Враг мой?..

3 января. 23 дня после

Сцилла

      Сцилла остыла. Настолько, что нутро занемело, и так жгущие совсем недавно чувства перестали подавать признаки жизни, как и зверек за ребрами. Он впил иголки, и они фонили привычной, фантомной болью, но не шевелился больше, не сжимался, не колол.       Вся жизнь превратилась в серый и тоскливый замкнутый круг, состоящий из работы в центре и собственной спальни. Больше ни на что ни сил, ни желания не хватало. Сколько прошло, Сцилла не знала — дни смазались монотонным монохромом и перестали отличаться друг от друга.       Эрион слово держал и держался на дистанции. Конечно, совсем не пересекаться с ним было невозможно, и дважды довелось увидеть его издали, но он тогда лишь кивнул в знак приветствия. И однажды — задержал серебряный взгляд чуть дольше, чем нужно, на долю секунды. Но тут же дал пространство.       И в целом выстраивал свое время так, чтобы не показываться вовсе.       Сцилла подметила, что он изменил распорядок, ведь даже в столовой не видела его, хотя раньше он всегда завтракал в восемь пятнадцать, обедал — в два тридцать по полудни, ужинал — в девять вечера ровно. Так привыкла делать и Сцилла, ведь он ее и таскал с собой, чтобы покормить. Теперь в это время его не встретишь ни в столовой, ни по дороге к ней. Сцилла не знала, когда он теперь ест.       Без него кишащая людьми столовая стала пустой.       На работе он обходил общий отдел центра десятой дорогой настолько, насколько мог — заходил только при крайней уже необходимости, но не приближался. А так, если его отчет и оказывался на Сциллином столе среди прочих на сортировку, то передавал его или Стелз, или Сэм.       Без него разведывательный центр казался безжизненным саркофагом.       В архив, в котором снова окапывалась Сцилла по вечерам, чтобы хоть немного отвлечься, вообще не ступала его нога. Ни разу. Ни в какое время. Сцилла порой проверяла журнал посещений в ноющей надежде увидеть его имя — но нет. Последняя запись датировалась восьмым декабря. Рядом с именем Сциллы, ведь тогда он сидел тут с ней за компанию. За три дня до воскрешения Дрейда и вскрытия ошибки Эриона.       Без него архив из места интересных открытий обратился пыльным сборищем нудных данных.       Сцилла тосковала, и эта тоска — единственное пятно в монохроме, но черное, едкое. Как та самая боль, что расползалась по венам от ядовитых уколов зверька недавно, тоска окутывала мраком таким, что если бы каракатица, проплывающая за стеклами прогулочной комнаты, выпустила чернила — их облако и то показалось бы светлым и прозрачным.       И никак эту тоску не получалось выдавить из окружающего пространства, больше не вмещающего Эриона.       Этим вечером, серым и тусклым, как и все остальные, Сцилла бесцельно бродила по Убежищу, заглядывала отрешенно то в кладовые, то в спортзал, то в комнаты отдыха. И остановилась пока на прогулочной.       Совсем не хотелось торчать ни у себя — там блуждало эхо изоляции, ни в архиве — там припорашивало сажей одиночества. И даже на поверхность, во внутренний двор, выбираться не было желания — ее любимый холм был таким же отпечатком Эриона, как и остальные привычные локации.       Без него и там теперь все… безжизненно. А здесь — хоть рыбки за окнами. Но и они не составляли компанию, не развеивали морок тоски.       Сцилла прошлась вдоль светящейся дорожки, касаясь пальцами холодного стекла — стайка цветастых окуней преследовали, будто хотели поиграть. Или подразнить, мол, ты в ловушке, а мы на воле. Сцилла слабо усмехнулась: Убежище давно перестало быть ловушкой. Нигде свободнее она себя еще не чувствовала.       Но эта свобода, как ни парадоксально, давила на плечи и пригибала к земле. Потому что ее слишком много. И Сцилла не знала, что с ней делать.       Не умела справляться с тем, что ее слово что-то весит. Не знала, как двигаться в открытом пространстве — она всегда лавировала между зажимающих стен лабиринта внешнего мира с его запретами, условиями и травлей.       Не умела принимать решения… Только подстраиваться, защищаться, закрываться и делать выборы в пользу выживания. Но эти выборы всегда были из разряда «плохо» и «еще хуже».       Вот в таком Сцилла разбирается. А решать от себя, от сердца, от своих желаний…       Да она даже желать никогда не умела. А теперь желает только одного. И выбрать хочет именно желаемое. Но вся несущая конструкция ее нутра этому выбору противится, потому что тогда придется пойти на риск, а риск противоречит всему, что Сцилла умела. А умела она только одно: избегать опасности. Или бросаться на нее с кулаками — если других вариантов нет.       Выбирать же опасность и бросаться в ее объятия — прямо противоположное, и все в Сцилле этому противилось. Так же непрогибаемо сильно, как и тянулось к Эриону.       Противоречия… уже даже не раздирающие, а методично потрошащие.       Сцилла замерла перед стеклом, отрешенно рассматривая проплывающего мимо ската — большой, грациозный, опасный. Но в своей среде. Он — хозяин этой бездны, и знает, когда пускать в ход электричество, а когда просто скользить в потоке.       Хотела бы и Сцилла стать хозяйкой своей бездны и знать, когда защищаться, а когда — скользить…       Она, в отличие от ската, защищалась по привычке. Умела только захлопываться, а не адекватно оценивать угрозу. Как какая-то пугливая улитка, она при малейшей тени опасности уходила в раковину — глубоко, до самого донышка, за витки костяной брони.       Ирония ситуации жгла изнутри: Сцилла находилась в гигантской стеклянной банке посреди океана, и эта банка стала самым свободным местом на Континенте. Но внутри этой свободы Сцилла умудрилась выстроить персональную тюрьму. Раковину, подобную стеклянным стенам снаружи, но бронебойную.       Из комнаты-то Сцилла вышла, но стены остались при ней — растянулись, стали продолжением защитной конструкции. Прозрачные, холодные, прочные, они обратились панцирем. И, как порядочный рак-отшельник, нашедший новое жилище, Сцилла таскала панцирь за собой.       Стеклянные стены Убежища защищали от давления толщи воды, а ее собственные — от давления чувств. Эрион остался там, за их пределами. Не звал, не стучал, не ломился. Просто ждал, когда она сама решится высунуться наружу.       А Сцилла не умела на такое решаться.       Лавировать между запретами внешнего мира было куда проще, чем сделать один-единственный выбор от сердца. Потому что выбор в пользу Эриона означал добровольный отказ от защиты. А это равносильно тому, чтобы разбить раковину и остаться без кожи перед лицом того, кто может случайно уничтожить одним словом или неосторожным действием.       Страшно. И больно.       Сцилла прижала ладонь к стеклу, глядя, как скат исчезает в темноте. Свобода повсюду — за стеклом, в коридорах, в ее руках. Но Сцилла все еще стоит на месте, скованная собственной несущей конструкцией, и боится сделать шаг навстречу тому, к кому тянулась каждая клетка беззащитного, скрытого под панцирем нутра.       Обойдя всю прогулочную комнату, Сцилла неспешно выплыла в коридор, как скат — в течение моря, и побрела дальше, в своей меланхолии даже не разбирая дороги.       Осознала себя она на пороге одной из отдаленных тренировочных пещер. И понимание, куда именно ноги принесли, мгновенно возникло расплывчатым воспоминанием, таким далеким, будто из прошлой жизни, хотя на самом деле времени прошло не так уж и много.       — …А здесь, — сворачивая в очередной арочный проем, сказал Эрион, — мое любимое место.       — Как красиво, — тихо сказала Сцилла, оглядываясь по сторонам. — Но как это возможно? — обернувшись, спросила она у Эриона. — Я думала, мы глубоко под водой…       — Так и есть, — кивнул он, усаживаясь на валун. — Такие пещеры называются воздушные карманы. Эта и та, где ты общалась с Иолаем. Таких еще парочка есть, тренировочные для связующих пар. Главки не могут долго находиться вне воды и теряют способность полноценно налаживать ментальную связь.       — Эта тоже тренировочная? — спросила Сцилла, пальцами проводя по покрытым мягкой зеленью стенам.       — Нет, эта просто так, запасная. Ей не нашлось применения. Я сюда хожу побыть наедине с собой.       — Здорово иметь такое место, — улыбнулась Сцилла, присаживаясь на корточки у воды.       — Да, особенно в таком кишащем людьми муравейнике, — хмыкнул Эрион, подпирая щеку кулаком…       Помявшись на пороге, Сцилла сглотнула и вошла внутрь. Опасливо, осторожно. Выглянула из-за угла — взгляд наткнулся на накатывающую на камень воду, на отбрасываемые ею блики, блуждающие рябыми переливами по своду и увитым мхом стенам.       Тишина, только легкий плеск доносился сквозь плотность влаги. Пустота, но не такая, как везде.       Здесь, казалось, ощущался в тенях шепот ауры Эриона. Едва уловимый ее отголосок, и все же.       Сцилла прошла дальше. Вдохнула поглубже. Коснулась ладонью валуна, на котором он сидел когда-то. Сама на него взобралась и скрестила лодыжки, усаживаясь поудобнее.       Чернильный мрак тоски сгустился. Но не закрывал обзор. И тут, в плотной тишине, хотя бы отпускало ощущение вакуума внутри стеклянного панциря.       Одно только не давало покоя… где сейчас Эрион, и как он умудрялся так филигранно манипулировать пространством, чтобы не пересекаться со Сциллой внутри ограниченных стен Убежища?..

Эрион

      Ветер взметнул волосы, швырнул в лицо колкий запах соли. Начало января бушевало метелью и сыпало ледяной крошкой с неба вместо снега. Но белые цветки с желтыми сердцевинами не поддавались заморозкам, не отцветали и не усыхали — хрупкие стебли только гнулись под порывами бурелома, но не ломались.       Совсем как Сцилла, которая их здесь наколдовала.       Эрион уселся на бело-зеленый ковер, припорошенный зимними осадками, и с потаенной нежностью провел по нему ладонью.       Ее магия все еще ощущалась в каждом стебельке и отдавалась покалыванием на кончиках пальцев и в глубине грудины.       Десятое ноября. Тогда Сцилла их наколдовала. Смотрела на Эриона, как завороженная, беспокоилась о его состоянии, залечила его костяшки и постановила, что они теперь — ее дело. Успокаивала, когда Эрион захлебывался в попытке рассказать ей правду, и плакала, когда окунулась в омут памяти, вмещающий слишком много гнили мудака Дрейда.       «Обними. Можно».       Все это было десятого ноября. Цветы — в десять вечера, костяшки — в десять сорок три, прижалась к его боку — в без трех минут полночь.       На этом же холме Эрион грел ей руки. Впервые коснулся, впервые позволила. Это было пятого октября, в одиннадцать ноль две.       Ей здесь нравилось. Она приходила сюда медитировать, отдыхать, дышать свежим воздухом.       Эрион отравил грунт этого места своей ложью, которую произнес тоже десятого ноября. Одиннадцатого декабря она вскрылась, а Сцилла — закрылась. После того, как чуть не сбросилась вниз с этого самого холма.       Это было около пяти вечера. А примерно в половине шестого Эрион ее поцеловал…       Губы вспыхнули фантомным жаром, дрожь прокатилась по всему телу. Эрион прикрыл веки и поглубже вдохнул. Инстинктивная часть, воплощенная пробужденным артофоном, уныло и тоскливо заскулила, и вспомнилось другое.       Ночь на двадцать пятое декабря. За два дня до того, как Сцилла нарушила свою самоизоляцию. После двух тринадцати ночи. Сон, не дающий покоя до сих пор. Пробуждение тела. Пробуждение волка. Запах Сциллы, расплесканный смолой и маслом по коридорам. Осознание — торжественное, темное, голодное: она шла к нему. Хотела к нему. Хотела его.       Так же, как и он ее.       Взвинченные и без того постоянно мышцы пришли в еще больший тонус, и артофон в глубине души заскулил громче и недовольнее.       А двадцать седьмого декабря, когда Сцилла вышла из комнаты и Эрион поймал ее в столовой для разговора, она его обняла. Словами — отталкивала, телом — тянулась. И этот конфликт рвал ее не меньше, чем он рвал Эриона. Но она его обняла. Сама к себе притянула.       И Эрион не отступится, ни за что и никогда. Потому что не он один нуждается в ней. Она в нем нуждается тоже. Терпения ему не занимать, смекалки — тоже, и Эрион способен быть очень настырным, последовательным и несгибаемым, чтобы достичь желаемого.       Ничего желаннее Сциллы в его жизни не существовало. И он так просто от нее не откажется.       Никак не откажется.       Цветки еще здесь. Не завяли, не исчезли, не покрылись изморозью. Покалывают кончики пальцев так же, как покалывает от касаний к Сцилле. Теплые искры, приятный микроток. Цветки еще здесь. Перезимуют, сумеют. И Сцилла здесь. И, хоть она, в отличие от цветов, изморозью все же обросла, но это не навечно.       Стихийное бедствие впало в спячку, которую спровоцировал Эрион. Но оно все еще там, подо льдом отчужденности, отстранения и отчаянного «не могу». Хаос упорядочился до болезненной структуры, но не сможет удерживать форму вечно. Неизведанный химический элемент подстроился под среду, но его природа — нестабильна, и рано или поздно она себя проявит.       Это уравнение со всеми нахрен неизвестными переменными просто не способно долго быть стройным и понятным.       Рано или поздно наступит оттепель. Не может не наступить. Эрион сделал все, чтобы ее приблизить, но теперь остается только ждать. Наблюдать и оберегать с безопасного расстояния, но дать время, пространство и покой для возвращения в привычное, беспорядочное русло, самое правильное из всех, что может быть.       Сцилла — река, но не простая — горная. Несущаяся с вершин водопадами, рвущаяся вперед, бурная, с подводными камнями и порогами, извилистая, то бегущая тонким ручьем, то выходящая из берегов и затапливающая все близлежащие поселения. Такую реку может сковать льдом, да. Но долго он на ее поверхности не удержится. И ледоход будет таким же бурным, как и сама река, срывающая с себя чужеродные покровы холодного прикосновения травмы.       И Эрион его дождется.       И ледохода, и весны, держа себя, одичавшего по июльской стихии, за горло. Как бы ни хотелось рвануть к ней, укрыть собой, спровоцировать оттепель своим жаром, отогреть волчьим мехом, подставить бок, морду, живот, что угодно, для чего угодно, хоть для тепла, хоть для ранений — Эрион наденет намордник, защелкнет опасный ошейник, закует себя цепями и будет терпеливо ждать. Хотя самому холодно без нее. И дышать нечем — она забрала с собой кислород.       Но Эрион сам подставил ей подножку, сам столкнул в лед. Так что теперь остается только сидеть и прислушиваться: не позвала ли?.. И выть артофоном, да. Но внутри. Глубоко, глухо и беззвучно.       Если волк прорвется наружу, может только хуже сделать. Так что артофон пока засунут в тесную роль сторожевого пса, который послушно сидит на цепи.       И ждет, когда цепь можно будет рвануть, стоит только заслышать голос хозяйки или унюхать ее приближение — оно принесет с собой кислород, цветение и оттепель. Тогда и надышится. А пока…       Эрион стащил с себя куртку и поежился от холода. Накрыл поляну своим теплом и сел рядом, оберегая от порывов ветра.       Хоть цветы ее он может согреть. И защитить от мороза.

11 января. 31 день после

Сцилла

      Сцилла начала считать бессмысленные монохромные дни. Пыталась хоть что-то в своей жизни упорядочить. Хотя на деле — вела обратный отсчет от последнего столкновения с Эрионом.       Уже одиннадцатое января.       Прошло тридцать четыре дня с того их последнего вечера в архиве. Месяц с того момента, как Сцилла захлопнула дверь своей спальни, и ровно пятнадцать дней с тех пор, как она из этой спальни вышла.       Пятнадцать дней дистанции. Пятнадцать дней с их последнего разговора — того самого, когда Эрион попросил прощения, а Сцилла не смогла его принять. Обняла его, но не смогла на самом деле подпустить. Отпустила, но… так и не смогла отпустить.       Сцилла попросила его не давить, и он не давил настолько, что исчез из поля зрения насовсем. Растворился в коридорах, как тень, как его незримая аура — теплая тьма, мерцающая переливами сизой окалины.       Но теперь даже тьма обратилась лишь призраком себя самой, ведь Эрион держал дистанцию настолько ответственно, что и отголосок его теней не ощущался в стенах Убежища, и даже из его любимой пещеры его аура выветрилась.       Он придерживался своего обещания. С пугающей исполнительностью. Как делал все и всегда, пожалуй.       «Не подойду, пока не позовешь». И он не подходил. Ведь Сцилла не звала. Но таяла с каждым новым днем в этом вакуумном монохроме, лишенная его присутствия, и сама становилась исчезающей серой кляксой.       За эти две недели он дважды уходил на длительные миссии, хотя за все время их знакомства избегал задач дольше, чем на два дня. Сменил график тренировок — понедельник, среда и пятница превратились во вторник, четверг, субботу и воскресенье. И, Сцилла уверена, будь его комната где-то на пути шествия Сциллы, он бы переехал, не моргнув глазом.       Слишком. Ответственный. И исполнительный. Это-то и подкупало. И… немного раздражало. Но в целом — огорчало.       Сцилла не привыкла, чтобы к ней и ее словам относились настолько… внимательно. И иногда, ворочаясь без сна или бездумно пялясь в отчеты, предпочла бы, чтобы он нарушил данное слово, пришел и надавил. Настоял на разговоре, на питании, на тренировках, да на чем угодно…       И тут же осознавала, куда и как на долго послала бы его, если бы он так сделал. А может…       Может, и нет. Сцилла уже не понимала. Просто так хотелось, чтобы он пришел, что Сцилла на что угодно пошла бы.       Кроме того, чтобы позвать. Не могла она переступить через себя, как ни старалась. Зато могла не есть. Почти. А если и есть, то жалкие крохи. И подспудно ждала, что волчий коршун не выдержит и примчит хотя бы читать лекцию о необходимости полноценного питания и важности здорового рациона.       Но он, кажется, за этим больше не следил. А если и следил — то не подавал виду. Сцилла уныло вздохнула. И вынырнула из своих мыслей, опасно сворачивающий на тропку «как спровоцировать Эриона на контакт», в конце которой — закономерная крайность в виде «еще раз сигануть со скалы».       Нет. Не настолько Сцилла отчаялась. И не собиралась этого делать. Никогда больше. Тем более, что она пообещала Эриону, что останется.       Отложив документы на стопку, Сцилла повела плечом — отчего-то опалило каждый промерзший рецептор, будто горячим порывом ветра.       Ветра, пахнущего дымом, хвоей и древесиной.       Перехватило дыхание, и Сцилла вскинула взгляд — в дверях центра маячил Эрион. И там, где он стоял, пространство будто наполнялось жизнью, светом и красками. В монохром плавными переливами вливались желтый, черный, бронзовый, небесное серебро, ясная голубизна… И все это оплеталось тьмой, теплой и жгучей, мерцающей налетом сизой окалины, что стелилась по полу и стенам, источая и утверждая его присутствие.       Эрион — солнце. Противоречивое, оплетенное сиянием тяжеловесного, уютного мрака. Был им для Сциллы, им и остался. И всегда им будет. Ее солнцем.       Только раньше оно нежило и грело, а теперь опаляло и оставляло болезненные ожоги. В особенности — невозможностью к нему прикоснуться.       Первый всплеск остывших эмоций пошел на спад, и Сцилла сглотнула. Он не к ней пришел. Она не звала, а значит, не к ней. По работе, наверное. Ничего не изменилось.       Это светило по прежнему недосягаемое. Надо взять себя в руки и не смотреть на него, как последняя идиотка — на величайшее чудо света.       Сцилла встряхнула волосами и подхватила документы, которые нужно отнести в архив. Встала, прижимая их к себе, как щит, и двинулась вдоль столов по проходу, опустив глаза в пол.       Эрион даже не отреагировал — переговаривался с кем-то из офицеров.       Почти добравшись до выхода, Сцилла осознала две вещи: придется пройти мимо него. И — она не сможет пройти мимо него.       Поднялась волна противной паники. Легкой, свербящей, глупой и нелогичной, но устойчивой. И окатило жаром с макушки до пят — Сцилла застопорилась и ощутила, как предательски вспыхнули щеки.       Вот ведь дерьмо.       До слуха долетело янтарно-строгое, собранное:       — …утвердить с Талой…       Он к Тале пришел, ясно. Ожидаемо. Очевидно. Как и то, что кабинет Талы — прямо за спиной Сциллы. И столкновения с солнцем никак не избежать.       Блядь!..       Не сбавляя шагу, Сцилла попыталась взять себя в руки, злостно закусив щеку.       «Ну что за развалюха, в самом деле! Соберись, тряпка!» — мысленно отругала себя она и нахмурилась, подтапливаемая теперь раздражением. На себя. И заодно — на Эриона. Стоит он тут, на нервы действует…       В момент, когда Сцилла почти с ним поравнялась, он резко развернулся, и столкновение оказалось очень буквальным — нос к носу почти. Вернее, Сцилла влетела в его плечо, оказавшееся вдруг прямо по курсу, выронила нахрен документы и чуть не полетела за ними следом на пол.       Прекрасно. Просто прекрасно!..       Уже в полете на плечах сомкнулись сильные руки, и окатило приливной волной жара. Дыхание перехватило.       — Прости, я тебя не заметил, — удержал от падения Эрион и, без особых усилий выровняв в вертикаль шаткую Сциллу, мигом отпустил.       — Да ничего, — выдохнула она, не зная, куда деть глаза.       — Давай помогу, — деловито сказал Эрион и присел на корточки, собирая документы.       Сцилла с тоскливым вздохом села тоже, и, потянувшись за листом, оказавшимся у самой подошвы Эриона, попала в ловушку его тяжеловесного пахучего присутствия. Аж повело и захотелось растечься в лужу.       Режим медузы, давно не испытываемый, дал о себе знать резко и конкретно.       — Есть разговор, — оглушил едва слышный шепот, и вышибло в ступор. Сцилла недоуменно уставилась на Эриона, но он, не глядя на нее, дособрал документы и вручил их ей. Обласкал на долю секунды танталовым серебром и так же тихо добавил: — Не здесь. В моем любимом месте, — обхватил локоть Сциллы и бережно помог подняться. Задержал мягкий хват чуть дольше, чем нужно, и деликатно сжал, многозначительно уточнив: — Это важно. Никому ни слова.       Затем, как ни в чем ни бывало, развернулся и зашагал к кабинету Талы своей фирменной походкой командира — прямой, уверенной. Такой, что и горы бы перед ним раздвинулись, и море разошлось, если бы он шел прямо на них. А Сцилла пялилась на него, не понимая, что нахрен только что произошло.       И это непонимание раззадоривало проснувшееся любопытство.       Что за разговор? Почему никому ни слова? Что важного? Может, он так пытается вывести на контакт?.. Но почему — именно так, с чего вдруг такая секретность?       Ничего не понятно, но очень интересно. Прямо… очень.       И это «очень» подстегивало хлыстом по пяткам, хотя рациональная гаденькая часть буксовала и упорно твердила: «Нечего с ним разговаривать. У нас, вообще-то, дистанция. И ты его не звала».       «Не звала, но хотела, чтоб пришел. И он пришел. И хочет что-то настолько важное сказать, что позвал в свое любимое место — самую изолированную от чужих глаз часть Убежища, какая только может быть. Это точно что-то важное», — убеждала себя и свою рациональность Сцилла, в нетерпении дожидаясь обеденного перерыва.       Не сказал ведь, подлец, когда именно приходить, никакой конкретики! Может, он вечер имел в виду?..       Да Сцилла до вечера изведется вся, он не мог этого не знать.       Как только стрелка перевалила за двойку, Сцилла сорвалась с места и рванула к тренировочным пещерам — к этому моменту схватка чувств, доводов разума, упрямства и опасений была подавлена многотонной глыбой любопытства, как тяжелой артиллерией, и во внутренней войне на истощение воцарилось временное перемирие. А Сцилла горела азартом, сворачивая по натоптанным давно коридорам. И давно уже не ощущала себя такой… живой.       Перед порогом отдаленной от остальных пещеры Сцилла замерла на долю секунды. Разволновалась. Щекотно так, искристо. Хотя нахаживала ведь сюда время от времени тайком. И поняла: волнение это не настороженное, и не нарушением дистанции оно вызвано.       И одновременно — именно им.       Просто… сейчас там Эрион, а не эхо его следа. И они… поговорят. От этого в животе будто бабочки вспорхнули.       Переливы его присутствия осязались даже в шаге от порога. Аура расплескивалась по стенам тяжелыми лентами теплой тьмы. Сцилла сглотнула, одернула тунику и кивнула самой себе.       Капитулировавшая рациональность даже не вякнула. И Сцилла вошла внутрь.       Окутало сырой прохладой моря, влагой мха на стенах и дымно-хвойным, древесным ароматом. Эрион стоял спиной к Сцилле, и смотрел на воду, бросающую серебристые блики по каменному своду. Тени и без того темного помещения сгущались от его присутствия. Заволакивало им, и Сцилла вдохнула поглубже, закусив мимолетно губу.       Казалось, его аура создает вокруг них купол, который никто посторонний не сможет проломить.       Эрион вдохнул тоже — плечи от того пришли в движение. Неторопливо обернулся и окинул Сциллу коротким, но цепким взглядом — в стальных радужках плескалось расплавленное небесное серебро. Шагнул навстречу и тихо произнес:       — Только не шуми.       Сцилла кивнула, несколько обескураженная таким вступлением, и Эрион склонился к самому ее уху, уперевшись ладонью в стену:       — Дрейд требует в обмен на нужные нам сведения лишить его энзимидов и позволить остаться в Убежище. — Сцилла округлила глаза и хватанула воздуха. Не такого разговора она ожидала уж точно. — Ремиль решил согласиться на его условия, но это ненадолго, — уточнил Эрион, и мурашками прошибло от такой перспективы.       — Его куда-то переведут? — так же тихо спросила Сцилла и подняла на Эриона глаза.       Близко. Слишком близко. И так… хорошо в этой близости. Так хорошо нырнуть в его серебро без расстояния. Даже несмотря на то, что именно Эрион ей говорил.       — Нет, — ответил он. — Ремиль намерен держать его при себе. Не факт, что Дрейд вообще расколется даже после процедуры, — ровно отчеканил он, и Сцилла мигом вспыхнула:       — Вы с ума сошли?! — повысила она голос, возмущенная, на что Эрион ухватил ее за предплечье, потянул на себя и раздраженно зашипел на ухо:       — Я передаю информацию, не предназначенную для твоих ушей. Будь любезна, ори на меня потише!       Сцилла опешила пуще прежнего и распахнула шире глаза. Он… передает то, чего она знать не должна?.. Он… ставит ее в известность вопреки приказу Ремиля?..       — Не я принимаю эти решения, и влиять на них никак не могу, — продолжил тем временем Эрион, чуть спокойнее. — Все, что могу — предупредить тебя. Этим и занимаюсь, — дрогнул он и разжал захват, будто только понял, что держал ее.       Сцилла сглотнула и вдохнула поглубже. Набила им легкие до отказа, и зверек за ребрами, подняв мордочку, тоскливо заскулил и опасливо потянулся к переливчатой тьме.       — Но почему тогда ты сказал, что это ненадолго?.. — как можно тише спросила Сцилла, подавляя дрожь, прокатившуюся по всему телу разом.       — Потому что никто не гарантировал Дрейду защиту от несчастных случаев, — бросил жестко Эрион. — Я убью его, — заверил он с такой безапелляционной уверенностью, что дыхание перехватило. — Как только Ремиль получит то, чего хочет, я убью Дрейда. Гниющий мертвец должен таким и оставаться, — изрек Эрион и коротко взглянул на Сциллу, чуть отстранившись. — Скажи слово — и он умрет сейчас. Найду способ, — чуть прищурился он, и колени дрогнули.       Он… готов убить за нее?.. Таким теплом окатило, что слезы навернулись, и сохранить их пеленой вместо потока по щекам оказалось задачей не из простых. Сцилла коротко мотнула головой в ответ. И сама не заметила, как вцепилась в рукав Эриона для равновесия.       — Не надо, — просипела Сцилла, с трудом сглотнув ком в горле. — Сейчас… не надо.       Хотелось до трясучки прекратить существование лживого медведя, прирезавшего Нерея и испоганившего всю жизнь Сциллы своим спектаклем в плюшевой личине, и предоставленная Эрионом власть одним словом установить справедливость его руками прельщала, но… Очевидно, что Дрейд нужен Ремилю для получения информации. И если Эрион нарушит приказ… — и отдельно саднило в груди то, что он и это готов из-за нее сделать — ему не поздоровится. Как минимум. Сцилла боялась даже представить, что его ждет за подобное.       Ремиль мягкостью и милосердием никак не отличался.       Эрион кивнул, будто принял слова Сциллы как аксиому, и заговорил снова:       — Как только узнаю что-то еще, дам знать. — Сцилла кивнула и пару раз моргнула. — Процедура по извлечению планируется через три дня, после этого его переведут в блок для адаптантов, туда доступа у тебя нет. Но как только реабилитация даст первые плоды, ему будет дозволено перемещаться по нижним уровням. Не ходи там без надобности, — добавил Эрион.       — Хорошо. Спасибо, — растерянно шепнула она.       И снова не заметила, что вместо рукава уже сживает жилистое предплечье. А ладонь его обладателя сомкнулась на полах распахнутой кофты Сциллы.       Повисло молчание ненадолго, и так уютно было в нем дрейфовать. Сцилла прикрыла веки, осязая тяжеловесное присутствие покрывалом на плечах, и опустила голову, случайно… или нет… коснувшись лбом подбородка Эриона, который тоже случайно… или нет… скользнул им чуть дальше, на макушку.       Рукой упирается в стену — почти раскрытое объятие, но без касания. Держит за кофту — почти что за руку. И так близко, что осязается биение его сердца, чуть скорое, но ритмичное и ровное. Еще полдюйма — и Сцилла вполне могла бы уткнутся носом в его шею.       Но держалась. И от этого опрометчивого шага, и за руку Эриона, на которой даже пальцы сомкнуть не могла — такая широкая. А так хотелось скользнуть под его куртку, обвить талию и сунуть нос, куда не надо… И дышать, дышать, дышать… Отогреваться.       — Как ты вообще, Колючка? — еле слышно спросил он, бережно поелозив подбородком по волосам Сциллы.       — Ничего, — отозвалась она, не придумав ответа получше. — А ты?..       — Сносно, — усмехнулся Эрион, но совсем не весело. — Мне пора, — вздохнул он. — Да и у тебя скоро обед заканчивается, а ты даже гренок своих дурацких еще не ела, — чуть ворчливо добавил он, и тепло разлилось обширнее.       Он все-таки следил за тем, ест ли она.       — Если тебя не устраивает мой рацион, мог бы сказать об этом раньше, — фыркнула Сцилла.       — Ты знаешь, что он меня не устраивает, — отступил на полшага Эрион. — Но я дал слово, и я его держу, — взглянул он в глаза со стальной решимостью. — Не подойду, пока ты этого не захочешь.       — Сегодня подошел, — выдохнула Сцилла и нехотя отпустила его руку.       — Сегодня — форс-мажор, — слабо хмыкнул он. — Больше не нарушу твой покой без веской на то причины.       Сцилла одновременно сникла — от того, что он слово держит; разнежилась — от того, что он слово держит; и вспыхнула раздражением — тоже от того, что он слово держит.       И проскочила мысль, что дело не в нем вообще, а в самой Сцилле, но она от нее благополучно отмахнулась.       Какой словодержатель и обещанияисполнятель, вы поглядите. А если с него клятву затребовать, он что, ее в скале высечет и об эту скалу расшибется?..       Сцилла сдвинула брови в недовольстве, но промолчала. Только кивнула в ответ.       — Береги себя, — попросил Эрион, шагая спиной вперед к выходу. Замялся на миг, но все же выпалил с толикой ворчливого возмущения: — И начни питаться чем-то кроме хлеба и кофе, в конце-то концов!..       — Обязательно, — огрызнулась Сцилла, и Эрион скрылся во тьме коридора, утащив за собой все тепло и переливчатую тьму.       А эмоции вот остались, и главенствовало почему-то раздражение. Но…       Один крошечный залом-то на смятом доверии сгладился.

Эрион

      — Маэ’Исо, Маэ’Исо, я в тоске своей — как крыса…       Комната, погруженная в полумрак — только ночник бросал тусклые отсветы на бежевые стены — звенела от перебора гитарных струн и наполнялась запахом прогретого алкоголя.       Эрион лениво ковырял медиатором одну и ту же ноту, выстраивая вокруг нее вялый, тягучий перебор в ре-миноре. Тональность что надо: не слишком сопливая, но достаточно тоскливая, чтобы оправдать вторую половину бутылки, подаренную Талой и Сэмом.       Они предлагали составить компанию и распить на троих после работы, но Эрион деликатно отказался.       Не любил он проводить этот день ни в чьей компании. И порой смягчался, подпуская друзей, считавших день его рождения поводом для радости, но не в этом году.       Эрион свой день рождения не любил вообще. Такой себе праздник. Устойчивые ассоциации из детства, где из этого дня сотворялся литеральный церемониальный фарс для всех вокруг, а для самого Эриона — такая же церемониальная дисциплина, попахивающая отцовским ремнем и электрокамерой за «недостаточно подобающий внешний вид» или «недостаточно ровную спину» никак не способствовали традиционному празднованию.       А пышные приемы для высокопоставленных гостей, которые только утомляли, но никак не радовали, и подавно прибили на корню хоть какой-то предположительно положительный отсвет этого дня.       Родился и родился. Чего тут отмечать?       Мать только вносила искорку мизерного отвлечения — притаскивала с банкета кусочек торта, который при отце, конечно же, есть было нельзя — диета превыше всего, гастрит ведь. Но и торт тот ощущался, как пластмасса, к тому же — тайком сворованная у гостей, и Эрион принципиально отказывался его есть, потому что в подачках не нуждался. Это воспринималось, как брошенная побитому псу кость с барского стола, а объедками Эрион перебиваться никогда не соглашался.       Даже когда ему было шесть, восемь или одиннадцать. Волчонок тогда в нем был куда ощутимее, сильнее и горделивее — то потом артофон впал в спячку, замурованный под броней самособранной машины, оставив по себе лишь призрачный дух. И он скорее укусил бы руку с едой, чем принял из нее снисходительное подаяние.       Так что на торты в этот день у Эриона такая же аллергия, как и на само празднование. Тала как-то, на заре их дружбы, попыталась его «порадовать» перемазанной кремом выпечкой личного изготовления, но по итогу Эрионовой непроизвольно перекошенной мины торт оказался у него на голове, Тала — в яростной истерике, Сэм сбежал от греха подальше от них обоих в радиолокационную, а Ремиль выписал по выговору каждому, хотя в тот день вообще-то великодушно предоставил Эриону отгул, который он брать не хотел.       Сидя бок о бок с Талой в электрокамере под воздействием слабого, но устойчивого электричества, Эрион попросил прощения за, как выразилась Тала, «мудоватое ебало» — после того, разумеется, как пояснил причину его возникновения. А Тала извинилась за то, что разбередила неприятные воспоминания. И за то, что врезала тортом по тому самому ебалу.       Больше ни на празднованиях, ни на выпечке никто не настаивал. И относились с пониманием.       Эрион мотнул головой и сосредоточился на игре. Хотел перейти на красивый пассаж, но средний палец предательски задел соседнюю струну. В гармонию ворвался диссонанс, резанувший по ушам. Эрион сильнее, чем того требовала ситуация, дернул струны, и под пальцами зазвенела противная фальшивая нота.       — Я торчу один, как гвоздь, потому что… — замер он, прислушиваясь к тому, как затихает неудачный аккорд. — Не срослось! — добил он внезапным, бодрым и совершенно неуместным соль-мажором, который прозвучал, как издевка. — Да нет, херня какая-то…       Эрион коротко хмыкнул, слушая, как жизнерадостный хвост соль-мажора все еще вибрирует в воздухе. Звучало так, будто посреди панихиды внезапно выскочил уличный шут и забарабанил в пустую кастрюлю.       — Ну да, — пробормотал он, притирая ладонью струны, чтобы остановить этот неуместный оптимизм. — Давай еще чечетку спляшем на столе, чего уж там…       Он тряхнул волосами, пытаясь сбросить липкое марево виски, и снова выставил пальцы в лесенку ре-минора. На этот раз решил не мудрить с переборами, а просто вести медиатором по струнам сверху вниз — медленно, вязко, чтобы аккорд расслаивался на отдельные звуки. Гитара отозвалась тихим, ворчливым рокотом.       — Так… — Эрион сосредоточился на грифе, стараясь попасть точно в лады. — Крыса была. Гвоздь был. Пора повышать градус высокого штиля, — пробормотал он чуть невнятно.       Попробовал добавить к басу короткое хаммер-он — резкий удар пальцем по струне на втором ладу, чтобы звук подпрыгнул вверх. Получилось смазано: палец соскочил, задев соседнюю струну, и гитара издала какой-то обиженный, кашляющий всхлип.       — Маэ’Исо… душа моя, — запел Эрион тише, почти в деку, пробуя нащупать новый ритм, — я в тоске своей — как… — он запнулся, подыскивая рифму, и рука сама собой поползла выше по грифу, зажимая кривое, неустойчивое уменьшенное трезвучие, — немножко пьяная свинья-я… — протянул Эрион мимо нот под тревожный и противный, как скрежет несмазанного шарнира в механизме, звук.       Замер, прислушиваясь к этому грязному диссонансу. Оно идеально подходило к его состоянию: ни туда, ни сюда, и пахнет дешевой драмой.       — Нет, как хер пойми кто, — криво усмехнулся он и снова лениво мазнул по струнам, не заботясь о том, что звук переходит в невнятный гул. — Маэ’Исо, налей еще виски, — хохотнул он и потянулся за бутылкой. — Этот поэт сломался, несите следующего…       Эрион отпил, не заботясь о таком пустяке, как стакан — прямо из горла. Обжигающая жидкость прокатилась вниз, и физически ощутилось, как она встречается с излишками соляной кислоты.       Вообще-то, этот миниатюрный, краткосрочный, контролированный, но все же запой — акт чистейшего безумия. Эриону нельзя пить, когда желудок шалит. Он знал состав своих лекарств наизусть, помнил график приема обволакивающих гелей и всегда следил, чтобы в рационе было достаточно клетчатки и никакого лишнего жира. Его желчный с дурацким перегибом шейки был капризнее любой аристократки, прости Владыка: чуть перенервничал — и получай застой, а следом — порцию желчи туда, где ей быть не положено.       Проблема в том, что… обычно — раньше, когда жизнь была попроще — Эрион не нервничал. И не чувствовал. От того и животом не страдал. Но это было до падения стихийного бедствия на его голову.       Теперь он нервничал по поводу и без. А сегодня…       Эрион вздохнул и вдарил еще одним нестройным соль-мажором, запрокидывая голову, и затянул нестройное «о-о-о-о-у».       Сегодня все шло нахер. Желудок, который Эрион холил и лелеял, все равно вставал от каждой мысли о Сцилле… откровенно говоря, с недавних пор вставал не только желудок, но это уже лирика… И Эрион, решив, что если уж страдать от изжоги, то хотя бы по веской причине. И выбрал виски в компаньоны. В конце концов, раз в неделю он позволял себе стаканчик, если фон был спокойным, но последний месяц… фон горел синим пламенем.       Выдав очередной, даже не пытающийся притворяться музыкой, скрип струн, Эрион с толикой довольства пробормотал:       — Хоть и как хер пойми кто, но подарочек на день рождения я все же себя отхватил…       Да, немножко спровоцировал. Самую малость. Устал ждать и решил проверить — откликнется ли.       Откликнулась. В конце концов, могла бы и не приходить, если бы не хотела…       Эрион коротко усмехнулся, уронив затылок на борт кровати, в которую упирался спиной. Знал ведь, что и хотела, и что откликнется — каким бы льдом ни была скована эта река, но любопытство всегда работало против нее и ускоряло течение в разы, это Эрион давно уяснил. И чуточку сыграл на нем, как сейчас — на струнах, чтобы пробудить пораньше от затянувшейся спячки.       Эта стихия не склонна к длительному анабиозу. И Эрион ее подтолкнул к пробуждению крошечным контактом.       Но, если без шуток — он и правда должен был сообщить ей про Дрейда, решение Ремиля сделать его вольным и риск пересечься с ним в каком-нибудь из коридоров. И это было абсолютно искреннее желание загладить вину, исправить ошибку и предупредить об эмоциональном триггере.       И… да, стратегический, но честный шаг в сторону восстановления доверия, которое Эрион так глупо просрал. Теперь — надо отстраивать заново, и сегодняшняя беседа в тренировочной пещере — первый для этого сознательный, основательный кирпич, причем — вместо досок шаткого мостика, как раньше.       И — подарок себе. Ведь не сидел сиднем, не скулил безмолвно на луну, не сторожил цветы, а дал себе, наконец, сделать что-то осязаемое. И это что-то даже сработало — он получил Сциллу в свое пространство, вдохнул ее, увидел, превентивно обезопасил от вероятной боли при столкновении с Дрейдом, ощутил ее хват на руке, макушку — под подбородком, взгляд — на себе, и даже — живое огрызание в ответ на ворчание по поводу ее абсолютно отвратительного рациона. И вообще, она пришла, а то был вариант «торчать в гордом одиночестве в пещере до ночи».       И он бы торчал. Безропотно. Но умудрился провернуть небольшую операцию под кодовым названием: «Пробудить самое сильное после упрямства качество — любопытство. Без лишнего давления, но с прогрессом». И теперь это грело слегка опьяневшую душу.       А желудок вот не грело, а сводило. Потому что желудок Эриона — такая же чувствительная падла, как сердце и член, и остро реагирует на эмоциональный перегруз и самосдерживание, как оказалось.       В груди привычно заныло — и это явно не душа, не клубок ниток, не скулеж артофона и даже не аритмия, а старый добрый рефлюкс. Эрион поморщился, чувствуя знакомую горечь во рту. Желудок никак не возвращался в норму: ни выверенная до микронутриента диета, ни вовремя проглоченные таблетки не справлялись с тем, что творилось у него в мыслях, нервах и сердце. Организм просто отказывался переваривать реальность, которую никак не удавалось настроить и проконтролировать.       Эрион глянул на гитару и прижал струны ладонью, гася лишние вибрации. Хоть со Сциллой он сегодня и повидался, и вроде даже сдвинул ситуацию с мертвой точки, но внутренности все равно скручивало тугим узлом.       — Ну давай, брыкайся, предатель, — буркнул он, обращаясь скорее к собственному эпигастрию, чем к пустоте комнаты. — Я в тебя влил столько правильного и полезного за этот месяц… Имею право на один вечер саморазрушения.       И снова приложился к бутылке коротким глотком, надеясь, что алкоголь на время притупит этот тягучий спазм, который не брал ни один спазмолитик.