рвался из оболочки, корежил каркас обшивки самособранной машины…       И сопротивляться ему оказалось невыносимо сложно.       Не когда так пахнет Сциллой. Не когда она так близко. Не когда она, разгоряченная и парящая июлем в зените, всего лишь за дверью.       Не когда она шла к нему. Сама.       Эрион стоял под ее дверью, задыхаясь от взбеленившихся инстинктов, требующих снести преграду, войти и забрать свое. Прижать к себе, разделить это одно на двоих дикое состояние, вдохнуть до головокружения и ощутить на себе сенсорный слепок аромата. Жар кожи. Прохладу ладоней. Дыхание, дрожь, тягу…       Грудь вздымалась все чаще. Воздух со свистом втягивался и вырывался сквозь стиснутые зубы. Напряжение от сдерживания порыва вынуждало колотиться.       Нет. Нет, нет, нет, не войдет, не возьмет. Не так.       Выцедив глухое рычание, от которого вибрировали внутренности и тянуло клубок нитей за ребрами, Эрион встряхнул растрепанными волосами и отступил.       Шаг. Другой. Еще.       Эрион пятился назад, гипнотизируя гребанную дверь, пока не уперся взмокшими лопатками в холодную стену.       Уйти. Нужно… уйти.       Дух артофона взвыл, оглушая растущим объемом тоски, боли и негодования.       Эрион брел по коридору, не разбирая дороги. Стены троились, пол качался, потолок расслаивался на пласты. Пространство вибрировало и множилось. Заносило на каждом повороте. Приходилось то и дело трясти головой, тереть лицо и крепко жмуриться, чтобы хоть как-то выровнять себя в вертикаль — она заваливалась, и Эрион бился плечами о все подряд, не в силах держать себя ровно.       Все плыло. Кружилось, пульсировало, дрожало в такт гонимой по венам крови, сорвавшейся в бунт аорте и ноющему свинцу в паху.       Из глотки полилось непроизвольное «м-м-м». Легкие сжимались и выталкивали воздух, стоило ему в них проскользнуть. Жар опалял каждый рецептор. Кожа, ставшая вдруг слишком чувствительной, обратилась гусиной и взмокла. Под закрытыми веками плясали белесые вспышки и цветные круги.       Мутить начало от этого калейдоскопа сенсорного перегруза…       Даже пьяный вусмерть, Эрион никогда не ощущал себя настолько дезориентированным. А настолько… разжаренным не ощущал себя вообще никогда.       Низ живота сводило, мышцы мелко сокращались, и от горячечного припадка, порожденного пробудившимися инстинктами, слепило и глушило все сильнее и сильнее. Пульс вместе с сердцем, казалось, переехали прямиком в пах, и гул от набата и давления каждого оголтелого толчка отдавал тупой болью в такт тахикардическому ритму, чеканящему одно-единственное.       Слово. Имя. Желание.       Сцилла… Сци-лла. Сци-и-илла…       Захлебнувшись натужным мычанием, Эрион впечатался в стену всем собой, растеряв остатки расшатанного баланса. Цеплялся ладонями за композитный ил и камень, упирался лбом, пытался отдышаться, прийти в себя.       Нихрена не получалось.       Закончатся ли хоть когда-то внезапности, встряхивающие его с усердием тарана, провоцируемые Сциллой?..       Очень сомнительно.       И Эрион не хотел, чтобы они заканчивались. Он никогда не ощущал себя настолько живым. Никогда. Единственное, чего он хотел — чтобы она была рядо…       Ноздри затрепетали, улавливая усиление смолянистого запаха, и вдарило разреженным до консистенции белого шума воздухом по нервам с новой силой. Эрион содрогнулся, давясь непроизвольным «мгхм», и, в первую секунду зажмурившийся, резко повел носом в сторону источника.       Замер. Широко распахнул глаза. Физически ощутил сужение качающегося пространства и полную фиксацию фокуса на одной-единственной точке.       Посреди коридора стояла Сцилла.       Сердце грохнуло по грудине и вышибло из легких последний воздух.       Сцилла остановилась всего в паре шагов. Часто дышала. Раскрасневшаяся, заплаканная, растрепанная. Горячая. Запах исходил от нее литеральными волнами, и каждая сшибала остатки каркаса устойчивости, как цунами сшибает несчастные буйки.       Владыка всемогущий… дай сил…       В горле резко пересохло. Эрион натужно сглотнул слюну, похожую на раскаленный песок. Не моргал. Не двигался. Не дышал.       С каждой секундой его словно обволакивало в маслянистое ароматное присутствие, и внутри тела, лишенного доспеха — тот стек еще у двери Сциллы — разнокалиберные импульсы устроили натуральную драку.       Подойти. Вдохнуть. Обнять. Успокоить. Утешить. Прижать. Подхватить на руки. Погладить по волосам. Вжать в стену. Приклеиться к ней. Отступить. Утереть слезы. Накрыть губы своими. Утащить в комнату. Закутать в плед. Заварить чай. Накормить. Раздеть. Обернуть собой. Войти. Взять. Дать. Себя, заботу, напор — все дать. Выцеловать каждый дюйм. Заласкать всю. До исступления. Слушать ее. Чувствовать ее…       Всего переколотило, и Эрион мотнул головой, хватанув воздуха ртом.       Сцилла сделала шаг навстречу. Эрион выдавил из себя с хрипом:       — Не надо, — и отступил немного назад. — Я н… н-не в себе, — запнулся, опираясь о стену дрожащей рукой.       — Я тоже, — прошелестела Сцилла и в долю секунды оказалась вплотную. Совсем рядом. Слишком близко.       Повело с новой силой, и глаза против воли мимолетно закатились. Ее ладонь на груди. Ее дыхание на коже. Ее аромат… повсюду.       Обжигающие прикосновения, скользящие к плечам, к шее, к щекам вынуждали мелко колотиться, покрываться испариной с новой силой и обрушивали колких мурашек по всему пути шествия Сциллиного тактильного исследования.       Эрион жадно внюхвался в нее, распахнув веки, и не мог отвести от ее лица взгляда.       Рассеянная. Растерянная. Поплывшая. Такая же, как он сам. Касается его. Он не рискует. Держит себя в сжатых до побелевших костяшек кулаках. Но внюхивается, движется по воздуху, как зверь. Приближаясь к вискам, к скулам, проводя вдоль спинки ее носа своим. И смотрит. Цепко, сосредоточенно, пристально.       Лазурь ее необыкновенная взялась молочной пленкой, увилась туманом. Ресницы отяжелели и трепещут, губы приоткрылись, венка на шее колотится, грудь под тонкой майкой вздымается слишком часто, натягивает ткань слишком явно.       От впадинки между ключиц и ниже побежала капля пота. Эрион проследил, как завороженный, как она скрывается в перекошенном декольте. Снова сглотнул.       Слишком… слишком. Слишком много. Голова кружилась. Соображать не получалось. Совсем. Только поглощать ее зрительными и обонятельными рецепторами. И терять опору под ногами с каждым ударом взбеленившегося сердца.       Подняла взгляд. Снова всандалила им, как пяткой в солнечное сплетение — Эрион содрогнулся. Всмотрелась, сведя чуть брови, напряженно. Пока прохладой ладоней расчерчивала след, горящий ожогом, по поджатому животу вниз. Скользнула по талии, пояснице, вернулась вдоль пояса штанов на живот.       Эрион захлебнулся воздухом, тараща сухие глаза, не прерывая зрительного контакта.       — Колючка… — хотел предупредительно попросить он, но голос обратился низким, урчащим срывом. — Я не смогу…       — Не надо, — отрезала она и подалась вперед.       Прижалась всей собой, сомкнула объятие — на плече, на шее. Потянула на себя, привставая на цыпочки, и врезалась в рот поцелуем.       Артофон ликующе взвыл. Конструкция сдерживания развалилась окончательно. Эрион рванул на себя, сжимая в руках, и врезался вместе со Сциллой в стену, оголтело отвечая.       Жадно. Глубоко. Голодно.       Язык по языку. Хлестко — не то схватка, не то стремление сплестись в узел. Губы сминают губы, всасывают друг друга, горят от влажного соприкосновения. Зубы звякают, слюна смешивается, вдохи судорожно поглощают выдохи, стоны тонут во всхлипах и хрипах.       Еще. Еще. Еще.       Трогать. Всю трогать. Сжимать. Гладить. Касаться. Ладони скользят хаотично, жаждая объять все, ни на чем толком не останавливаясь — талия, спина, бедра, плечи, шея, грудь, скулы, живот, ягодицы, предплечья, затылок, кисти…       — Как же мне тебя не хватает, — выдохнул Эрион, соскользнув на подбородок, и Сцилла запрокинула голову, подставляясь под кусачие поцелуи, ползущие все ниже. — Владыка всемогущий… Как же я хочу тебя… — выстонал Эрион, лбом уперевшись в ключицу. — Люблю, хочу, скучаю…       Сцилла обхватила его лицо ладонями и потянула на себя. Замычала, хныкнула прямо в рот, слизывая дыхание Эриона, и прижалась теснее, в том числе — к паху.       Искры вспыхнули под закрытыми веками. Током прошибло от копчика до макушки, тяжесть свинца стала еще невыносимее. Из глотки полился непроизвольный рык, а поцелуй — мокрый, податливый, рваный — из атаки обратился тягучей патокой по губам.       Сцилла приподнялась, подтягиваясь за взмокшую шею, проскользила всею собою вверх, и это трение вышибло нахрен в короткое замыкание.       — Блядь… — просипел Эрион, закатывая глаза. — Иди ко мне, — рыкнул и подхватил на руки, перехватив под ягодицами и врезавшись пахом между ее бедер.       И то, как там горячо, ощутилось даже через ткань. А аромат взвился хлыстом еще более явственным, вмазавшим по всем рецепторам разом.       Сквозь бешенный набат крови в ушах, затылке, мозгах, порождающем сплошной фоновый гул, донеслись слова, обласкавшие каждую клетку полыхающего тела.       — Возьми, — шепнула Сцилла между поцелуями. — Хочу тебя. Сейчас. Всегда.       И Эрион, одуревший, захлебывался ощущениями, подстегнутыми разбушевавшимся внутренним волком. Уже судорожно разбирался со шнуровкой штанов, удерживая Сциллу одной рукой, не прерывая ревущего поцелуя, которым она не менее жадно, чем он сам, намеревалась не то съесть, не то слиться, и…       Завыло что-то у самого уха. Не способное остудить, но пробившееся сквозь дурман желания. Один, второй, третий писк — и внешнее вмешательство выдрало из лап головокружения резким точком.       Эрион распахнул глаза. Его всего колотило. Пот лился ручьями на влажные простыни. На тумбочке орал будильник.       — Блядь, — прохрипел Эрион дрожащим голосом и медленно моргнул.       Сердце долбило по грудине, по вискам, по ноющему члену, дыхание рвалось со свистом, перед глазами все плыло.       Раздраженным замахом Эрион хлопнул по надоедливым часам, и писк смолк. Остался только грохот крови в барабанных перепонках. И фантомные стоны Сциллы, от которых ширинка ритмично натягивалась, и отдавало болезненным раздражением от каждого движения плоти по ткани.       — Я же так сдохну, — выцедил Эрион сквозь зубы и прикрыл на миг веки.       Сколько проспал? В общей сложности — часа три?.. И все это время — в состоянии перегретой болванки.       По ощущениям он не спал вовсе, а всю ночь бежал марафон. И до сих пор никак не мог остановиться.       Кто бы мог подумать, что его тело способно на… такое. Взрослый мужик, в самом деле. Не девственник и не ханжа, в конце концов. Знал, и что такое секс, и что такое возбуждение, но это всегда было… функционально. Исключительно физиологично. И не причиняло никаких неудобств. Не лишало самоконтроля. Да что там — ни боли, ни помутнения рассудка, ни особого удовольствия.       Как почистить зубы. Как зарядка. Как техосмотр паротранспорта.       В первый раз он вообще не понял, что люди в этом находят, и почему та женщина, что настойчиво липла к нему и обещала «показать небеса», так громко орала, нелепо извивалась и изображала немыслимое блаженство.       Для четырнадцатилетнего пацана на пожизненной диете «небесами» скорее стал бы обед из трех блюд, а не то, что его полезли трогать во всяких местах.       Эрион вообще не любил, когда его трогали. И подумывал той женщине за это руку сломать. Но любопытство победило — все же, этим занимались литерально все, а среди сослуживцев в казармах разговоры об интимных подробностях их сношений — вообще традиция перед сном. Хвастались друг перед другом и членами мерялись. Наслушался вдоволь. И пошел на эксперимент исключительно из спортивного интереса.       Результаты разочаровали, откровенно говоря. Чуть щекотно, чуть интенсивно, чуть облегчение в конце. Ничего такого, из-за чего стоило бы терять голову или хотеть повторения.       И так было всегда. Со всеми. Эрион быстро осознал, что привлекательный, и что хотят его если не все, то большинство, и одного взгляда достаточно, чтобы сообразить себе разрядку, когда в этом возникала острая физиологическая необходимость.       Найти секс никогда не было проблемой. Страдать от него — тем более. И единственный случай, когда Эрион мог его настойчиво искать, а не снисходительно соглашаться время от времени на бесперебойные приглашения — после серьезных битв. Там на адреналине эффективнее всего снимать напряжение или еще одним мордобоем, или трахом.       Одноразовые партнерши после такого типа довольно примитивного секса почему-то оставались еще довольнее, чем обычно, хотя Эрион никогда не озадачивался ими, их комфортом или тем более — оргазмом. И вообще не любил тратить на это время, так что, чем быстрее — тем лучше.       И как его только скорострелом не окрестили, тот еще вопрос. Ему-то безразлично, но удивительно то, что толпы желающих с ним переспать никогда не иссякали даже в узких кругах, где слухи разносятся, как ветер.       Эрион и влечения как такового не испытывал. И даже с тем же спортивным интересом исследовал этот вопрос. Стриптиз-бары, разного рода голые вечеринки, аутентичные празднования вроде того же Раэртана — все, что включает сексуальный аспект, не вызывало у него отклика. Любопытство — да. Как социальный, культурный, классовый, физиологический феномен. Но желания присоединиться, потрогать кого-то, да просто возбуждения — нет. Отклика можно было достичь исключительно механической стимуляцией. Все работало как надо на уровне тела, но ни эмоции, ни голова в процессе никогда не участвовали, словно физиология и чувства — две параллельные рельсы, никак не способные пересечься.       Но сейчас-то все вообще наоборот.       Эрион догадывался, что, с учетом того, сколько удовольствия он получает от созерцания Сциллы, от ее голоса, касаний, запаха, присутствия, всего, связанного с ней, то и нечто большее, если до такого дойдет, выйдет на качественно другой уровень.       Но серьезно. Ни разу. До этой самой ночи. Всерьез не задумывался даже о том, что хочет ее в этом ключе.       Хотел — да, давно, но в целом. Хотел рядом, хотел прикосновений, хотел объятий, хотел… всю Сциллу. Не трахнуть. Не кончить. Сциллу. И даже когда возникло эмоциональное возбуждение — кто бы мог подумать, что такое вообще может быть — и в жар бросало, и пульс ускорялся, и дыхание спирало, но в контролируемой зоне, и стояк оно не провоцировало. Вызывало общий тонус, легкий азарт и игривую взбудораженность, на этом все.       И никогда Эрион не размышлял о том, чтобы затащить Сциллу в постель. А теперь — не может об этом не думать.       Не как цель. А как недосягаемое желание уровня мечты, подгибающей колени. И даже сейчас, стекая по простыням кипящим жаром, хотел он так отчаянно не секса, не разрядки и не облегчения. А Сциллу. Близости с ней. Вдыхать ее. Чувствовать ее. Максимально, насколько это возможно.       Эрион и предположить не мог, что эмоциональная привязанность может идти в комплекте с… тотальным сбоем всех систем организма.       Да что там — полгода назад он не мог предположить в себе и предрасположенность к самой эмоциональной привязанности, как и к эмоциям в принципе. Не догадывался, что способен любить. И что его вымышленный, с детства избранный образ песчаного волка как символа воли на самом деле живет в нем настолько буквально.       Но с тех пор, как стихийное бедствие рухнуло на голову двадцать восьмого августа, в семь сорок три вечера, изменилось литерально все. И думал Эрион до этой ночи, что самое телесное проявление чувств, перепрошивших его доспех — желание целовать, обнимать, прикасаться, не более.       Тактильный голод по Сцилле был таким же настойчивым, как и тяга ее оберегать.       Но, сюрприз-сюрприз, тело проснулось куда монументальнее, чем Эрион мог себе вообще вообразить. И крайне настойчиво давало о себе знать.       Эрион сел, покачнувшись от головокружения. Зажал переносицу двумя пальцами и с шумом выдохнул. С трудом встал и побрел в душ.       С этим надо что-то решать.       Простояв под прохладными струями добрых минут десять, Эрион уперся ладонями в кафель и свесил голову. Не помогает. Не попускает. Вообще никак. Кровь все так же бурлит, жар все так же носится по всему телу, сердце все так же грохочет, член все так же стоит и ноет.       Кошмар какой…       Даже привычные утренние стояки никогда не длились так долго и не приносили столько дискомфорта. И не требовали разрядки. Да и нынешний не требует…       Требует ласки. Близости. Сциллы. Но никак не разрядки.       Прислонившись к кафелю еще и полыхающим лбом, Эрион выцедил воздух сквозь зубы и призвал всю свою скудную нынче способность к концентрации.       В конце концов, чем бы она ни была вызвана, это всего лишь физиология. И ее можно побороть обычными методами. Физический износ не сработал — ночные отжимания не принесли успеха. Холодный душ — тоже. Значит, остается один вариант…       Организму, в конце концов, какая разница, получит ли он желаемое или практичную замену?..       Эрион никогда не обращался к мастурбации, не считая пробного случая все в те же четырнадцать из чистейшего любопытства. Опять же, наслушался и насмотрелся от тогдашних сослуживцев. Те помешаны были на своих членах и только тем и занимались в свободное время, как искали, с кем перепихнуться или где подрочить.       Казармы ночью превращались в сопящее, трущееся и возящееся под одеялами сборище похоти, и воняло наутро просто отвратительно. Эрион себе выторговал койку под окном и спал с открытым даже зимой, ломая носы всем, кто пытался его закрыть, потому что с его-то чутким нюхом блевать хотелось от стойких испарений чужих телесных жидкостей. И пот среди них был самым безобидным.       Однажды, уединившись в туалете, Эрион попробовал сие чудо ручного труда. Но, как и в случае с сексом в целом, не понял, что в этом приятного. Удовольствия никакого, возни много, рука устает, пачкается все — убирай потом, и ни пресловутых облаков, ни легкости, ни улучшения настроения Эрион по итогу за собой не наблюдал. И больше к подобному не прибегал. Просто не видел смысла. Не хотел. И сейчас не хочет. Но больше ничего на ум не шло.       Да, эмоциональный голод не утолит. Но должно снять физическое напряжение.       Не веря, что в самом деле, в почти тридцать-то лет, после давно пройденного этапа экспериментов по юности с вполне понятными показателями, это делает, Эрион мимоходом закатил глаза и потянулся к члену.       Надо — так надо. И, раз надо, стоит побыстрее с этим разобраться.       Обхватил — током прошибло, слишком чувствительный стал, раздражающе прямо. Провел вверх-вниз. Раз, другой, третий. Скривился.       Еще хуже, чем казалось в четырнадцать. В четырнадцать было просто… никак. А сейчас — больно, неприятно и с устойчивым послевкусием недовольства от того, что это совсем не то, чего на самом деле хотелось.       Эрион тяжко вздохнул и повторил упражнение, стараясь игнорировать бунтующее… все. От мыслей до ощущений. Попытался и так, и эдак, под разными углами, с разным нажимом, с разной скоростью, но результат один: никакой. Если суммировать, его можно внести в статистическую строку коротко и однозначно. Примерно как «Фу».       Не то. Не приятно. Не нравится. Еще и без толку — механическая стимуляция не провоцирует разрядку.       По всей видимости, чувствительная и капризная падла у Эриона не только сердце, но еще и член. Прекрасно, отличные новости для и без того взвинченного туловища.       Провозившись минут семь, Эрион психанул и бросил это гиблое дело, не доводя до логичного финала, который даже не собирался маячить на горизонте. Одно хорошо — тоска распространилась, кажется, с души на тело, и то уныло опало.       Стало ли легче? Не то, чтобы. Но трясти перестало, и мозги прояснились. Хоть и тоскливо.       Приведя себя в порядок, одевшись, приняв лекарства от изжоги, снова давшей о себе знать, Эрион подхватил с прикроватной тумбочки наручные часы, сверился с временем. застегивая ремешок на запястье — шесть сорок одна. Отлично. Пусть вымотанный и дерганный, но успевает провести утренний ритуал, ставший привычным за две недели Сциллиной изоляции.       Приготовить ей пакет с провиантом и чай в термос. Эрион Лиру достал — уже раза четыре наведывался за рецептами составных травяных чаев. Во-первых, Сцилла их любит. Во-вторых, учитывая, что она две недели не ест, но есть шанс, что хотя бы попьет, стоит заваривать хоть сколько-нибудь вспомогательное организму питье. С глюкозой, витаминами, успокаивающее нервы и стимулирующее чувство голода.       Эрион направился на кухню, чеканя подошвами уверенный ритм по плитам пола, будто не он корчился всю ночь от пробудившегося организма.       Рецепты чаев у него еще имеются дней на пять вперед — хранятся в блокноте по соседству с планом грядущей операции и заметками по тестированию новых клинков в боковом кармане брюк. А что до еды…       Повар из Эриона посредственный, и фантазия на предмет приятных, питательных и легкоусваиваемых блюд закончилась дня четыре назад. Но по пути в кухню идея мелькнула, что соорудить. И не забыть бы забрать на поверхность вчерашний пакет, который Сцилла проигнорировала, как и шестнадцать предыдущих.       Прожорливые дворовые псы рядом с Лугами привыкли, что Эрион их кормит день ото дня, и встречали всей стаей в восемь особей уже у скал, не дожидаясь, пока Эрион выйдет на тракт.       Но компания из них оказалась не самая скверная. Пока они вежливо кушали — Эрион приучил строгим тоном не выдирать еду друг у друга, и они на удивление подчинялись — выступали в роли отличных слушателей и давали почесать себя за ухом. А самые молодые и вовсе ластились так, что с ног сбивали.       Эрион криво усмехнулся. Нельзя будет их оставлять без внимания и после того, как Сцилла, наконец-то, начнет есть. Может, этот день настанет сегодня… Один этот факт уже сделал бы его куда спокойнее и счастливее.       А песики голодными не останутся. Надо отдать распоряжение, чтобы отходы с кухни паковали для них в отдельные контейнеры.

Сцилла

      Сцилла буравила потолок воспаленным взглядом и бесцельно сжимала и разжимала кулаки. Сколько так пролежала — не знала. Не имела ни малейшего понятия.       Ночь выдалась долгой. Нервной. И выматывающей.       Поддалась. Она все-таки поддалась. Открыла дверь, вышла за нее, пошла к Эриону. Хорошо, хоть не дошла. Вовремя одумалась, остановилась. Одернула себя.       Это была бы фатальная ошибка. В том состоянии, в котором она пребывала… объятиями дело бы не закончилось. А разговор бы даже не начался.       Сцилла закуталась в Эрионову флиску — единственную уступку, которую позволила себе после истеричного эмоционального маятника. Уткнулась носом в ворот, пахнущий им, и болезненно поморщилась, сдерживая очередной порыв взвыть. И очень ясно, прозрачно и безапелляционно осознавала, чего так хотела, за чем шла ночью и в чем так нуждалась. Несмотря на то, что понятия не имела, как это самое «это» вообще должно происходить.       Никогда не хотела. Никогда. Даже не подозревала, что это такое — хотеть кого-то, хотеть… мужчину. Не догадывалась, что способна испытывать что-то подобное.       Ее ни собственное тело, ни мужчины, ни тем более — близость с ними никогда не интересовали. Никогда. Просто не было в ней такой функции.       А вчера…       Это началось давно, просто Сцилла не знала, что это такое. Жарко-щекотно. Уже понимала, что это желание, но…       Оно было абстрактное. Оно было… не оформленное, что ли. Сцилла понимала, что хочет Эриона, но не понимала, в каком именно ключе.       Она хочет его всецело — его рядом, его слушать, его вдыхать, его трогать, его поцелуев, его рук, его присутствия, его, его, его… Всего его. Хочет. Но до минувшей ночи в этом желании не было конкретики.       После сна появилась. Потому что там, во сне, Сцилла увидела, ощутила и прожила ту самую конкретику. И все ее жарко-щекотно, шар тепла в низу живота и влажное томление обрели форму, вектор и понимание.       И после слез, после криков, заглушенных подушкой, после отчаянных попыток удержать себя за закрытой дверью и удержаться за выстраиваемые стоп-краны недоверия к Эриону и его поступку этот вектор вмазал так, что ноющее, болезненное, болящее желание к Эриону, под его бок, под него, в него взяло верх и повело к его порогу.       Хорошо, что Сцилла себя остановила. Хорошо, что одернула. Хорошо, что рациональная гаденькая часть нее не прекращала трещать о том, что он снова может обмануть, предать или сделать больно, даже если ненамеренно. Хорошо. Хорошо…       Сцилла глубоко вдохнула и стиснула пальцы так, что ногти впились в кожу. Ком снова подступил к горлу — в который раз только за сегодня?.. Сморгнула плотную стену слез и с шумом, судорожно выдохнула.       Если это хорошо… То почему тогда в те редкие моменты, в которые удавалось-таки провалиться в тревожный сон, мерещилось, что снова выходит из комнаты, бредет по коридору, натыкается на Эриона, и… Владыка всемогущий, сводило и внутренности, и низ живота, и мышцы все мелким спазмом от того, как отчетливо ощущались его руки, поцелуи, грохот сердца, хриплый надломленный голос… Он говорил, что соскучился. Что любит, хочет, тоскует. Что ему не хватает Сциллы. И даже во сне, бляха, ее защищал — говорил, что не в себе, что не сможет остановиться… Но Сцилла не хотела, чтобы он останавливался. Потому пошла напролом сама, на что в реальности не уверена, что решилась бы сознательно.       В том, ночном состоянии — запросто. Да и без него хотела того же до одури. Но… страх никуда не девался. Так что да. Хорошо, что сумела себя остановить.       Но почему тогда так плохо?..       Настолько плохо, что впервые за все это время, за две недели добровольной изоляции захотелось почувствовать себя лучше. Хоть немного. Хоть как-то. И, раз уж к Эриону она себя не пускала…       Сцилла нехотя сползла с кровати и поплелась в купальню. После справления нужды уставилась на себя в зеркало и скривилась от отвращения — волосы слиплись, нос и глаза раскраснелись и опухли, лицо осунулось.       — Жалкое зрелище, — прохрипела Сцилла севшим голосом и заставила себя залезть в душ.       От горячих струй воды замерзшее, ноющее, вымотанное тело немного отогрелось. Даже потеплели ладони и ступни, что давно заледенели. Не хотелось терять это ощущение тепла. Не то совсем тепло, которое так требовалось, но хоть какое-то…       Сцилла замоталась в пушистый халат, натянула носки и села чесать волосы. Методично, отрешенно, но рвано и дергано. Как обычно, в целом. Просто сейчас, не знавшие ухода так долго, они сильно спутались, и приходилось прямо рвать клоки, чтобы распутать.       Закончив с этим, прислушалась к себе: немного попустило. Натянутая тетивой едкая боль стала глухой, фоновой. Даже зверек за ребрами спрятал немного иголки. Или то Сцилла привыкла уже к его уколам…       Но чистая, в тепле и без гнезда на голове, она и правда почувствовала себя лучше. И ощутила спазм голода. Впервые, кажется… вообще. Она никогда не хотела есть. Ее всегда кормили и заталкивали, сама она не различала даже состояния полного и пустого желудка. И вполне могла банально забыть поесть. И забывать несколько дней к ряду.       Сейчас она не могла припомнить даже, сколько не ела. Вывозила за счет регенерации. А сейчас захотелось есть. Прямо сильно. Аж свело живот. И не только там, где желудок… Есть подозрение, что голод этот не только про пищу, но… Сейчас ничего другого не оставалось.       Сцилла опасливо подошла к двери и прислушалась: вроде тихо. Приоткрыла, наспех выглянула в коридор. Убедилась, что там никого нет, и подхватила с пола бумажный пакет с едой.       В том, что он там точно есть, и что это точно свежая порция, Сцилла даже не сомневалась.       Запершись в спальне, она села на пол, подогнув под себя и скрестив ноги. Первым делом достала термос — стоило отвинтить крышку, обдало запахом леса и лаванды, и желудок свело с новой силой. Сцилла принялась жадно хлебать — пересохло все, как во рту, так и в горле. Очевидно, с обезвоживанием регенерации справляться сложнее, чем с истощением. Сцилла сперва даже не понимала, что пьет. Только выхлебав половину, уловила — сладкое, травяное, терпко-приятное. И начала перекатывать жидкость на языке.       Липа, мед, корица, имбирь… Кипрей, крапива, шиповник, мелисса.       Сцилла обмякла, глядя в чашку. Солнечный, янтарный, ароматный напиток еще дрожал, отражая тусклый свет лампы, а во рту распускалось послевкусие — сложное, многослойное, продуманное до пугающей точности.       Кипрей и крапива — база для тех, кто едва стоит на ногах. Шиповник, богатый витаминами, давал кислинку, возвращая вкусовые рецепторы к жизни, а имбирь с корицей мягко гнали кровь по венам, согревая остывшие пальцы. Но больше всего добивало сочетание липы, меда и мелиссы.       Это не просто успокоительный, витаминный и насыщающий сбор. Это концентрат безопасности, заботы и поддержки в точно выверенных пропорциях.       Сцилла сглотнула ставшую сухой и острой, как стекольная крошка, слюну.       Эрион не просто набросал травы в кипяток. Он рассчитал дозировку так, чтобы ее сердце перестало выламывать ребра, желудок принял пищу, а истощенный организм получил топливо.       Причем, Сцилла ведь знала, что все здесь содержащееся еще и нужно заваривать по отдельности, при правильной температуре, и настаивать определенное время… И, судя по итоговому результату, Эрион все делал правильно.       Зверек внутри сжался, но не ужалил. Ребра сдавило от давления — на этот раз не от злости, а от невыносимой, горькой благодарности. И утроившейся тоски.       Чай, продуманный настолько, что захотелось просто разреветься в голос, как маленькой девчонке. Эрион знал ее… И сейчас, пользуясь этими знаниями, взламывал ее оборону самым подлым способом — искренней заботой.       От которой еще сильнее захотелось есть.       Сунув руку в пакет, Сцилла достала бережно упакованные, замотанные в вощеную термоткань, еще теплые… блинчики.       Блинчики, мать их. Не стандартный завтрак, не бутерброд, не кашу, не…       Гортань стиснул спазм.       Блинчики.       Если они еще и окажутся с творогом и изюмом…       Уже не сдерживая катящиеся по щекам слезинки, Сцилла опасливо откусила. Прикрыла веки и навалилась спиной на дверь.       Желание разрыдаться троекратно усилилось.       Ну конечно. Конечно, с творогом и изюмом. Ее любимые. А ведь она никогда не говорила ему, что любит их. Просто… это, пожалуй, единственное, что она ела с какой-никакой охотой. А он заметил. Просто… заметил. И запомнил. И принес под дверь с термосом гениально подобранного под ее текущее состояние чая, упаковав так, чтобы не остывали подольше.       Сцилла задела коленом пакет, и из него выкатилась маленькая баночка.       — Еще и сметана!.. — всхлипнула Сцилла вслух, накрывая лицо ладонью.       Владыка всемогущий… Эрион все две недели вот так изгалялся?.. Без отклика, без ответа, каждый раз забирая и выбрасывая все, что напаковал?..       Это… это ведь не еда. И не чай. Он мог бы ссыпать в контейнер то, что подают в столовой, заливать в термос кофе, и этого уже было бы много, чтобы позаботиться.       Но такие чаи здесь не подают. Даже ингредиентов для них нет на кухне. А блинчики… бывают иногда, но, точно не такие.       Сцилла уставилась не долбанный рулет из теста и зажала рот рукой, чтобы не выть в голос.       Пушистые. Кружевные. Не слишком тонкие и не слишком толстые. Золотистые. Мягкие. Явно не столовские. Там тоже вкусные, но куда меньшего диаметра, плотнее структуры, светлее цветом, и куда с меньшим количеством начинки.       Из этих же творог буквально вываливается.       — Только не говори, что ты еще и сам их испек, — пробормотала Сцилла дрожащим голосом и откусила, слишком голодная, чтобы просто смотреть, и слишком плачущая, чтобы нормально есть.       Давилась, всхлипывала, но жевала.       Дрейд ей тоже пек блины… Но теперь совсем не хотелось ставить между ним и Эрионом знак равенства.       Дрейд приучил ее любить блины. Эрион же заметил, запомнил и взял то, что она любит, чтобы она поела.       Этот пакет… ощущался как еще один способ сказать: «Живи, пожалуйста. Обещай, что не прыгнешь. Останься, даже если не со мной».       И таких сколько было за прошедшее время, четырнадцать?..       Четырнадцать попыток. Четырнадцать искорок веры. Четырнадцать лучиков надежды, которые приходилось скармливать псам или выливать в раковину.       Четырнадцать… а может, и больше. Безмолвно. Без шансов на отклик. Просто, на «а вдруг». И не абы что. С душой. С вниманием. С заботой.       Сцилла захлебнулась очередным всхлипом и сползла ниже, так и не переставая жевать. Голод возрастал прямо пропорционально всколыхнувшимся осознаниям и вызванным ими чувствам.       Послышался тихий шорох, и Сцилла уловила первее, чем догнала головой: присутствие. Будто под щель между полом и дверью опасливо, осторожно хлынул поток теплой, тяжеловесной, уютной, мерцающей переливами сизой окалины тьмы.       Все тело взвелось в ответ, а Сцилла зажала рот крепче, чтобы не издать ни звука. И в грохот крови в ушах вплыл бархатистым янтарем голос:       — Привет.       Сердце грохнуло по грудине и сбилось с ритма. Сцилла тихо выдохнула через нос, с трудом расклеивая мокрые ресницы.       — Рад, что ты поела, — донеслось из-за преграды, и Сцилла снова зажмурилась. Дрожь прокатилась по позвонкам и осела в животе вибрирующим комочком.       Что-то зашуршало, скрипнуло, и после серии увесистых, но глухих и едва уловимых ударов присутствие усилилось. Будто Эрион там, по ту сторону, уселся на пол. И поток теплой тьмы ощутимее прогрел пространство, пробираясь из-под двери.       — Слушай, — протянул Эрион, — ты хоть там? — спросил, шурхнув чем-то по древесине. Словно затылком проехался, голову поворачивая. Сцилла замерла. — Будет глупо, если я уже две недели общаюсь с пустой комнатой, — попытался он усмехнуться, но не очень хорошо это у него получилось. — Хоть знак подай. Пожалуйста, — добавил тише и… очень устало. Сцилла задумалась на миг, глотая всхлипы. Откусила блинчик, не в силах перестать жевать, и не смогла противиться желанию откликнуться. Хоть как-то.       Стукнула по двери. Негромко. Один раз.       — Спасибо, — отозвался теплее и воодушевленнее Эрион. — Знаю, ты не хочешь меня видеть, — вздохнул он. — Но ты сейчас меня и не видишь, так что… — снова зашуршало, и Сцилла догадалась: пожал плечом, и ткань его походной куртки потерлась о дверь. — Я не собираюсь оправдываться или убеждать тебя в чем-то, — заговорил Эрион после паузы. — Все, что ты должна знать, я тебе уже сказал. И то, что знать было необязательно, тоже, — с еле уловимым надломом обронил он. Сцилла прислонилась затылком к разделяющей их древесине и чуть склонила голову набок, шмыгая носом. — Просто… Осознал, что донес до тебя свои причины и, как мог, объяснился, — понизил он тон, — но главного так и не сказал, — послышался тяжелый вздох, будто Эрион собирался с силами. — Прости меня, — тягучим шлейфом вплыло в сознание, и Сцилла зажмурилась, подтянув к себе колени. И с трудом подавила судорожный всхлип. — Последнее, чего я хотел — причинить тебе боль, — проговорил Эрион низко, хрипло. — И… разочаровывать тебя я тоже не хотел. Моя трусость обошлась нам обоим очень дорого, — вел он дальше. — Мне жаль, Сцилла. Очень, очень жаль. — Сцилла уткнулась носом в колени и давила о них беззвучные рыдания. — Мне тебя не хватает, — полушепотом добавил Эрион, и накрыло с новой силой.       Сцилла сжалась вся, заворачиваясь в клубок. Зверек за ребрами заскулил и выпустил иглы — боль прошила до самых глубин нутра. И пришлось физически, через сжатые кулаки давить отчаянное желание открыть долбанную дверь.       Но другое подавить не получилось.       — Мне тебя тоже, — одними губами, без звука, даже без воздуха обронила она.       — Я знаю, что облажался, — продолжил говорить Эрион. — И осознаю, насколько. И… если ты не захочешь больше иметь со мной ничего общего, я пойму. Не потревожу тебя больше. Не покажусь на глаза. Только… прежде поговори со мной. Ладно?.. — с надеждой протянул он, но Сцилла не смогла выдавить ни слова, задыхаясь от всхлипов. Эрион промолчал довольно долго, чем-то шурша по двери. Но, так и не дождавшись ответа, обронил: — Я пойду. Береги себя, Колючка.       Снова — шорохи и тихие вздохи. Эрион встал. Но присутствие не исчезло. Он постоял еще какое-то время, не слышно, не навязчиво. И сделал шаг. Один. Потом — еще один. Замер. Провернулся на каблуках, вернулся к двери.       Сцилла напряженно вслушивалась, будто могла идентифицировать, что он там делает. Будто могла увидеть его затылком и сквозь стену.       Ленты переливчатой тьмы приласкали озябшие лодыжки, послышался тихий шелест. Накрыло удушающей, рваной тревогой, и Сцилла вскочила на колени. Развернулась и схватилась за дверную ручку, но пальцы на ней сжались так сильно, что зацепенели.       «Не могу. Я не могу открыть. Не должна этого делать. И не могу!..» — раненной птицей билась в силках паники отчаянная попытка удержать границу.       Но ее разрывало желанием послать все нахер и нажать на холодный метал под дрожащей ладонью. Потому что граница идиотская, никому не нужная и доставляющая боли больше, чем то, что Эрион совершил ошибку!..       Сцилла зажмурилась и уткнулась лбом в дверь, дрожа всею собой. Присутствие еще ощущалось. Тьма скользила по ногам — бережно, осторожно, ласково.       «Сломай ее, — взмолилась мысленно Сцилла, глотая слезы. — Сломай, зайди, забери у меня эту ответственность!.. Не уходи, останься…»       Шаг. Еще шаг. И еще. И тягучее, неохотное отдаление обратилось дробью уверенного затихающего марша, совпадающего с грохотом сердца, чеканящим свое: «Мне. Важна. Ты. Предал. Важна. Ты. Пре… Важна».       Сцилла сгорбилась, навалившись на гребанную ручку, и с визгом оттолкнулась от нее. Спазм за спазмом сжимали глотку, не давали вдохнуть. Задушенные всхлипы прорывались наружу громко, взахлеб. Запустив пальцы в волосы, Сцилла стянула их к затылку и с силой сжала — до боли, до натянутых кожи и нервов.       — Я хочу тебя ненавидеть, — выцедила она дрожащим голосом. — Хочу отпустить, оттолкнуть, отстранить тебя, — сорвалась на сиплый шепот она. — Хочу, чтобы ты был мудаком, не заслуживающим понимания!.. — повысила окрашенный отчаянной злобой голос.       Зверек выпустил иглы, и, сжавшись от острой вспышки боли, Сцилла сложилась пополам, взвыв сквозь зубы. Но скоро этот сдавленный звук обратился в полноценный вопль, разрывающий легкие.       В дверь полетел стакан. Вскрик. Лампа. Визг. Разнос. Хрип.       Сцилла содрала постель и, в хилых, абсолютно бессмысленных попытках ее порвать, запуталась в ткани и рухнула, как подкошенная.       И разрыдалась громче.       — Я. Хочу. Тебя. Ненавидеть!.. — заорала она, сжимая кулаки. — Хочу… тебя, — всхлипнула тише и спрятала голову в коленях. — К тебе хочу… — выдохнула, сворачиваясь в комок — под простынями хрустело стекло.       Хотелось, чтобы не болело. Чтобы всего этого не было. Чтобы не сомневаться в нем ни секунды. Чтобы тело не шло в рассинхрон с головой — Сцилла ведь всей собой чуяла, что он безопасный, уютный и теплый, как дом. Не замок, не башня, не убежище — дом. Но голова… не отпускала.       Как бы ни хлестало желание распахнуть сраную дверь и броситься по его следу, страх снова быть обманутой парализовал мышцы и не позволял двинуться с места.

27 декабря. 16 дней после

      Через два дня Сцилла решилась выйти из комнаты. Не могла больше выносить собственноручно созданного заточения. Тишина давила и жгла, выжигала изнутри сильнее раздирающих в клочья эмоций.       Не могла больше выносить шагов, приближающихся и отдаляющихся, шороха пакетов и клубящихся под дверью переливов теплой тьмы.       Не могла больше выносить идеально приготовленные чаи, каждый день — разные.       Не могла больше выносить блины, сырники, омлеты и салаты.       Не могла больше выносить себя. Компания, мягко говоря, отвратительная.       В конце концов, у нее есть обязанности. Сама напросилась в разведку и так по-идиотски пренебрегает как шансом на получение информации, так и предоставленным ей доверием.       Да за что угодно хотелось уцепиться, чтобы выпинать себя, наконец, за дверь. Взять себя в руки, привести в порядок и перестать сгорать в режиме самоуничтожения.       Сцилла не хотела исчезать. Она хотела не чувствовать. Но чувствовать придется, сколько себя ни запирай.       Так что идти и жить тоже придется. Как-то. И в первую очередь для этого надо есть.       В столовой Сцилла прятала глаза в пол, а заледеневшие пальцы — под рукава туники. Но то и дело зыркала по сторонам, боясь пересечься с Эрионом.       Хотя понимала: пересечется. Этого не избежать. Но отчаянно пыталась оставаться незаметной и сливаться со стенами, как последняя трусиха.       Взяв себе гренки и кофе — самое безвкусное и строгое после пакетов заботы — Сцилла заняла самый дальний стол в углу помещения. С неохотой жевала поджаренный хлеб, косилась на мимо проходящих людей. И так старательно всматривалась в каждый затылок, что того, кого высматривала, и не заметила.       Сперва — ощутила. Присутствие легло на плечи, как пуховое одеяло, и из какофонии запахов прорвался тот самый — хвойно-дымный, древесный. Сцилла замерла, не донеся гренку до рта, и прикрыла веки.       Даже оборачиваться не надо, чтобы понять: он здесь. На расстоянии пары шагов. И от этого одновременно хлынуло тепло по всему нутру, макушка потянулась вверх, пальцы дрогнули, и вмазал под дых накат паники — легкой, но устойчивой.       — Здравствуй, Колючка, — прозвучало над головой. Тихо, осторожно, янтарно. Сцилла вздрогнула и выронила гренку. Эрион медленно обошел ее мягкой, пружинящей походкой, будто зверька боялся спугнуть. Зверек, к слову, сжался за ребрами, но иглы пока не выпускал. — Можно? — тихо поинтересовался Эрион, опустив дрожащую ладонь на спинку стула с противоположной стороны стола.       Сцилла сглотнула и подняла на него глаза. И вид его вмазал сильнее паники, размазавшейся тонким слоем по внутренностям.       Осунувшийся, взволнованный, напряженный. Вся бронза будто стекла с него, оголив сероватую бледность. Взгляд — устойчивый тантал с проблесками сизого серебра. Волосы отросли, а борода — наоборот, стала сильно короче. Под глазами, тяжелыми и уставшими, тени такой глубины и густоты, будто он не спал несколько суток. А оливковые, едва приметные пятна на заострившихся скулах придавали ему не просто вымотанный, а и вовсе болезненный вид.       Вместо ответа Сцилла неуверенно кивнула — скорее неопределенно мотнула головой, не говоря ни да, ни нет этим жестом. Сама не знала, что имела в виду, и предоставила Эриону самому додумывать, что это значит.       Он поколебался с минуту, не сводя с нее прицельного, цепкого тантала, и опасливо опустился на стул напротив. С шумом выдохнул, поведя плечами, и неторопливо отпил кофе.       — Рад, что ты вырвалась из заточения, — попытался он вымучить слабую улыбку. — И… ешь, — зыркнул он на скупое топливо в виде хлеба, и челюсти стиснулись так, что желваки взыграли.       Но он промолчал.       — Не хочу подводить Талу, я и так злоупотребила ее добротой, — протараторила Сцилла и уткнулась носом в свою чашку.       — Ясно, — кивнул он и начал постукивать кончиками пальцев по столешнице. — Думаю, не стоит ходить вокруг да около, — прочистил он горло после недолгого молчания. — Я хотел с тобой поговорить, если ты не… — добавил Эрион, но Сцилла спешно перебила:       — Я слышала тебя, так что знаю, что ты хочешь сказать.       И принялась ковырять шов на рукаве, усердно избегая смотреть на Эриона.       Невыносимо. Находиться с ним так близко — просто невыносимо… потому что хочется сократить дистанцию. Физическую — в пару шагов, и ту, невидимую, проломленную его ложью и Сциллиным отстранением — размеров необозримой пропасти.       Сердце грохотало так, будто пыталось проломить ребра и броситься Эриону в руки. Ладони вспотели, спина тоже покрылась липкой пленкой пота. Голова горела, конечности леденели, мурашки прошибали, слюна загустевала и становилась вязкой.       Дыхание сбоило. Воздух, пахнущий им, прорывался толчками и расширял легкие, но от того они задевали иголки зверька и ныли.       Присутствие грело. Но от понимания, что надо оттолкнуть, прорезающего желание в него нырнуть, сводило желудок и гортань.       — Посмотри на меня, — тихо попросил Эрион, и Сцилла на миг зажмурилась, мотнув головой. — Пожалуйста, — еще тише, чуть ли не с мольбой выдохнул он, и Сцилла закусила и щеку с внутренней стороны, и всхлип, и порыв перевернуть долбанный стол, чтобы снять преграду. Но подняла взгляд. Нырнула в танталовое серебро, вдохнула полной грудью, натыкаясь на иглы и шипы внутри. — Прости меня, Колючка, — произнес вкрадчиво Эрион, не прерывая зрительного контакта.       И мягко, очень медленно потянулся к ее ладони, притормаживая на каждом дюйме.       — Ты уже просил… прощения, — сдавленно просипела Сцилла и вздрогнула, когда жар его пальцев опалил ее озябшие.       — Я просил прощения у двери, — слабо усмехнулся Эрион. — Мне нужно видеть тебя, когда произношу это, — сказал он с такой серьезностью, будто это не два слова, а боевая задача, от которой зависят десятки жизней. — И чтобы ты видела меня.       Сцилла видела. Но легче от того не становилось. Совсем наоборот.       Потому что видела, что и ему плохо. Видела его искренность. Видела, как он мелко потряхивается. Видела, что для него это действительно важно. Видела, что он не отпетый ублюдок, не стальной командир, не хищный зверь, а оступившийся человек, который настолько сильно сожалеет о совершенной ошибке, что стал походить на блеклого призрака самого себя. Видела, чего ему стоила и как трудно далась та пропасть, что разверзлась его слабостью и расширилась Сциллиным решением дистанции.       Видела. Но это не отменяло ни содеянного, ни боли, что планомерно впрыскивалась теперь в кровоток короткими дозами вялодействующей отравы, будто шипы зверька стали ядовитыми, и каждый укол добавлял черных разводов внутри. И не реанимировало доверие, ссыпавшееся под ноги осколками хрусталя.       — Что же… — отвела Сцилла взгляд и поежилась. — Хорошо, — обронила, не зная, что еще сказать. У Сциллы нет для него тех слов, которые он, наверное, ждал. — Ты сказал, я услышала. И увидела. Хорошо, — повторилась Сцилла и сглотнула.       Понимала, что нужно разорвать контакт, не только зрительный. Но окаменела, неспособная выбраться из-под его горячей, сухой, огрубевшей ладони, что даже не полностью накрывала ее, холодную. Совсем едва касалась. И так хотелось поднырнуть полностью. Хотелось… в его руки. Но Сцилла себе не позволяла. Но и отстраниться сил не могла найти. Так и сидела, как изваяние, неподвижно и сгруппировано, словно нервная система еще не решила: сидеть, расслабляться или бежать.       — Хорошо… — эхом прошелестел Эрион и опустил на миг голову. — Подозреваю, что ты по-прежнему не хочешь меня видеть. Но все же спрошу… — начал он, чем пробил затянувшийся ступор.       — Эрион, — оборвала его Сцилла и поспешно выскользнула из половинчатого пожатия, откидываясь на спинку стула и закрываясь скрещенными на груди предплечьями. — Я сама не понимаю, что мне нужно. Не дави на меня, пожалуйста, — сорвалась на шепот она, рассматривая угол стола так, будто там есть на что смотреть.       Скол небольшой заметила.       — Я не давлю, — тут же отозвался Эрион. — Ни в коем случае. Просто… — запнулся он, — хочу какой-то ясности… — обронил неуверенно, подаваясь назад.       — Я бы тоже очень хотела какой-то ясности, — отозвалась Сцилла, нервно расчесывая ногтем локоть через рукав. — Помню, ты терпеть не можешь неопределенности…       — А я помню, что ты ее квинтэссенция, — тихо перебил Эрион.       Сцилла кожей осязала его взгляд, и он жег. Сама не знала, почему. Тантал с переливами сизого серебра ласкал и скользил очень осторожно, но прожигал, как солнечный луч — бумагу через лупу.       Эрион сам — солнце… И жжет так же, хотя раньше грел и освещал.       — Да, я — сплошная неопределенность, — резче, чем хотела, выпалила Сцилла, начиная расковыривать шов рукава. — Вот именно. Но дело даже не в этом, — запнулась она, выдергивая нитку. — И не в том, чего я хочу, — хватанула воздуха, начиная задыхаться от подкатывающих слез. И буравила взглядом скол на столе. — Я знаю, чего хочу, — коротко зыркнула она на Эриона, взвинченного и внемлющего так, что черты заострились от напряжения, аж лицо стало жестче. — Я прекрасно знаю, что мне не хватает тебя, что скучаю, что хочу, чтобы все было как прежде, или… по-другому, но было!.. — тараторила она, выдергивая нитку из манжеты. И утерла раздраженно мокрую уже щеку. — Хочу возненавидеть тебя, хочу… чего угодно, но не этого, — просел дрожащий голос, и Сцилла с шумом выдохнула жалкий всхлип. — Тоже хочу ясности. Хочу перестать колебаться, перестать болеть. Но не могу!.. — дернула она идиотский рукав, и шов с хрустом разошелся. — Просто не могу переступить через себя, через страх, через тебя, твое «прости», свою боль! Понимаешь? Не могу! — взвизгнула Сцилла глухо и зажала лицо предплечьями, сползая по спинке вниз.       Послышался судорожный выдох, толчок воздуха, скрип ножек стула по полу, и присутствие всколыхнулось. Переливчатая тьма уплотнилась, задрожала, дохнула теплом, и жар Эриона ощутился так близко, что повело.       — Эй, Колю-ючка, — тихо, хрипло и ласково протянул он гласную так, как делает только он, и Сцилла удавилась очередным всхлипом. На коленях ощутилось тепло его рук — невесомое, почти не слышное — и скользнуло чуть вверх, к бедрам. Прошибло мурашками, и удалось наполнить легкие хвойно-дымным ароматом. Спазм отпустил. — Я тебя услышал, — зашептал сбивчиво Эрион. — Не подойду к тебе больше, пока ты… если ты не дашь знать, что этого хочешь, — запнулся он, и Сцилла утерла рукавом лицо, прежде чем отнять его от глаз — Эрион сидел перед ней на корточках, упершись одним коленом в пол, и смотрел на ее ноги — или свои ладони, поглаживающие их с такой бережностью, будто может сломать неосторожным движением. Но трясся весь, хотя старался не показывать. — Я уйду, на сколько скажешь. Но вернусь, как только позовешь. Знай, что даже на расстоянии я… всегда приду, если буду тебе нужен, — просипел он, и явно хотел сказать что-то еще, но Сцилла не позволила.       Не выдержала. Не могла просто сидеть и буравить его макушку, когда он так близко. Когда он такое говорит. И быстро, не дав себе передумать, обвила его шею и потянула на себя, зарываясь лицом в волосы.       Эрион покачнулся, потеряв на миг равновесие, но мгновенно откликнулся — оба его предплечья сомкнулись на спине в рваном, отчаянном объятии, и прижали к себе, отдавая мелкой дрожью. Сцилла судорожно выдохнула в каштановые вихры, стискивая крепче. Зажмурилась, окутанная его аурой, и впитывала его тепло, его запах, всего его. И болезненно, но нежилась от ласковых вибраций переливающейся сизой окалиной тьмы.       — Это ничего не значит, — с трудом выдавила из себя Сцилла, кончиком носа рисуя круги по линии роста волос, и поливала их слезами. — И ничего не меняет.       Эрион безмолвно кивнул и сгреб в охапку ощутимее, натужно дыша.       Это значит слишком много. Но не меняет ничего. Зато… насколько же легче дышать в его объятиях…       И насколько же меньше боли впрыскивается в вены. И даже зверек не так сильно колет, сворачиваясь в беззащитный клубок.       Ощутился жар ладони вдоль позвоночника — Эрион мягко погладил. Послабил чуть хватку, нехотя, но отстраняясь. Сцилла так же нехотя, но отпустила. И сцепила зубы до скрипа, когда Эрион поднял взгляд. Снова — как у щенка. Но острее. Сфокусированнее. Не такой растерянный и мельтешащий. Расплавленный жидким серебром, но не потерявший граней стали. С толикой уверенности.       Ни слова не сказал — только смахнул слезы со щек Сциллы, рассматривая хаотично то глаза, то брови, то скулы. Будто запоминал, отпечатывал вплоть до каждой родинки и морщинки. Прикрыл веки, скользнув ладонью под волосы, и порывисто прижался губами ко лбу.       Сцилла совсем обмякла. И засаднило с новой силой в груди. Потому что это чувствовалось, как прощание.       Прощание, которое она сама спровоцировала.       Эрион вдохнул поглубже и бросил последний взгляд, поднимаясь на ноги. Пока отнимал касание, проскользил им по подбородку. Слабо усмехнулся и отступил. Но выглядел так, будто преодолевает сопротивление, по силе не уступающее стальным тросам.       Сцилла такое же преодолевала, чтобы не кинуться за ним.       — До встречи, Колючка, — обронил он, делая еще шаг назад. Сцилла кивнула в ответ, и он стремительно развернулся, маршевым ритмом чеканя отдаление на плитах пола.       Таким же ритмом колотилось в груди сердце, рвущееся за ним следом.       Сцилла следила за его спиной, разворотом плеч, затылком, пока он не скрылся в темном проеме, ведущем в коридор.       И только тогда уставилась на свои ладони, прорезанные бурыми полумесяцами от впившихся в них ногтей.       Больно. Но не так, как отталкивать его, когда так хочется бежать вдогонку, но не мочь к себе подпустить.