Обладать и принадлежать

Его имя из уст этого фермера звучит громче, чем гроза над ними. Застигнутый врасплох, Леви замирает, не в силах пошевелиться. — Что? Что ты сейчас сказал? — он не может поверить своим ушам. Ледяной дождь продолжает хлестать как из ведра, смывая с него макияж, срывая маски и оставляя его перед Эрвином совершенно обнаженным и уязвимым. Усталым движением Леви стягивает с себя русые кудри и задает только один вопрос: — Эрвин, кого ты видишь? — Я вижу тебя, — отвечает он просто и честно, притягивая к себе и заключая в объятия. И это так правильно, так нужно, что все другие вопросы, все доводы рассудка тают под теплым взглядом синих глаз. Леви запрокидывает голову и сам тянется за поцелуем, и Эрвин отвечает ему с какой-то самоотверженной нежностью, осторожно сжимая в объятиях. — Ты промок до нитки, там за мостиком есть заброшенный старый амбар, мы можем переждать там грозу. Эрвин тянет за собой Леви, а у того и в мыслях нет сопротивляться. Сейчас он пошел бы за ним хоть на край света. В голове звенит одно только это «тебя», и мысли растворяются в звеняще-прозрачном ощущении счастья. Вот уже виднеется покосившийся старый амбар, на скорую руку сколоченный из плоских досок. Внутри темно, пахнет зерном, прелым сеном и еще чем-то сладким. Эрвин поворачивается к нему, кладет руки на плечи и вглядывается в его лицо с отчаянной жадностью, словно пытается отыскать что-то. — Все в порядке? — спрашивает Леви тревожно. — Да, да, даже лучше, — а потом отряхивается и говорит: — Надо снять мокрое, ты простудишься. Леви отводит взгляд и закусывает губу, протягивая руки к пуговицам на его рубашке: — Я знаю много способов согреться… Они раздевают друг друга медленно и осторожно, влажная ткань липнет к телу, и в какой-то момент Леви путается в собственных бриджах и едва не падает, но Эрвин успевает подхватить его. Они стоят совершенно обнаженные, а за окном бушует и свирепствует стихия, и все это так фантасмагорично, невозможно, что Леви просто необходимо убедиться в том, что это реальность, и он сам делает первый шаг навстречу, прижимаясь к Эрвину. Он большой и горячий, как печка, жесткие волоски на груди щекочут его, и по телу Леви прокатывается легкая дрожь. Почувствовав мозолистые ладони на своих бедрах, Леви смелеет и нежно целует в плечо. Эрвин подхватывает его за талию и тянет за собой в самый угол, к вороху сена. Они валятся в пахучую сухую траву, и это немного отрезвляет Леви. Их импровизированное ложе жесткое, колючее, больно царапает обнаженную кожу, но стоит губам Эрвина коснуться его шеи, как Леви забывает обо всем, выгибаясь навстречу. Леви чувствует возбуждение Эрвина, прижимается к нему, трется бедром о горячую плоть, покрывая поцелуями его тело. Он, пропустивший через свою постель десятки, сотни мужчин, сейчас отчего-то робеет и не может решиться на большее, и, внезапно, Эрвин берет инициативу в свои руки, откидывается на спину, тянет на себя Леви и обхватывает его член, проводя большим пальцем по головке. Леви не выдерживает, толкается в его руку, почти кричит, но его голос тонет в очередном раскате грома. Рука Эрвина мягко проходится по волосам Леви, и тот воспринимает это как намек, пытаясь спуститься ниже, но Эрвин ловит его за подбородок, отрицательно качая головой и тянет к себе для поцелуя. Леви смущен, он не понимает, что ему делать, потому что Эрвин не дает ему взять инициативу в свои руки, доставить ему удовольствие, в то время как сам старается для него. Каждый стон Леви, каждый жест, неуловимые оттенки в мимике Эрвин ловит с жадным обожанием, стремительно подводя его к краю. Леви уже не замечает ничего вокруг: ни жесткого сена, что царапает колени, ни бушующей за окном непогоды — ничего, кроме потемневших от страсти синих глаз напротив. Леви замирает, открыв рот в беззвучном крике, кончая так, как не кончал никогда в жизни, и падает Эрвину на грудь. Судороги удовольствия прокатываются по его телу, а после наступает блаженная нега. Леви словно перестает существовать, становится невесомым, легким, как эфир, и в этой сладкой, сводящей с ума пустоте есть только звук двух бьющихся в унисон сердец. На душе у Леви так спокойно и хорошо, что он не сразу замечает, что гроза закончилась, и снаружи так же тихо, как у него внутри. — Дождь прошел, — шепчет Эрвин, вырисовывая зигзаги на его спине. Как есть, нагие, с прилипшими к телу травинками, они выходят из сарая и присаживаются на крылечко. Тучи рассеялись, и солнце снова начинает жарить невыносимо. Леви прижимается боком к Эрвину, но не смеет поднять на него глаз и сдавленно спрашивает: — Давно ты догадался? — Признаюсь, не сразу, — как-то грустно смеется в ответ Эрвин, — Я чувствовал в тебе что-то странное и что-то очень знакомое. Но после той поездки верхом у меня не осталось сомнений. У тебя совершенно особенная посадка в седле и свой неповторимый стиль преодолевать препятствия. Я помню его с юности. — С юности? — Да брось, ты же был легендой, гордостью нашего штата. Мы все верили, что ты войдешь в олимпийскую сборную и однажды принесешь стране золото. Почему ты перестал выступать? — У меня была травма, я упал с лошади, — тихо отвечает Леви, воскрешая в памяти тот день. Он соврал Хистории, когда сказал, что после исчезновения Фарлана нашел в себе силы жить дальше. Обычная тренировка перед чемпионатом страны, знакомый маршрут, но он специально ослабил подпруги, все сделал для того, чтобы вылететь из седла и свернуть себе шею. Он был так малодушен, что даже собственное самоубийство готов был выдать за несчастный случай. — Звучит не очень убедительно, — с сомнением протягивает Эрвин, — Что произошло на самом деле? Что-то подсыпали коню, чтобы он тебя сбросил? Подняли барьер, не предупредив? Что? — Нет. Я сам. Я просто хотел, чтобы все закончилось, понимаешь? Эрвин молчит, но в его молчании больше смысла, чем в тысяче и тысяче слов, что когда-то говорили другие. — Я сломал бедро и пару ребер, разбил голову и остался без четырех зубов. Инстинкт выживания обмануть очень сложно, видимо я все-таки сгруппировался в последний момент… но выступать я больше не мог. Не скажу, что я так уж скучаю по соревнованиям — давление со стороны деда было невыносимым. Хотя, не скрою, мне льстит, что ты помнишь мои спортивные достижения. — Шутишь? Я каждое лето ждал августа, чтобы хоть издалека на тебя полюбоваться. Знаешь старый вяз недалеко от вашей левады? Я забирался на него, чтоб посмотреть, как ты тренировался. — Что? — Леви не может поверить в то, что услышал. — Я — твой самый преданный фанат, даже помню твоего первого взрослого мерина — Бадди, серого в белых яблоках. Мне тогда лет двенадцать было, и я почти завидовал тебе, порой представляя себя на твоем месте. — Эрвин, не надо… — Знаю, я просто был глупым мальчишкой, — Эрвин ласково проводит рукой по щеке Леви, отводя спадающую на глаза челку, — Дедуля прав, ты чертовски похож на свою мать. Так, без этой мишуры и маскарада еще сильнее. Вопросы подступают, как тошнота, но Леви давится, захлебывается ими не в силах произнести ни слова, но Эрвин понимает и так: — В ту зиму, когда она сбежала, ей действительно некуда было податься, и она пришла к нам на ферму. Мне было около пяти, моя мать умерла в родах и я был на попечении у бабули, отец с дедом пропадали в полях, а в доме не хватало женских рук. Да и дело не в этом. Мы понимали, каков был глава семейства Аккерман, Кушель нам все рассказала про деспотичного отца, что поднимал на нее руку, про то, что он сосватал ее за какого-то мерзкого богатого старика и продал, точно скотину на убой. Бабушка вела хозяйство, а твоя мать — нянчилась со мной. Я обожал засыпать под ее сказки, перебирая в руках длинные темные косы. Она читала мне жуткие и мрачные стихи на французском, тихим голосом пела грустные баллады и иногда плакала. Я любил ее той самой наивной детской любовью и часто повторял, что вырасту, стану рыцарем и смогу защитить ее от всех драконов и колдунов, что хотят навредить ей. Вот только… вырасти я не успел. Леви чувствует, как со дна души поднимается горькая, жгучая зависть. Всю свою жизнь он мечтал о том, чтобы у него остались хоть какие-то воспоминания о матери: о ее голосе, волосах, мягкости рук, тепле ее объятий… И теперь, слушать о том, что кто-то другой помнил ее, помнил такой, какой она была в его мечтах и фантазиях — было невыносимо. Каждое слово Эрвина резало, как нож, но он не мог не слушать. — Она ушла от нас по весне, — продолжил Эрвин, — Конечно, мне никто ничего не сказал. Я плакал и звал ее каждую ночь, думая, что ее похитили злые духи, те, о которых рассказывала она в своих сказках. А потом в Тэре появился ты… Деревенские судачили днями напролет, и я, хоть и был мал, но понимал уже что к чему. Я пошел в школу, но каждый день после занятий бежал к ограде вашего имения в надежде увидать тебя. Ты был таким серьезным карапузом! Я цеплялся за твое существование как за единственное доказательство того, что Кушель не была моей фантазией, что она действительно существовала на свете, рассказывала мне свои истории и пела жуткие шотландские баллады про маленьких пиктов и вересковой мед… Эрвин внезапно замолкает и тихо начинает насвистывать какой-то смутно знакомый мотив, и все внутри Леви отзывается на него, будто бы он знает, помнит его, где-то очень глубоко в своей памяти. И на мгновение ему кажется, что он слышит голос матери, забытый давным давно, и откуда-то со дна прошлого рождаются слова… — Почему ты не разоблачил меня сразу, как только догадался? — внезапно спрашивает Леви, стоит мелодии затихнуть. — Едва ты появился на нашей ферме: в дорогом костюме, с водителем, деловым предложением, я увидел в тебе твоего деда и меня обуяла такая злость, такая ярость, что, клянусь, я был готов вскинуть то ружье, отомстив и за Кушель, и за того малыша, что рисовал в раскрасках у старого дуба… А Криста… взволновала меня с момента нашего знакомства. Да, я быстро раскусил твою игру, но было уже поздно: я видел в ней того мальчонку, за которым наблюдал украдкой, я видел в ней наследие женщины, заменившей мне мать, и я не мог ненавидеть ее. Просто не мог. — Ты не дурак и наверняка догадываешься, зачем я все это затеял. — Я не продам ферму. Дедуля Эд говорил мне всегда, что земля это единственное, что имеет ценность, единственное, что вечно, за нее стоит бороться, за нее стоит даже умереть. — В вас говорят ирландские корни, — усмехается Леви и тут же мрачнеет, — А я ненавижу Тэру, ненавижу этот особняк, чертовы хлопковые поля, мануфактуру и все, что оставил после себя этот ублюдок. Эрвин утешающе гладит его по спине, спускаясь все ниже, наконец его рука замирает на бедре, и он тихо спрашивает, проводя пальцем по сетке тонких, едва заметных шрамов на белоснежной коже: — Что это? Леви захлебывается воздухом. Никто кроме Фарлана не замечал их, никто и никогда, и Леви почти забыл об этих позорных отметинах. Снова накатывают воспоминания о красной софе, режущим слух свисте прута, чувстве бессилия и унижения. Ему внезапно становится стыдно и мерзко, Леви пытается прикрыться ладонями, съеживается будто в комочек и говорит куда-то в сторону, пряча глаза: — Методы воспитания. — Ох… — выдыхает Эрвин, оплетая его руками, притягивая к себе. Горячие слезы жгут глаза, Леви хочет вырваться, спрятаться, не показывать Эрвину своей слабости, потому что старые, заскорузлые раны отзываются прежней болью. Но тот лишь сцеловывает с его щек горькую влагу и только сильнее прижимает к груди. Ненависть к прошлому, к деду, к самому себе, туманит рассудок, и Леви отбивается от Эрвина изо всех сил. — Не надо! Не трогай меня! Эрвин дергается, как от пощечины, и безвольно роняет руки, уставившись на Леви со смесью горечи и обиды во взгляде. Это совершенно невыносимо. Леви поднимается, не глядя на Эрвина возвращается внутрь, пытаясь отыскать свои вещи. Одежда еще мокрая, мерзко облепляет кожу ледяной влагой и после теплых и нежных объятий кажется совсем отвратительной. Когда он выходит, Эрвин по прежнему сидит на крылечке, задумчиво уставившись на копошащихся в траве муравьев. — Я вовсе не тот мальчик, за которым ты шпионил в детстве. От него давным давно ничего не осталось. Ты не знаешь, какой я на самом деле. Леви уходит, не оборачиваясь, быстрым широким шагом, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Он не видит, как Эрвин провожает его тоскливым взглядом и тихо шепчет вслед: «Ты ошибаешься, Леви…» Мысли путаются, а в груди словно взорвалась граната, мир отступает на второй план, и Леви даже не помнит, как добирается до Тэры, как расседлывает и чистит Фауста, и как оказывается в дедовом кабинете, начиная громить и крушить все вокруг. Он спускает с лестницы ту самую красную софу, пытается вытащить ее во двор, но антикварная мебель жутко тяжелая, и, словно бы предчувствуя свою судьбу, чертова софа цепляется за пороги, пытаясь отсрочить неминуемое. Где-то в оранжерее Леви находит топор. Эта софа для него — символ: его слабости, его малодушия, безмолвный свидетель его унижений и вечное напоминание о прошлом. Он взмахивает топором раз, а потом еще, еще и еще, до тех пор пока от нее не остаются лишь груда щепок да лоскуты красного сукна, что выглядят пятнами крови на зеленой траве. Он возвращается в дом, в комнату Кристы, собирает все платья, косметику, парики купленные про запас и кидает в общую кучу. Находит в гараже канистру бензина и устраивает прошлому погребальный костер. Он стягивает с себя бриджи, поло, отправляя их туда же, и клянется самому себе, что больше никогда в жизни не будет играть в эти игры. Ему больше не нужна ни Лили, ни Криста, теперь, когда он встретил человека, способного разглядеть его под всеми этими масками и увидеть в нем что-то настоящее. Он стоит обнаженный перед огромным чадящим костром и наконец-то чувствует свободу, которой никогда не знал прежде. Леви поднимается в кабинет деда. Это странно, но сейчас, когда он избавился от чертовой софы, тот больше не пугает его. Прежде он не допускал даже мысли о том, чтобы рыться в личных вещах Аккермана, но сейчас его подгоняет веселый азарт. Деда больше нет, он больше не хозяин в этом доме, в его жизни. Знакомые с детства книги на полках, штофы с бурбоном в дальнем углу, портреты предков в золоченых рамах… Леви роется в ящиках, но не находит ничего интересного: счета, бухгалтерские отчеты, выписки… какой-то чек падает на пол, Леви лезет под стол, чтобы поднять его, и больно ударяется головой о выступ под столешницей. Это похоже на потайной ящик. Заинтересованный, он ощупывает его, пытаясь понять, как его открыть, но внезапно со двора раздается рокот мотора и Леви видит знакомый пикап, паркующийся у ограды. Эрвин выходит из машины и уверенным шагом направляется в дом. — Леви! Леви, ты тут? — раздается с лестницы. Сердце предательски екает, и первое, что хочется сделать — выбежать навстречу, обвить руками, спрятаться у Эрвина на груди, но Леви сдерживает этот порыв: — Зачем ты здесь? — За тобой. Прости, я не мог сорваться раньше, там же… — …стадо, Эдвард, я понимаю. В два широких шага Эрвин преодолевает расстояние между ними и заключает Леви в объятия, тот дергается как от электрического разряда, но тут же обмякает, укутанный знакомым запахом. Вся ненависть, ярость, отчаяние, все тает от ласковых прикосновений теплых рук, и Леви уже сам жмется к нему, смелеет и тянется за поцелуем: — Прости меня… но ты правда не знаешь, что я за человек. — Мне кажется, что ты и сам не знаешь. — Это правда. Эрвин отстраняется от него, еще раз оглядываясь вокруг: — Меня всегда пугал ваш дом. Он такой большой и жуткий. В детстве мы с мальчишками рассказывали друг другу страшилки про призрак всадника — первого плантатора О’Хара, что можно увидеть в полнолуние с крыши вашего дома. Но меня пугало в нем не это, а то, сколько боли и страданий видели эти стены. Даже сейчас я чувствую это. — Значит, ты должен понять, почему я хочу избавиться от всего этого, — Леви обводит рукой вокруг, а после смотрит пытливо: — Ты впервые решился войти в дом. В одном ли Закклае было дело? Он ведь всего лишь управляющий. — Ох… — шумно выдыхает Эрвин, присаживаясь на ступеньки главной лестницы, — Ты недооцениваешь Дариуса, но дело не только в нем, ты прав. Чувство вины — вот что не давало мне переступить порог этого дома все это время. Каждый раз, когда я приезжал за тобой, перед глазами снова вставал тот день… — О чем ты говоришь? — Когда твоя мать сбежала, ее искали повсюду, полицейские шныряли там и тут, заглядывали в каждую щель. Я помню, как твой дед появился у нас на пороге, и его фразу брошенную моему отцу: «Помяни мое слово, Смит, я тебя убью, коль узнаю, что ты хоть как-то к этому причастен». Но отец был не из робких, выгнал его с нашей фермы. К весне, когда все более менее улеглось, твоя мать исчезла, потом появился ты, и все потихоньку забыли об этой истории. Все, кроме Закклая. Он все ходил, вынюхивал. А потом… — Эрвин внезапно замолкает и прячет лицо в ладонях, прерывисто вздыхает и продолжает уже куда-то в пол, — А потом он услышал, как я, играя с мальчишками, рассказывал им про прекрасную девушку, которую непременно спасу, когда вырасту. Дариус подошел ко мне, присел на корточки и начал расспрашивать про нее… — Ты был ребенком, дети не умеют врать. — Да, но это не отменяет того, что из-за меня погиб мой отец. — Что? — На следующий день отец не вернулся из полей, а на утро его нашли со вспоротым брюхом. Я знаю, что это сделал Аккерман, помню его угрозы моему отцу в тот день, когда твоя мать исчезла. Помню полицию на нашем участке, помню как мы приехали сюда, в Тэру, в надежде на справедливость, и еще помню, как смотрел на меня Закклай, словно я был его сообщником, соучастником этого преступления. — Но разве полиция что-то нашла? Мне говорили, что виной всему был бешеный бык и причастность моей семьи никто не доказал. — Ты сам-то в это веришь? У вас всегда были деньги, влияние, твой дед легко подкупил полицию и замял это дело. А я так и не признался своему в том, что отец погиб из-за меня. — Господи, Эрвин, нет! Даже если все так, как ты говоришь, ты ни в чем не виноват. Я верю тебе, мой дед был настоящим чудовищем, но, если честно, я никогда не думал, что он способен на убийство… — Я тоже ненавижу это место, ненавижу Закклая, твоего деда, но гораздо больше я ненавижу себя. Слова Эрвина отзываются в сердце глухой болью, Леви кажется чудовищно несправедливым то, что всесильные взрослые бросили ребенка один на один с этим чувством вины, которое он пронес через все эти годы. Собственная жизнь Леви была пропитана ненавистью, он презирал и ненавидел себя за трусость, за то, что так и не посмел пойти против деда и его деспотизма, так и не смог освободиться от него, даже сейчас, когда старик уже гнил в могиле. — Ты сильнее. — тихо говорит Леви, — В отличии от меня, ты не позволил этому чувству разрушить твою жизнь и продолжать разрушать чужие… Завтра я позвоню Зику и скажу, что мы переносим проект, что я так и не получил твоего согласия, без которого строительство невозможно. — Леви, я вовсе не для того рассказал тебе эту историю… — Я просто продам и Тэру, и мануфактуру кому угодно, хоть тому же Йегеру и уеду отсюда, как и планировал… я слишком сильно ненавижу это место. Пусть делает с ней, что хочет. — Ты не останешься, даже если я попрошу? Тебе не обязательно жить в Тэре. — Как ты себе представляешь это, Эрвин? Мы совершенно из разных миров. Я мог бы предложить тебе уехать вместе со мной, но знаю, что ты не сможешь бросить ферму, Эдварда и свою жизнь, как я не смогу остаться… — Я понимаю, — устало выдыхает Эрвин и добавляет — Ты мог бы представить мир, в котором мы могли быть вместе, где и ты, и я нашли бы себя? — Это несложно, если забыть о прошлом. Мы бы отправились куда-нибудь далеко-далеко, в место, которое совсем непохоже на это. Я бы купил нам кусок земли где-нибудь в Аргентине. В Мендосе. Что скажешь насчет Мендосы? — Я не имею ни малейшего понятия, где это, но хорошо, пусть будет Мендоса. — Мы бы выращивали там виноград вместо хлопка. Только представь: закат, зеленые холмы и виноградная лоза до самого горизонта. Маленькая старая винокурня, уютный каменный дом, где в жару всегда прохладно и свежо… Ты бы работал на земле, как привык, я бы разводил лошадей, а вечерами мы бы сидели на веранде с бокалами молодого сладкого вина, слушая тихий голос Мерседес Соса на старом граммофоне. Леви закрывает глаза, всецело отдаваясь сладостным мечтам, воображение рисует ему залитые солнцем виноградники Мендосы, коренастых суровых рабочих опаленных солнцем с плетеными корзинами в руках, увитую плющом каменную стену и Эрвина рядом с ним в этой волшебной сказке… — Мы можем хотя бы на одну ночь представить, что у нас есть будущее? — шепчет Эрвин, потираясь щекой о его макушку. — Только не здесь, — отвечает Леви и, поднимаясь на ноги, тянет за собой Эрвина, — Пойдем. Они выходят во двор, огибают дом и идут вглубь участка, обходя и оранжерею, и конюшню, и маленький сад. Леви останавливается у небольшого домика, почти скрытого от глаз кустарниками и вьюнами, поднимается на цыпочки и шарит рукой вдоль дверного косяка, пока не находит старый щербатый ключ. — Это дом первого управляющего Тэры, деду много раз говорили, что он ветхий и его лучше снести, но он упрямился, как осел. В мое детство тут был летний домик для гостей. — Вот как, — Эрвин выглядит немного удивленным, — Значит тут бывали и мои предки… — О чем ты? — Первый управляющий Тэры женился на одной из девиц Слэттери, а их дочь вышла замуж за Смита, моего прадеда, который погиб в Алжире во вторую мировую. Наши семьи повязаны уже много лет. — Я этого не знал, — улыбается Леви, зажигая тусклый ночник, — Чувствую себя героем шекспировской трагедии. Иди ко мне. И, хотя все маски сорваны, все тайны раскрыты, и оба, не страшась, обнажили друг перед другом свои тайны и свою боль, Леви все равно чувствует легкую дрожь волнения, притягивая к себе Эрвина для поцелуя. Жесткая щетина больно царапает щеки, но Леви все равно, он наконец-то вспоминает, что значит заниматься любовью, не сексом. Леви опрокидывает Эрвина на кровать, поднимая клубы красной пыли и смеется — она тут повсюду. В этот раз он увереннее, настойчивей, и Эрвин сдается под его напором, позволяя делать с собой все. Это не похоже на пылкую, ненасытную первую любовь юности, которую Леви познал с Фарланом, не похоже на мимолетные студенческие романы, неловкие и неуклюжие, здесь нет и тени той порочной, темной и продажной похоти, которой он упивался в объятиях безымянных мужчин в номерах дорогих отелей, как нет и той срывающей башню страсти, что увлекла его в саморазрушительные отношения с Эреном. Это что-то совершенно другое — нежное, чувственное, исполненное какого-то глубокого смысла. Они — словно пазлы мозаики, идеально подходящие друг другу. И когда Леви спускается ниже, скользит языком вдоль розовых сосков, обводит кубики пресса, и наконец обхватывает губами крупную головку уже налитого члена, Эрвин шипит и изгибается навстречу, а Леви чувствует как внизу живота все сводит от желания, и его собственный член предательски дергается в ответ на удовольствие партнера. — Господи… господи… — шепчет Эрвин, комкая в кулаках простыни. Леви чувствует, что Эрвин уже на грани, и точно знает, когда остановиться, резко пережимает основание члена, не дает ему кончить. — Стой-стой-стой. Тш-ш-ш-ш… У меня на тебя большие планы. Эрвин смотрит на него шальными глазами, тянет к себе, впиваясь в его губы голодно и жадно, шепчет заполошено между поцелуями: — Ты нереальный, совершенный… я прежде и не знал, что так бывает. — Что, деревенские девки не берут в рот? — смеется Леви, обвивая руками, — Ах-ха-ха, и, готов поспорить, в задницу тоже не дают. Он облокачивается грудью на Эрвина, оттопыривая зад, облизывает пальцы и начинает растягивать себя, шепча ему на ухо всякие пошлости: — А что насчет парней, Эрвин? Много их у тебя было? — Ни одного, мне вообще не нравятся мужчины, — честно отвечает тот, и Леви внезапно останавливается, показывая глазами на красноречивый стояк: — А это тогда что? — Я сказал, что мне не нравятся мужчины, но мне нравишься ты. Ты это другое, ты — особенный. В тебе есть маскулинная сторона — сильная, суровая, отчаянная, и есть женская — хрупкая, ранимая, нежная. Во всех нас есть, но прежде я не встречал человека, в котором бы так гармонично уживались обе. Находились бы в таком безупречном равновесии. Эти слова Эрвина, как откровение, исполненное величайшего смысла. То, за что Леви ненавидел себя всю свою жизнь, то, что вызывало в нем лишь тошноту отвращения, Эрвин видел прекрасным и совершенным. — Хочу тебя. Хочу, чтобы ты был во мне. Хочу стать с тобой одним целым и никогда не отпускать, — шепчет Леви, ощущая, как внутри все дрожит. Эрвин чуток и осторожен: опрокидывает его на спину, разводя колени, и почти благоговейно прижимает к себе. Леви подается вперед, чувствуя горячую влажную головку у самого входа, и словно раскрывается, впуская Эрвина. Он большой, гораздо больше всех среднестатистических, которых Леви повидал немало на своем веку, но боли отчего-то нет, есть только блаженная прозрачная нега и невероятное чувство наполненности и единения. Эрвин входит до основания и замирает. Мир дрожит и распадается на осколки, потому что это — момент наивысшего блаженства, сама кульминация жизни, прекрасная и острая настолько, что Леви буквально забывает, как дышать. Целовать Эрвина, обнимать Эрвина, чувствовать Эрвина в себе… Леви отдается инстинктам — двигает бедрами навстречу, облепляет руками, ищет его губы, все сливается в единый абсолютный экстаз, и он даже не понимает, когда кончает сам, и когда вслед за ним финиширует Эрвин. Леви совершенно теряет чувство времени и пространства, словно навечно замирая в этом мгновении. Он не помнит, сколько раз они занимались любовью: все сливается в густой, бесконечный морок наслаждения. И, когда уже совершенно обессиленный он сворачивается клубочком у Эрвина подмышкой, слышит его тихий шепот куда-то в макушку: — Если бы только ты остался… Откровенные признания, исполненные нежности, так и рвутся наружу, но губы не слушаются, усталость, приятная и тяжелая сковывает все тело, Леви закрывает глаза, проваливаясь в сладкую дрему, и последняя мысль, которая звенит в ускользающем сознании: «Завтра, я скажу ему завтра».