Из трёх слов

      Предел — это граница, крайняя степень чего-нибудь. Чонгук сегодня вечером на пределе — и его одиночество переполнено тенями и творениями, принадлежащими ему одному. Он концентрируется на самых важных вещах: знак «стоп», пешеходный переход, двойная сплошная. Не слышит музыки, играющей в салоне, не видит взгляда, каким на него смотрят. Он включает дворники за секунду до того, как начинается дождь. Очистить ветровое стекло от влаги и среди всех мыслей увидеть самые необходимые. Запачканная кровью футболка неприятно льнёт к коже, царапает. Чонгук останавливает машину около своего дома. Убирает руки от руля и только тогда поворачивается к Тэхёну. Тэхён в коричневых брюках и белой безразмерной футболке. Руки лежат на коленях, как у хорошего мальчика. Он откидывается на кресле и, поймав взгляд Чонгука, пытается улыбнуться. — Сильно больно было? — спрашивает тихо и хмурится, потому что Чонгук на улыбку не отвечает. Только смотрит. Такие глаза бывают у детей, когда корабль врезается в айсберг, а им поют колыбельную перед сном. Таким взглядом смотрят, когда провожают на поезд. А он идёт в Севастополь как раз на двадцать второе июня. — Я хотел бы остаться с тобой, — говорит Чонгук, и слышит, как перехватывает дыхание. Противно и горько, потому что приходится говорить «но». Оно повисает между двумя людьми и нарушает равновесие на чаше весов. А иногда и ломает их. — Но не могу, — Чонгук кусает губы и шмыгает носом. Больно. — Ты замечательный, Тэ. И я хочу рассказать тебе… Ты заслуживаешь знать. Тэхён трёт глаза. Сердце сжимается от меланхолии и любви. От смеси из чёрной желчи и крови. Если у любви есть лицо, оно — кровавое месиво. — Помнишь мой шрам? — Глупый вопрос, Чонгук. Тэхён его на ощупь и на вкус. — Мне было двенадцать. Начались первые осенние дожди. Ещё не холодные, но уже притворные. Я читал у себя в комнате, когда папа позвал меня. В комнате горела лампа. Если не хочешь испортить зрение, включай, когда читаешь. У отца чёрные как смоль волосы и нежная улыбка. Такая же, как и у тебя, Чонгук, – то и дело повторяла мама. Он выключил лампу и позвал ребёнка с собой. — Сказал, что хочет что-то мне показать. Я не хотел идти, мне хотелось дочитать книжку и перейти к мультикам. Отец был напряжённым последние дни и не стремился разговаривать со мной или мамой. — Чонгук тяжело сглатывает. — Он разрешил мне занять переднее сиденье. Тогда-то и можно было о чём-нибудь догадаться, но я только радовался и предвкушал поездку. Тэхён сжимает края футболки в руках. — Он не справился с управлением. — Чонгук стирает капли, текущие по щеке, — Это по официальной версии. Но на самом деле, он хотел умереть, — голос непроизвольно повышается, — Умереть, Тэхён. И взял меня с собой. — Как ты узнал? — все недомолвки и грубости, точки зрения и выбранные слова вдруг складываются в чёткий образ. — Он не оставил записки, но вёл дневник. Но я и без него знал, что прав. Пока мы ехали, он не сказал мне ни слова. И я всё думал, насколько он был уверен, что мне надо с ним. Что я из себя такого представляю, что лучше бы с этим не жить? — Чонгук, ты не … — Не какой? Не что? Тэхён многое может сказать, но правильное ли? — Ты не виноват, — говорит всё же он. Чонгук качает головой. — Это ещё не всё. В носу больно, потому что слёзы по израненной слизистой. Обжигают и блокируют дыхание. — Он не смог забрать меня с собой, но кое-что у меня всё-таки украл, — резкий вдох, — Я не могу иметь детей, Тэхён. Мальчик — медленное теченье, пальцы узкие, бровь дугой. Его бы обнять и ладонями всю кожу обвести. Переизбыток боли, нехватка любви. — Я хочу тебя, — говорит Тэхён. Наконец-то, способен на верные слова, — Хочу не ради одной ночи. И не ради ста. И не ради тысячи и одной. Хочу на все ночи. — Ты не слышал, что я только что сказал? — слёз не осталось. Только слабость, но такая, когда хочется сказать: «я сделал всё, что мог». — Я слышу тебя. А ты меня? — Тэхён тянется руками, и Чонгук впервые за всё время их отталкивает. Отказывается сам, чтобы потом не отказались от него. — Чонгук, я люблю тебя, а не твою способность к детопроизводству, — он не успевает сказать больше. — Заткнись! Чонгук обхватывает голову руками, дрожит и выдавливает смешок. — И всё-таки ты оправдываешь звание твердолобого спортсмена, раз ничего не понял. Я не гожусь для твоей любви. У меня в перспективе одиночество и медленное сумасшествие, — он стучит себе по виску, — Они говорят, дело времени, когда и у меня съедет крыша. — Не решай за меня. Я сам выбираю, кого мне любить. — Вот и выбери кого-нибудь нормального. — Мне нужен ты, — Тэхён гонит отчаяние, собирающееся в уголках губ, — То, что с тобой произошло, ужасно, но это не определяет тебя. — Правда? — Чонгук откидывается на сидении. Слаб даже физически, — Тогда почему я такой? — Какой такой? Чудесный? Добрый? Умный? Привлекательный? О чём именно ты говоришь? Чонгук улыбается. И эта пластмассовая улыбка – увечье, которое он сам себе нанёс. Пауза длится и растекается как круги на воде. — Разве тебе не кажется, что мой отец знал обо мне что-то, неизвестное даже мне самому? Что-то ужасное. Иначе, зачем ему так поступать? — вероятно, этот вопрос будет мучить до конца жизни. — Я не знаю, — Тэхён тянется и кладёт руку на колено. Чонгук закрывает глаза и не убирает её, — Знаю только, что он ошибался. Ты не виноват в том, что он сделал. Ты всего лишь мальчик, который выжил. Чонгук кладёт свою руку сверху. — Спасибо, — шепчет. Лучше слов ему никогда не говорили. И то, что он ни в чём не виноват, Чонгук слышит впервые. А ведь именно это сломало бы стену между ним и матерью, если бы она только произнесла. — Я всё равно не могу остаться. — Ты меня любишь, — говорит Тэхён, а Чонгук поворачивается к нему всем корпусом. Не люблю. Не люблю. Не люблю. — Знаешь, жители острова Гельголанд не желают друг другу приятной ночи или сладких снов. Они желают спокойного сердца. Чонгук оставляет поцелуй на тыльной стороне ладони. Выходит из машины и медленно бредёт домой. Как пес, всегда ходивший на поводке, а теперь не знающий, как двигаться без него. Белая машина остаётся на месте, пока Чонгук уходит. И пока он поднимается. И стоит ещё долгое время. Жаль, оно не восстанавливает то, что люди утратили. Но благо, что есть слова. Слова, выскочившие из своих гнёзд, изувеченные чужие слова, определяющие мгновения или века. Тэхён нашёл верные и произнёс вслух.