Обладать и принадлежать

Леви просыпается и в первое мгновение не понимает, где он: вокруг сумрак, только узкие полоски солнца, что пробивается через щели, падают косыми лучами на постель. Он один, и в какой-то момент ему кажется, что Эрвин весь вчерашний вечер привиделся ему в мороке отчаяния и ненависти, которую он пытался спалить на заднем дворе вместе со всеми платьями, париками и чертовой красной софой. Но запах Эрвина все еще тут: терпкого мускуса, конюшни, свежей травы… Леви утыкается носом в подушку, пытаясь поймать ускользающий призрак прошедшей ночи. Он заворачивается в простынь и выходит в сад, вдыхая полной грудью свежий утренний воздух. Закклай, Дот, домашняя прислуга — все возвращаются сегодня, но Леви не хочет их видеть, не хочет объясняться с Дариусом по поводу беспорядка, который учинил он в дедовском кабинете. Он вообще не хочет оставаться в Тэре ни минуты, не хочет, чтобы чудесные воспоминания этой волшебной ночи были связаны с особняком, который он так ненавидит. Леви поднимается наверх, принимает быстрый душ, натягивает джинсы, футболку и пешком идет в сторону трассы, по дороге вызывая такси. Он называет водителю адрес одного из тех маленьких уютных ресторанчиков на окраине, в которые они завозили продукты вместе с Эрвином. Леви располагается на веранде, заказывая себе межконтинентальный завтрак, пренебрегая любимой традицией начинать день с чая. Несмотря на позднее утро, здесь, в этом квартальчике, очень тихо, он — единственный гость. Леви вытаскивает телефон и бесконечно долго пялится в список контактов, прежде чем решиться нажать на вызов. — Господин Йегер? Добрый день. Хотел бы с вами переговорить. — Да, конечно, слушаю, — вежливо отзывается трубка. — Могу я настаивать на личной встрече? Какие у вас планы на ближайшие три дня? Я могу завтра же прилететь в Нью-Йорк. — Я в Атланте. — Великолепно! Я могу подъехать, куда скажете, хоть прямо сейчас. — Мы можем встретиться сейчас, но я вместе с братом, — Зик замолкает, выжидая паузу. — Это будет для вас проблемой? Леви прислушивается к своим ощущениям и понимает, что новость про Эрена совершенно не трогает его. Внутри больше нет ни липкого страха, ни тревоги, ничего. Внезапно ему стало совершенно наплевать на мальчишку и все, что между ними было. — Нет, никаких проблем. Говорите, куда заказать такси. — Мы в центре, недалеко от Олимпик парка, я пришлю смс. — Тогда до встречи. Леви нажимает отбой и откидывается в кресле, запивая кофейную горечь апельсиновым фрешем. Сегодня он поговорит с Йегером, расставит все точки над "i", и избавится, наконец, от Тэры. Машина останавливается у небольшой хипстерской кафешки, расписанной всякими граффити — очень в духе обоих Йегеров. Зика он замечает сразу же: в черной водолазке, джинсах и своих круглых очках он чертовски напоминает первого Бога Кремниевой долины — Джобса. Он встает, чтобы поприветствовать Леви рукопожатием, и кивает на диванчик напротив. — Я думал, вы не один, — едва начинает Леви, как над ухом раздается знакомый голос: — Привет, — Эрен стоит над ним, держа в руках картонный стаканчик с кофе. — Взять тебе что-нибудь? — Нет, спасибо, — отрицательно качает головой Леви и добавляет: — Хорошо выглядишь. Он не врет, мальчишка уже гораздо меньше напоминает того угрюмого мрачного зомби, которого он в последний раз видел. — Ты тоже. — Деревенский воздух идет мне на пользу, — пытается отшутиться Леви, чтобы снять напряжение, когда на помощь приходит Зик: — Господи Аккерман, насколько я понимаю, вы приехали, чтобы поговорить о деле? — Да, я хочу выйти из проекта. — Что ж, я не удивлен, вы с самого начала показали себя не самым надежным партнером, — усмехается Зик, бросая красноречивый взгляд в сторону брата. Леви уязвлен, но в словах Йегеря есть доля истины, и ему приходится проглотить эту шпильку. — Выслушайте меня до конца, — немного раздраженно начинает он. — Вы говорили, что не нуждаетесь в деньгах и от меня ждете лишь одного — подходящего участка. Я готов уступить вам права на Тэру по цене рыночной стоимости. Я так и не смог уговорить этого фермера продать нам землю, это значит, что ваш проект придется урезать вдвое, а это — как раз моя доля. Мне кажется, это будет честно. — Значит, это просто благородный жест? Вы как-то слишком легко сдаетесь, на Аккерманов это не похоже. Где же подводные камни? — Их нет. Просто я не смог выполнить то, что пообещал. — А если я скажу вам, что не все так плохо? Что у нас есть шанс не урезать проект и избавиться от Смита? — О чем вы говорите? — Леви чувствует, как у него холодеет под ребрами. — Благодаря вашим связям и вашему адвокату мы действительно нашли возможность получить эту землю. Парень едва сводит концы с концами, на протяжении последних десяти лет он каждую весну берет ссуду под залог фермы, на посевные работы нужны люди, техника, а денег у него нет. По осени он исправно возвращает все кредиты и как-то перебивается до нового сезона, но с каждым годом ему все сложнее, это видно по динамике выплат. Я уверен, что в конце сентября он опять подаст на программу государственной поддержки сельского хозяйства, но мы уже подсуетились, и, будьте уверены, он не получит ни пенни. Уже к следующей зиме его участок выставят с молотка, и мы легко выкупим его сэкономив себе кучу денег. Если честно, мне кажется этот парень абсолютно чокнутый, раз продолжает держаться за все это, несмотря на те суммы, которые вы ему предлагали. Леви сидит, пытаясь переварить информацию: он подозревал, что дела у Смитов идут не очень, но и представить не мог, что все настолько плохо. Выбираться из одного кредита, чтобы буквально тут же упасть в следующий? Все туже и туже затягивать петлю на своей шее? И ради чего? Горстки теплых воспоминаний? Надуманной семейной гордости? И если раньше, возможно, они не видели другого выхода, то теперь он у них был. Внезапно Леви понимает: он может все изменить. Ферма действительно обречена, Эрвин потеряет ее так или иначе, Зик прав — это только вопрос времени. Он готов оставить Смиту его право на борьбу до последнего, но после он окажется рядом и подставит плечо, и тогда у них появится шанс на будущее… Только сейчас Леви обращает внимание на Эрена, который не сводит с него глаз, и чувствует, как по позвоночнику бегут мурашки от этого взгляда. Он встряхивает головой и берет себя в руки: — Признаться, я удивлен, господин Йегер, что вы рассказали мне все это. Ведь вы могли согласиться на мои условия, выкупить Тэру, после — участок Смитов, и владеть всем пакетом акций. После того, как я проявил себя, это было бы вполне логично. — Вы действительно думаете, что я настолько недальновиден? — мягко смеется Зик. — Я заинтересован в нашем партнерстве и долговременном сотрудничестве. Умалчивать — то же, что и лгать, а правда рано или поздно обязательно всплывет наружу. Нашему проекту нужны ваши связи, влияние, нужна ваша поддержка. — Звучит убедительно, — Леви внезапно замолкает, потому что улавливает в собственном голосе интонации деда. План Зика хорош — Эрвин останется ни с чем, и Леви будет единственным человеком, на чью помощь он сможет рассчитывать, вот только… будет ли счастлив Эрвин рядом с ним, когда узнает правду? Леви вспоминает, с каким жаром, с какой любовью тот отзывался о родных местах, и лишить его этого, значит разбить ему сердце. Нет, не такого будущего он хочет для них обоих, и потому внезапно даже для самого себя спрашивает, — Вы уверены, что у Смита нет ни единого шанса? — Даже если ему каким-то чудом удастся выкрутиться в этом сезоне, в новом году он вряд ли получит ссуду в том же объеме, — пожимает плечами Зик. — Если только ему на голову не свалятся миллионы. — Я все же готов уступить вам свою долю, оставив себе пять-семь процентов в качестве гаранта, что буду заинтересован в делах компании и вы сможете воспользоваться моими связями. С одним условием — вы оставите Смитов в покое. Они получат ссуду ближайшей весной, а если нет, я сам готов субсидировать их. Зик выглядит удивленным, прокашливается и спрашивает: — Могу я узнать, с чем связана такая резкая смена курса? — Эта ферма — единственное место, которое обеспечивает работой местных бедняков, избавившись от нее, мы увеличим количество маргиналов в этом районе. Я не хочу, чтобы наши солнечные батареи разбирали на металлолом каждую неделю. Я посчитал, вы только выигрываете от моего предложения, все восемьсот акров земли уйдут вам по договору купли-продажи, вы будете значиться основным инвестором и управлять компанией. Идет? — Вы не перестаете меня удивлять, господин Аккерман, но это ваши деньги и, конечно, я не буду настаивать, если это окончательное решение. — Оно окончательное. Через полторы недели начинается ежегодная сессия совета директоров «Рейсс&Аккерман», до конца октября я буду в Нью-Йорке. Мы можем подписать все бумаги. Позвоните моему адвокату — он назначит вам встречу. — Непременно, — улыбается Зик. — Тогда до встречи? — Я провожу тебя, Леви, — внезапно подрывается молчавший все это время Эрен, и Зик заметно напрягается, поднимаясь следом, но Леви останавливает его жестом: — Все в порядке. Они выходят на улицу, и Эрен облокачивается на витрину, пряча руки в карманах. — Ты спал с ним, — констатирует он. — Что? — Ты спал с этим фермером, поэтому готов похерить проект моего брата и просрать миллионы долларов. Не думал, что в Джорджии настолько дорогие шлюхи. Неужели он так хорош? — Эрен, ты бредишь. Леви удивлен собственной реакции, он не чувствует гнева на мальчишку, одну лишь горькую досаду, потому что в сущности он прав. Его решение влетит ему в копеечку, но он не хочет уподобляться собственному деду, распоряжаясь чужими судьбами и не считаясь с чувствами других людей. — Как ты мог променять меня на какого-то убогого реднека, который наверняка и пары слов связать не может? — Нет. Эрен, я ушел от тебя не к кому-то. Я ушел от тебя потому, что эти отношения не нужны ни тебе, ни мне. — Неправда! — Эрен, хватает Леви за футболку, притягивая к себе. — Дай мне еще один шанс, слышишь? Я хожу к терапевту, я работаю над собой, все будет по-другому, обещаю! — Я вижу, — спокойно замечает Леви, разжимая его пальцы. — Не устраивай сцен и возвращайся к брату. — Ты еще пожалеешь об этом, — выплевывает Эрен ему в лицо, резко разворачивается и уходит прочь. Леви провожает его взглядом, чувствуя легкую дрожь омерзения, но не к мальчишке, а к самому себе, что когда-то позволил всему этому зайти так далеко. И, все же, на душе у него совершенно спокойно, он знает, что принял правильное решение. Деньги не сделали его счастливым, по-настоящему счастливым его сделала эта неделя рядом с Эрвином, и он был готов расстаться хоть со всеми своими миллионами ради него. Теперь, когда Леви решил главную проблему и договорился с Зиком, нужно было уладить дела в Тэре — рассчитать прислугу, сделать опись мебели, связаться с аукционами, подготовиться к отъезду в Нью-Йорк и… попрощаться с Эрвином. Да, пусть у них не будет никакого общего будущего, но знать, что Эрвин где-то есть, пасет своих коров, рассекает по полям под дурацкое кантри — это уже много. Первое, что видит Леви, подъезжая к Тэре — старый Линкольн, значит Дот уже привез Закклая. Жизнь в доме снова кипит, входя в привычное русло. Подросший за неделю газон вновь аккуратно подстрижен, а о вчерашней огненной вакхании напоминает только темное пятно на пожелтевшей траве — садовник все убрал и вычистил. Дариус встречает его на пороге, как и всегда: — Добрый вечер, господин Аккерман, вы хорошо провели время? — привычно-высокомерно спрашивает он. После рассказа Эрвина Леви не может как прежде относиться к старому слуге и, если прежде он хотел пощадить чувства старика, то теперь ему на них совершенно наплевать, и он заявляет практически сразу: — Имение будет продано. Большую часть мебели я хочу выставить с аукциона. Мне будет нужна ваша помощь в инвентаризации, Дариус. — Но, сэр, это все семейные реликвии, ваши предки годами… — Я все это знаю и без вас. Мне не нужны ваши советы. Кухарку и садовника можете рассчитать уже завтра. Конюх и горничные пусть остаются до моего отъезда. Вам ясно? — Разумеется, сэр. Закклай взбешен, а еще он в ужасе, но Леви это приносит странное удовлетворение. Он принимает душ и валится в подушки, думая о том, что тянул с продажей Тэры слишком долго, и вот теперь, наконец-то ощущает эту оглушающую свободу, о которой мечтал всю свою жизнь. Из Пенсильвании приезжают лучшие оценщики антиквариата, помогая составить Леви каталог, целыми днями по дому снуют люди, и этот совет директоров, так не вовремя, Рейсс засыпает его емейлами с отчетами, которые необходимо изучить, чтобы подготовиться к встрече. У Леви совсем не остается времени на себя. Он договаривается с муниципалитетом, что лошадей заберут для нужд конной полиции, составляет бесконечные списки антикварной мебели, которую он был хотел передать в фонд сохранения истории конфедерации вместе с дурацкими портретами предков — пусть пылятся в каких-нибудь музеях, не здесь. Себе он оставляет только гравюры Дюрера, как невероятно дорогую инвестицию прадеда, да портрет Скарлетт. Он огромный, у Леви совершенно нет идей, куда его девать, но почему-то именно с ним он не в силах расстаться. Вещи забирают частями, во дворе все время слышен стук молотка — то заколачивают огромные ящики с венскими стульями, дубовыми тумбами и трюмо. День ото дня дом становится все более пустым, а сердце Леви — все легче. Последним Леви разгребает дедов кабинет, собирает старые амбарные книги, чтобы сжечь их, и внезапно вспоминает о странном ящике, который нашел в тот день, когда к нему нагрянул Эрвин. Леви шарит рукой под столешницей, пытаясь отыскать какую-то кнопку, секрет, которая откроет заветную тайну, но ничего. Тогда он просто берет нож для бумаги и залезает под стол, выбивая днище. Ему в руки падает ворох бумаг, перевязанных черной лентой. Он садится, раскладывает их перед собой и начинает изучать. Это письма, письма почти пятидесятилетней давности, адресованные его деду, и все они написаны одинаковым угловатым почерком, хорошо знакомым Леви. Почерком человека, который каждый месяц выписывал ему чеки с дивидендами компании. О, если бы ты знал, сколько бумаги я извел, пытаясь написать тебе это письмо. Я знал с самого начала, что рано или поздно это произойдет, но ты даже не представляешь, какую боль принесла мне новость о твоей скорой женитьбе. Надеюсь, что твоя избранница — хорошая девушка, и она сможет составить твое счастье. Прости, но я никак не могу отделаться от мысли, что если бы я родился не мужчиной, как проще было бы все для меня, для нас. Уверен, твой отец был бы только рад получить такую невестку, а мой ссался бы от счастья вместо того, чтобы сватать мне бесконечных Сьюзи и Джеки, которых я даже не различаю меж собой. Я сказал отцу, что не собираюсь жениться никогда, что никогда никого не смогу полюбить и хочу всю свою жизнь посвятить компании. Он убеждал меня в том, что семья это прекрасно, пообещал даже не вмешиваться в мои дела и принять любую девушку, что я приведу в дом. Вот только вся проблема в том, что единственный человек которого я хотел бы видеть рядом — ты. Пожалуйста, не держи на меня зла, но я не приеду на ваше торжество, для меня это слишком невыносимо. Свадебные подарки я пришлю почтой, видел в списках столовый набор от Тиффани, и еще кое-что особенное, специально для тебя. Пообещай мне, что не повезешь ее на Корсику никогда, пусть это будет только нашим местом. Все, не могу больше писать, слезы стелят мне глаза. Всегда твой, У. 1965. Леви осторожно проводит пальцами по бумаге, в некоторых местах она бугрится, а чернила расплылись, словно кто-то и правда проливал слезы над письмом. Нервный смех подкатывает точно икота, и Леви громко смеется, хохот рвет его на части, это — настоящая истерика. Его чопорный, консервативный и гомофобный дед, который всю жизнь ненавидел все, что хоть немного выходило за пределы нормы? Нет, в это невозможно было поверить. «Педики», «говномесы», «ублюдочные выродки» — так он их называл. И вот теперь перед Леви лежали неоспоримые доказательства того, что его дед был одним из них. — Мастер Леви, с вами все в порядке? — раздается за дверью голос Закклая. — Все… хо… ро… шо… — пытаясь унять смех, отвечает Леви. — Иди. С трудом отсмеявшись, Леви наливает себе бурбона и возвращается к письмам: 1968, 1969, 1970 — рождение Кушель, 1972, 1973 и дальше, дальше, дальше… Эмоциональные признания, горькие сожаления, нежные воспоминания о редких встречах и даже сцены ревности. Леви поражен глубинами этой любовной драмы, что открывалась перед ним: целая жизнь на бумаге. Он пытается представить себе ответы на эти послания, исполненные таких глубоких чувств и никак не может. Образ деда, жестокого и категоричного, никак не вязался с человеком, которому могли быть адресованы столь проникновенные слова. Но его многолетняя дружба с Ури Рейссом говорила об обратном, и Леви продолжает читать, пытаясь, наконец, понять, кто столько лет скрывался за личиной бессердечного ублюдка, которым он всегда считал своего деда. Мой милый друг, если бы ты знал, как я благодарен тебе за то, что ты сделал для нашей семьи. Не знаю, к кому тебе пришлось обратиться, но все обвинения с Рода сняты, дело обещали закрыть до конца весны. Отец в ярости, и клянется лишить его наследства. Теперь можно быть уверенными, что я встану во главе компании. Род потерял последний кредит доверия родителей. Все прошло даже лучше, чем мы с тобой планировали: Ева мертва и уже никому не расскажет о том, что видела в Майями, Род получил то, что заслуживал, ну а у нас с тобой появится шанс объединить наши капиталы, а, значит, и повод видеться чаще. Обнимаю тебя. Твой У. 1984 Леви чувствует, как дрожат руки. История почти тридцатилетней давности, которую в стенах этого дома всегда обсуждали шепотом: смерть первой леди Рейсс при странных и загадочных обстоятельствах. Неужели его дед приложил к этому руку? И что такого могла увидеть Ева Рейсс? Леви отпивает бурбон и вновь погружается в чтение. Меня пугает твоя одержимость идеей общего наследника, мой дорогой. Я слишком много лет потратил на то, чтобы убедить своего отца в том, что не заинтересован в браке, и вот теперь мне приходится убеждать в этом тебя. Мое сердце принадлежит только одному человеку, и я не готов делить свою жизнь с кем-то еще. Я и так достаточно лгал и скрывался, чтобы опять обманывать и делать несчастным других людей. Твое предложение отдать за меня Кушель — просто безумно, она мне как дочь, и совсем еще дитя! Поверь, я вовсе не страдаю от своего выбора, во мне нет мечты об отцовстве. У меня подрастают чудесные племянники, я их люблю всей душой, но класть на алтарь нашего тщеславия душу невинной девочки — просто ужасно. Я знаю твою страстную натуру, знаю, что если ты вбил себе что-то в голову, то даже черт тебя не остановит, но прошу, умоляю, подумай о своем ребенке. Взываю к твоему благоразумию. Твой У. 1985 Что ты натворил?! Это же безумие, форменное безумие! Как ты мог сосватать свою дочь за Рода? Особенно после того, что случилось с бедной Евой? Зачем, зачем ты приехал к нашему отцу, даже не поговорив со мной? Я бы смог разубедить тебя, нашел бы нужные слова, чтобы ты не совершал этой роковой ошибки! Я не хочу и не буду к этому причастен. Как бы сильны не были мои чувства к тебе, твой поступок за гранью добра и зла. Я чувствую — это обернется катастрофой. Еще не поздно все исправить, я поговорю с Родом, объясню ему, я даже готов открыться, если это поможет, но не делай этого, заклинаю. Пожалуйста, приезжай к нам в Нью-Йорк, мы обсудим это всей семьей. Твой У. 1986 Последнее письмо. На этом многолетняя переписка обрывается, дальше только измятые больничные листы — какие-то анализы, Леви разворачивает их и чувствует, как внутри все холодеет: «ДНК-тест на отцовство», в одной графе его имя «Л. Аккерман», а в другой «Д. Смит».