Бессонница

Бессонница.

Олег не спит уже год. По ночам он лежит и слушает, как от пустынного ветра хлопает плохо натянутая палатка. Пялит воспалëнные сухие глаза в темноту. Спать нельзя, нельзя засыпать, Олег. Олег, Олег, Олег... Чёрная птица железным клювом настойчиво долбит в мозг, выклëвывает, выедает остатки тепла, чувств, воспоминаний. «Олег, мне холодно, можно я к тебе?» «Олег, посмотри, я тут нарисовал...» «Олег, они меня и пальцем не тронули, клянусь». Олег не может нормально спать — спать нельзя. Днём — взрывы, горящие дома, перекошенные страхом и ненавистью лица людей, отрезанные головы, автоматные очереди и жар: нечеловеческий, выжигающий жар пустыни, которая ночью превращается в холодную, стылую могилу. А по ночам ещё хуже, страшнее. Потому что сны. И в них тоже полыхает — пламя пострашнее: пожаром охвачена белая подушка, на ней костёр рыжих волос, подожжëнных утренним солнцем, который ни потушить, ни унять, ни затоптать сапогами... Во сне Олег погружает огрубевшие пальцы в это золото, медь, огонь, черпает полную горсть, жадно хватает и держит. Его трясёт. Дрожит и худое тело под ним, они делят эту дрожь на двоих, и не ясно, чья же она на самом деле. Олег неторопливо проводит большим пальцем вдоль выступающих позвонков, сверху вниз, начиная с самого любимого местечка, там, на затылке, где волосы — как нежный апельсиновый пух. Проводит вниз, вдоль позвоночника, и гладит ямочки на пояснице, влажно блестящие от пота, скользит — теперь уже губами, прокладывая дорожку из невесомых поцелуев вдоль позвоночника вверх, — и зарывается всем лицом в этот огонь, окунается и сам горит в нём, услышав слабый стон в ответ на ласку. Мальчик — Неопалимая Купина. Мальчик — Божье посещение. «Господи, а ведь он...» Нет, не пыльная буря за окном, а вьюга. Злющая, ледяная, смертельная питерская вьюга-ведьма, сука, злая мачеха, паскудная воспиталка. Забытая форточка дребезжит, хлопает открытой створкой. Пахнет сиропом от кашля, в комнате душно и темно. Тело под ним скользкое от пота и дрожит натянутой струной, им жарко и страшно. Страшно сорваться. Он ласково гладит Серёжу по спине, по выступающим рёбрам и шепчет что-то бессмысленное, успокаивающее. Олег не спит, ночами смотрит в темноту и кусает, кусает себе руки до мяса, остаются следы зубов, шрамы. Олег словно волк («Ты мой Волче!»), что хочет отгрызть себе лапу, попавшую в капкан, потому что больно, больно... Больно так, что если опять увидит его во сне — точно пустит себе пулю в лоб. И Олег не спит... Уже почти год, как Олег Волков работает под прикрытием. Джабхат-ан-Нусра. Самая агрессивная и быстрорастущая группировка в Сирии. Договор он тогда подписал не глядя. Служба есть служба. «Ему сказали, что ты умер». И это правда. Олег Волков и правда умер, он за тысячи километров, в лагере под Дамаском, у него другое — мусульманское — имя, он давно уже не чувствует себя живым — с тех пор, как... «А ведь и было-то у них...» Он от силы допустил Олега до своего тела раза два, позволил... даже не так: сам просил. Один раз вусмерть пьяный, и Олег потом бережно держал его голову над унитазом, вёл в комнату, спать укладывал, закрывал, защищал ото всех. От всего мира. И ещё тогда — второй — в горячке болезни, в температурном бреду. Просил, умолял: Олег, пожалуйста, давай сейчас, мне страшно, меня совсем не лечат, вдруг я умру и мы никогда уже... Позже Олег говорил медсестре, настаивал. Он кашляет, Людмила Иванна, послушайте его, посмотрите, он сам ведь гордый, не попросит. Да, я слышал, нет, вы не понимаете: он как-то не так кашляет, не как обычно, там будто кто-то скребëтся изнутри, царапает...Никто не понимал. Посмеялись. А сделали снимок: затемнение в лёгких. Тубдиспансер на месяц. Олег чуть не умер от тоски тогда. Приказано забыть. Забыть имя. Его. Новая жизнь, правдивая легенда, отрезанный ломоть. Но бессонные видения переплетаются арабской вязью, как суры Корана, и опять ломкий голос медной проволокой вьëтся: — Олеж, береги мои книги, пожалуйста, пока я в больнице, чтобы до них не добрались. Олег берëг: книги, блокноты, альбомы по искусству, подобранного воронёнка, ворох рисунков и тоненькие книжки по программированию. И его самого. Защищал, спасал, вытаскивал, поддерживал, заступался, прикрывал, оправдывал, кормил, воровал ради него груши с кухни. Серёжа любит груши. Серёжа. Серый... «Какой же ты Серый? Ты ведь рыжий!» Стук клавиш, запах паяльной лампы, шорох книжных страниц, синий взгляд искоса, осторожные босые шаги по комнате ночью, когда он втихаря пробирался к Олегу в постель: Олег умел прогонять кошмары. Серёжа без конца обнимал себя одной рукой, постоянно мëрз, смотрел исподлобья. Первые годы не мог смотреть в глаза. Совсем не мог. Потом научился. Всему: долгим взглядам, быстрым объятиям украдкой (пока воспиталка не пришла), скользящим поцелуям (нельзя, нельзя, дверь закрой, тише!) торопливой взаимной дрочке в душе, научился плакать в голос, не стесняясь, научился драться (Олег сам его научил!), выплëскивать злость, мстить обидчикам, не держать чувства в себе. Стал сильнее. Двери в комнаты в детдоме никогда не закрывались, но дважды, только дважды Олег на свой страх и риск задвинул их тумбочкой. Потому что никому никому никому нельзя видеть и слышать то, что принадлежит только двоим. Наутро Серёжа ничего не помнил. А может, делал вид? Они так и не поговорили об этом. Да и нужен ли был этот разговор? И здесь, уже в Сирии, сидя в яме, когда его «проверяли» под пытками, он не выдал себя. Его. Их. Не сказал ни единого слова. Отгородил в душе эти воспоминания колючей проволокой под током и сторожевые вышки поставил: «Не вспоминать 23 декабря 2007-го». Ему сказали, что Олег умер. Что его нет. Похоронку прислали: небрежно начëрканный листок с оскорбительно красной, размазанной, как помада по лицу шлюхи, печатью: ПОГИБ. Мальчику-сироте в стеклянной башне уже двадцать восемь. Мальчик владеет миром. Олег ему больше не нужен. Олег пьёт (харам, но после полуночного намаза все закрывают на это глаза), курит терпкий, вонючий кальян, даже в бреду говорит только на арабском и убивает людей за деньги. Олегу нужно добраться до лидера террористов, имени которого никто не знает. Олег выглядит на сорок в свои двадцать восемь. У него огромная страшная борода, а глаза — ещё страшнее. Олег весь в шрамах и ожогах. Олег ненавидит всех. Всех, кроме... Нет. Не думать о нём. Закинуться снотворным, чтобы поспать хотя бы пару часов, а в пять уже Аль-фаджр — утренний намаз. Бисмил-ляяхи ррахмаани ррахиим... Олег пять раз в день аккуратно расстилает коврик, читает чужие молитвы, кладёт поклоны, но Аллах немилостив к нему, Аллах позволил ему попасть в капкан и заставляет убивать невинных. Олег никогда осознанно не брался за чернуху, хоть в спецназе и приходилось делать всякое. Олегу нравилось охранять, защищать, спасать, обеспечивать безопасность. С чего же всё началось? С той проклятой ссоры, конечно. Перед отъездом они впервые поругались, нелепо и страшно. — Отвали от меня, Волков, ты мне не нянька, понял? Белое от ярости худое лицо совсем близко: пряди рыжих волос липнут к щекам, губы сжаты в жëсткую линию. За все годы Олег никогда не видел его таким. — Мне уже не тринадцать, меня не надо защищать. Меня душит твоя опека, Олег! Красные пятна цветут на белой груди в вырезе рубашки. Сергей впервые кричит на Олега и, вцепившись в волосы, нервно ходит кругами по комнате своего роскошного особняка. — Город тонет в беззаконии, захлëбывается в преступности, я не могу на это смотреть. Это же не люди, Олег! Эти богачи, паразиты, охреневшие от вседозволенности, почему их зло должно остаться безнаказанным? Кто воздаст им, если не я? Плевать, если меня поймают —я не могу больше на это смотреть, слышишь? Как умирает мой город, НАШ город, как Петербург, будто труп огромного животного, по кускам растаскивают хищники! Я последняя надежда этого города! У меня есть связи! Ресурсы! Деньги! У меня гениальный план, чёрт побери! Белое, искажëнное злобой лицо совсем близко, на расстоянии почти-поцелуя, но вместо него длинный палец с идеальным ногтем утыкается ему в грудь: — Если не хочешь помогать мне — отойди и не мешай, ты понял меня? Я справлюсь и без тебя. Ты мне не нужен! — почти прорычал голос над ухом. Олег молча ушёл тогда. Взял первое же задание, ввязался в самую нелепую авантюру. Хотелось адреналина. Чтобы забыться, чтобы подальше от слов, что звенели в ушах. Он не нужен. Он не смог его остановить. Остановить это безумие. Эти слова разрушили что-то в нём, что-то, всегда, с самого детства питавшее, дававшее ему силы. Серёжа приходил потом, умолял не лететь в Дамаск, отказаться. Прости я вспылил не знаю что на меня нашло мы же друзья Олег у меня никого нет и не было кроме тебя прости прости я виноват не переживу если с тобой там что-то случится я не смогу без тебя совсем я не вывезу Олег ты нужен мне слышишь нужен нужен... Поздно. Как ныне сбирается вещий Олег... На аэродроме они сжимали друг друга так крепко, что чуть не задохнулись в объятиях. И тогда он хотел сказать... Поздно, слишком поздно. «Ему сказали, что ты умер». Но словно прохладный ветер из ниоткуда из той незакрытой форточки из прошлого из той далёкой морозной ночи в голове снежной кутерьмой замельтешили слова, торопливо засоставлялись в строчки. Аж пальцы закололо. Стихи? Нужно записать чёрт где бумага в рюкзаке листовки с воззваниями на арабском с угрозами смерти правительству и всем неверным, но Аллах с ними — скорее перевернуть на белое — на обороте есть место, Олег схватил карандаш — и строки заскользили по бумаге, неуклюжими птенцами выкарабкиваясь из-под заскорузлых пальцев: «Смерти нет. Она не в счёт. Я лишь ускользнул в соседнюю комнату. Ничего не случилось. Всё остаётся в точности прежним. Я есть я, ты есть ты, и былое житьё в нежной дружбе — нетронуто и неизменно. Кем мы были друг для друга — тем и остались. ...Шум мотора, бреханье собак, далёкие автоматные очереди, но Олег не здесь — уже далеко, скорее успеть записать, вырвать выплеснуть из себя хоть на несколько минут отсюда прочь... Чтобы он узнал, чтобы понял. Называй меня прежним знакомым именем, Говори обо мне так же легко, как и раньше. ... Смейся, как мы всегда смеялись над шуточками, которые оба любили. Играй, улыбайся, думай обо мне, молись за меня. ...Жизнь значит всё то, что значила всегда. Она такая, какой была. Существует абсолютная непрерывность. Что эта смерть? Лишь незначительный случай. Если с глаз я долой — то почему вон из сердца? Я только и делаю, что жду тебя, где-то очень близко, совсем рядом. Фонарик телефона слепит режет глаза словно песком присыпало как тем мертвецам в пустыне ком в горле листок ходит ходуном ещё раз перечитать запомнить и всё... Скорее... Олег нащупал дешёвую пластиковую зажигалку в кармане, торопливо скомкал листок и привычно крутанул колёсико. Пламя выскочило, напало, принялось радостно жрать буквы, потрескивая от удовольствия. Рукотворный огненный цветок, Серёже бы понравился: он всегда к огню тянулся, огонь его завораживал. Пальцы обожгло — Волков этого даже не заметил. Привык к боли, эта маленькая боль — капля в море, песчинка в пустыне огромной, нескончаемой... Он свыкся, стерпелся с ней. Теперь снотворное. Олег протянул руку, выдавил из блистера таблетку — блистер неприятно, громко зашуршал, — наощупь ткнулся иссохшими губами в стакан. Вода тепловатая, с тошнотворным привкусом бензина, с водой в пустыне беда. На соседней койке у стены сосед заворочался во сне, вскинулся, залопотал гортанным голосом что-то невнятное. Скорее проглотить — и в забытьë. Всё хорошо. Ничего не болит, ничто не потеряно. Один краткий миг — и всё будет, как раньше.Они обязательно встретятся. Олег знал, ведал, нутром своим волчьим-звериным чуял: свидятся они с Серëжей. Сомкнулись веки — как тëмная вода над головой. Как посмеёмся мы над горечью разлуки, когда встретимся вновь! Олег улыбался во сне.